Его отвезли в крепость Химмельборга, самую знаменитую тюрьму Кьертании.
Кадела, названная так одним из древних владетелей в честь сестры, – странный подарочек, что ни говори – напоминала издалека лёгкий обрывок сажи, прилипший к безупречно белым снегам. Каделу построили на самой границе между обширными пригородами Химмельборга и Стужей. Рядом с ней всегда было холодно, и охранники ходили в чёрных и белых шубах до самых пят, напоминая недобрых нахохлившихся птиц.
Чудовищная работа – Эрик бы на такую ни за что не согласился.
Его и его сопровождающих подняли на вершину горы на лебёдке, которую вращали сотни проворных лап васок. С высоты Стром смотрел на город, уплывавший от него всё дальше и дальше.
Отсюда Химмельборг выглядел таким крошечным – будто поле для игры в тавлы, расчерченное на квадраты. Зелёный в середине – дворцовый парк. Эрик представил себе тонкие ароматы роз, рассыпчатого печенья на серебряной тарелочке, душистого чая, с мучительно высоким звоном льющегося из изящного фарфорового носика. Он вспомнил Омилию, то, как она смотрела на него – испуганно и возбуждённо одновременно.
Не стоило забрасывать её – быть может, сейчас он не оказался бы в таком дерьме.
Но сразу вслед за тем он вспомнил другую девушку, другие возбуждённые и испуганные блестящие глаза.
Подъёмник шёл выше, и воздух становился холоднее, и дышать было как будто трудней.
Один из сопровождающих, не глядя на него, накинул ему на плечи серую робу – не слишком чистую, драную на рукаве, но тёплую. Стром, как мог, поправил её скованными руками.
– Спасибо.
Охранник не ответил – отвернулся.
Итак, все здесь считали его виновным – безо всякого суда. И всё же, как один из Десяти, он, должно быть, пользовался ещё некоторым уважением – иначе бы робы ему не досталось.
Подъёмник скрипнул, и Эрик увидел Стужу.
Молочная, совершенная, переливающаяся далёкими отсветами, она, как белоснежное крыло, парила над высокой стеной, сложенной некогда из камня и льда для защиты города.
Конечно, без препаратов толку от неё было бы, как от соломенного плетня. Да и сейчас, не уследи препараторы за очередной аномалией, новым движением Стужи, стена бы разве что на несколько мгновений задержала катастрофу.
Разумеется, этому не бывать. Стужа способна раз в пятьдесят лет одним глотком пожрать маленький городок на окраине; препараторы могут не уследить за деревушкой, весь толк от которой, – овощи и ягоды… Но Химмельборга, великого города, Стуже не видать.
Ещё выше. Других узников, должно быть, пугала её близость. Бледный мерцающий свет, не угасавший ни днём, ни ночью, вечно пробивающийся в окошки из камер, призван был напомнить им: надежды нет, от расплаты за грехи нигде, даже в мыслях, не укрыться… Свет, должно быть, превосходно справлялся со своей задачей.
Но Эрика не пугал – напротив, встретить Стужу здесь было, как будто увидеть лицо друга в чужой неприветливой толпе.
Он мечтал уничтожить её – но сейчас почувствовал, как его душа распрямляется где-то в глубинах тела, тянется к Стуже, прося защиты и утешения.
– Добро пожаловать в Каделу, господин знаменитый ястреб, – сказал очередной охранник – такой же безликий, как десятки других до него, укутанный в чёрную лохматую шубу. – Мы поместим вас в одиночную камеру – для вашей же безопасности. В ожидании суда вам там будет удобно. Если что понадобится – у двери колотушка. Не стесняйтесь стучать подольше – парни не всегда на посту.
Этот человек говорил с ним почти дружелюбно, и Стром спросил:
– Вам известно, когда будет суд?
– Нет.
– А мой защитник…
– Вы его не пропустите.
Стром умолк. Здесь у него не было друзей – не стоило тратить силы.
Одиночная камера оказалась небольшой комнатушкой – пять на пять шагов. Узкая койка у стены, стол и стул, прикрученные к полу. Рукомойник и туалет, не отделённые от остальной комнаты ширмой – именно они, бесстыдно открытые взгляду, а не каменные стены, покрытые кое-где под высоким потолком тонкой паутинкой льда, или жёсткий, как дерево, матрас, тут же дали ему почувствовать, что он и вправду в тюрьме.
У двери висела колотушка. Он представил, как глухие, безнадёжные удары с утра до вечера разносятся по длинным тюремным коридорам, и решил: он к ней не притронется.
Забавно – всю свою жизнь, с детства, он стойко переносил боль и холод. Боль и холод были старыми друзьями, и он привык к ним… Но не к бытовому дискомфорту. Стены разом сдавили его, запах из угла показался нестерпимым, но лицо Эрика оставалось бесстрастным, пока охранник снимал оковы с его рук. Ноги оставил скованными.
– Вас будут кормить дважды в день, питьё приносить – трижды…
«Я здесь ненадолго», – хотел сказать он. Или, может: «Я не виновен».
Но эти книжные, пустые фразы были бесполезны – и уж точно до них не было никакого дела этому безликому человеку, отупевшему от монотонности распорядка тюремной жизни, от постоянной опасности – многие здесь, должно быть, годами не оставляли попыток сбежать – и от холода, холода.
От губ поднимался лёгкий пар, но на койке обнаружилась пара серых покрывал. Роскошь его положения – или они были бы положены ему в любом случае?
Он всё ещё один из Десяти – или уже нет?
Дверь за охранником закрылась, отрезая Строма от всего мира.
Когда его взяли, он успел написать записки Иде и Барту – их обещал передать тот ошеломлённый паренёк, что приходил к нему, беспокоясь о Сорте. Должно быть, тогда он и нашёл какой-то способ проследить за ним – хитро. Эрик его недооценил – сказалась дурацкая высокомерная привычка не брать в расчёт рекрутов с низким усвоением, а именно таким был для него с первых минут Унельм Гарт.
Да, Унельм Гарт – причина, по которой он здесь… Но почему-то Стром был уверен, что тот отдаст записки. В них он просил охотницу и наставника ничего не предпринимать, предоставить ему выкручиваться самому.
Он был уверен, что сможет… А вот если позволить другим начать действовать, хаоса не избежать. Ради кого другого Барт уж точно не стал бы раскрывать некоторые из их ходов раньше времени, но почти отцовские чувства, которые наставник питал к нему, могли сыграть злую шутку.
Звеня оковами, Стром подошёл к окну, коснулся решётки разгорячённым лбом, и холод обжёг его. Белое, вечное течение Стужи… Он смотрел на него и думал.
Ему не позволили взять с собой эликсиры. Что это сделает с его телом через неделю, две, три?
Он не знал наверняка.
Его подставили – да, безусловно. Но этот сон… как могло произойти что-то настолько невероятное? Разве что сама Стужа была способна на что-то подобное… И с учётом того, что совсем недавно он посягнул на её тайны, эта версия не казалась особенно безумной.
Каким будет суд над ним? Если его признают виновным – предстоит ли ему провести здесь, в Каделе, вечность? Вечность – перед окном с видом на нежные переливы Стужи, вечность, которую он будет мерить шагами от нужника до койки и обратно…
Вечность без эликсиров в любом случае не будет долгой – а станут ли их тратить на приговорённого пожизненно узника?
Или, быть может, его приговорят к смерти? Такие исходы для препараторов были редки – но ведь и преступление, которое, как они уверены, он совершил, беспрецедентно.
Приговорённых к смерти отдают Стуже.
Даже нагой, он, должно быть, продержится куда дольше, чем мог бы продержаться обыкновенный человек, который уже через мгновение обратился бы в лёд.
Но он, полный препаратов и воспоминаний об эликсирах, ещё долго живущих в теле, будет жить в Стуже долго – десять минут или даже пятнадцать… прежде чем то, что в глубине души и страшит, и манит любого ястреба, наконец свершится.
И к лучшему. Если его приговорят к Каделе, придётся покончить с этим самому.
Эрик встряхнулся. Скоро к нему отправят защитника – его друзья наверняка позаботятся о том, чтобы он был хорош. Он не виновен – а значит, выйдет отсюда… А байки о том, как он провёл несколько дней в тюремной камере, станут главным номером всех попоек в Гнезде на годы вперёд.
Засов на двери лязгнул, дверь открылась, и в камеру вошёл Магнус.
Стром ничуть не удивился, увидев его, свежего, весёлого, в драгоценной рыжей шубе из авденалийских лис. Охранник, шедший за ним, нёс перед собой поднос с едой и чаем. Посуда лёгкая, железная. Бесполезная.
Охранник поставил поднос на стол и почтительно кивнул Магнусу.
– Я буду недалеко от двери. Зовите, если он что-то выкинет.
– О, это не потребуется, – Магнус сладко улыбнулся. – Мы с господином Стромом хорошие друзья. Не правда ли? У нас всё будет отлично. Не беспокойтесь… и благодарю вас.
Они остались вдвоём. Магнус опустился на стул с тем же непринуждённым изяществом, с каким сел бы на резную скамью где-нибудь во дворце. Стром мог остаться стоять или сесть на свою каменную койку. Он выбрал второе.
Некоторое время оба молчали.
– Я хотел принести вам чего-то повкуснее, – наконец заговорил Магнус, – но это оказалось запрещено. Какая дикость, не правда ли? Разве убитых юношей воскресит то, что вы будете есть несолёную кашу вместо оленины или, например, белой рыбы? Я ел отменную давеча, в трактире. Взял и вам – но, видите, какая незадача… Пришлось отдать надзирателям.
– Я люблю кашу. Могу я узнать, зачем вы здесь?
– О, думаю, вы догадываетесь. – Магнус положил подбородок на скрещённые пальцы и теперь смотрел на Строма внимательно, почти грустно. – Ну, например, чтобы сказать: вот видите, господин Стром, я был прав, а вы ошибались. Я говорил вам: отступитесь, или быть беде. Но вы меня не послушали. Вы спрашиваете, зачем я здесь? Чтобы позлорадствовать.
– Ну, тогда вы пришли рановато. На вашем месте я бы подождал с неделю. Я бы хорошенько замёрз, проголодался, начал вонять… Сейчас – уж простите – во мне маловато отчаяния, и мне нечем вас порадовать.
– Вы умный человек, Эрик. Кроме того, у вас богатое воображение. Я уверен: и этих пары часов вполне хватило, чтобы вы поняли, в каком бедственном положении находитесь.
– Боюсь, вам придётся подождать ещё.
– Шутки в сторону, – Магнус вытянул ноги, разгладил складки лисьей шубы, вздохнул. – Вы очень разочаровали меня своим упрямством, Эрик. Меня и других, м-м-м… влиятельных людей, которые всегда принимали участие в вашей судьбе. Ваш потенциал колоссален. Полагаю, вы и так в курсе – с самого детства. Возможно, всеобщее внимание заставило вас думать, что угодно сойдёт вам с рук? Это не так. Да, начало вашего пути избаловало вас. Но теперь…
– «Избаловало»? – переспросил Стром, и голос его был холоднее Стужи за окном. – Моя мать…
– О, я хорошо знаю, что случилось с вашей матерью, – Магнус постучал ногтем по стакану чая. – Так жаль. Она была выдающейся женщиной. И уж по крайней мере она совершила воистину подвиг материнской любви, отказавшись давить вас в своей утробе. Вы могли родиться безголовым уродом, могли отравить её изнутри, могли никогда не увидеть белого света… Но посмотрите на себя сейчас, Эрик. Такой сильный. Такой уникальный. Она бы, бесспорно, гордилась вами.
Магнус говорил тихо, медленно – и вдруг от его обволакивающего, убаюкивающего голоса пахнуло чем-то резким, химическим… Запахом лаборатории.
Стены опасно сжались вокруг Строма, и на миг он снова почувствовал себя маленьким, потерянным мальчиком, только что лишившимся матери, ещё надеявшимся, но уже ощущавшим в глубине души колоссальное, отчаянное одиночество…
Он стиснул зубы, и морок отступил.
– А ваш отец, – продолжил Магнус вкрадчиво, – какое чудовищное, колоссальное невезение, не правда ли? Лишиться их обоих, одного за другим. Ваши родители заботились о вас, учили вас… И, смотрите-ка, напоследок они преподали вам ещё один важный урок, Эрик. Не стоит лезть в то, что недоступно пониманию. Или тебя сожрут быстрее, чем успеешь понять, что именно произошло. И хуже того: сожрут твоих близких, и ты, именно ты будешь за это в ответе.
– Мою историю можно прочесть в старых газетах, – небрежно заметил Стром. – Вам понадобится что-то поинтереснее, чтобы меня впечатлить.
– Значит, хотите, чтобы я вас впечатлил? Очень хорошо. Уверен, у меня это получится. – Магнус сделал глоток принесённого Эрику чая, поморщился. – Ужасный чай. Я бы на вашем месте, конечно, тут не задерживался. Впрочем, это зависит только от вас.
– Вот как?
– О да. Видите ли, Эрик, несмотря на все ваши выходки, вы всё ещё нужны мне… Очень нужны. Я верю, что вы способны на великие дела. Что вы нужны Кьертании…
– Так вы, значит, патриот.
– Можно и так сказать. Я даже больше, чем принято вкладывать в это слово. Кьертания – моя жизнь. Я сам – Кьертания, я неотделим от неё. Поэтому нет ничего важнее её судьбы… для меня, как и для вас, Эрик. Я понимаю вашу нелюбовь к Химмельнам, поверьте мне. Очень хорошо понимаю. Ни один из них – увы, приходится признать, ни один – не любит Кьертанию и вполовину так сильно, как я или вы. И то, что случилось с вашими родителями, само собой… не могло – и не может – остаться безнаказанным.
– Вы утверждаете, что Химмельны в этом замешаны? – он с трудом выговаривал каждое слово. Да, он всегда подозревал это, никогда по-настоящему не верил ни в самоубийство матери, ни в несчастный случай, унёсший жизнь отца, и всё же…
– Разве? – удивился Магнус. – О нет, я ничего подобного не говорил. Но могу сказать – рассказать – многое. Если вы наконец признаете меня своим другом, доверитесь мне… О, мы многое сможем сделать вместе. Я поделюсь с вами всем, что знаю… И, поверьте, вас ждёт много удивительных открытий.
– А взамен вы, вероятно, попросите, чтобы я плясал под вашу дудку?
– Все мы пляшем под чью-то дудку, – Магнус пожал плечами, – почему бы вам не сплясать под мою? Уверяю вас, это будет очень весело. Никто не предложит вам таких плясок, как я.
– Я смотрю, вам нравятся метафоры. Жаль портить вам удовольствие, но напомните – чего конкретно вы хотите?
– Наконец мы дошли до сути, – в глазах Магнуса вспыхнул огонёк – или просто отразилось сияние Стужи. – Если вкратце: я хочу, чтобы вы стали новым владетелем Кьертании. И супругом пресветлой Омилии Химмельн.
– Что? – Магнусу всё же удалось вывести его из равновесия. – Вы выбрали странное время и место для дурацких шуток.
– Я вовсе не шучу. Варианты, которые рассматриваются на эту роль сейчас Кораделой и её супругом, мне не интересны. Бояться нечего – я убеждён, что девочка сама пойдёт на всё, чтобы отделаться от любого брака, который ей постараются навязать… в ближайшее время. У нашей наследницы новое увлечение, и для нас с вами это неплохо. Куда лучше, чем если бы она была покорной куклой в руках родителей. Девичье сердце переменчиво – оно повернёт туда, куда нам потребуется, особенно с учётом того, что вы уже делали с ней успехи. Вас отвлекли эти ваши глупые поиски… не беда. Я уверен, всё можно исправить.
– Вы бредите, – пробормотал Эрик. – Препаратор на верхнем троне?
– «Верхнем»? – Магнус лукаво улыбнулся. – Я рад, что наши амбиции совпадают, Эрик. Не робейте. Я применю всё своё влияние, чтобы это стало возможным. Ну что, удалось мне впечатлить вас? Я знаю вас так давно, Эрик… От меня ничего не укроется. Подумайте сами: это лучшее решение. Кто будет справедливее к подданным-препараторам, чем владетель-препаратор? Разумеется, вам больше не придётся выходить в Стужу. У вас будут дела поважнее – строить новую, справедливую Кьертанию. Разве не об этом вы мечтали? Это сбудется. Без рисков. Без жертв. Рядом с вами будут мудрые советники…
– Полагаю, вы будете стоять среди них в самом первом ряду.
– Не угадали. Моему сердцу всегда милее были места подальше, в тени. Ну же, Эрик. О чём тут думать? Соглашайтесь.
– Зачем вам это?
– Секрет. – Магнус прикрыл глаза, гася сияние Стужи под веками. – Я поведаю его вам однажды… когда мы с вами станем близкими соратниками. Быть может – друзьями… и будем доверять друг другу безоговорочно.
– Вы хотите, чтобы я перестал искать Сердце. Почему просто не убьёте меня, вместо того чтобы предлагать такое? Это же абсурд.
– А вы что, ищете Сердце? Быть того не может! – Магнус всплеснул руками и рассмеялся. – Ну, простите. Не мог удержаться. Столько таинственности, Эрик… Но я знал, что вы станете искать его ещё до того, как вы сами это поняли. Да, это было предсказуемо. Рано или поздно вы должны были его пожелать… Но мечтаниям юности стоит оставаться там, где им место… Иначе разочарование будет нестерпимым. Что до того, чтобы – как вы сказали – убить вас? Я повторю ещё раз: вы нужны мне. Я не имею ни малейшего желания убивать ценного союзника… если, конечно, вы не вынудите меня это сделать. Но я уверен… Вы слишком умны, чтобы тягаться с тем, кому подвластны сны и грёзы. Ваше счастье, что у нас с вами общие интересы… Придите ко мне – и все ваши раны исцелятся. Все мечты сбудутся… Или не приходите – и умрите здесь.
– А вы легко угрожаете смертью. И так же легко убиваете?
– Вы что же, думаете, что это я?.. Как можно, Эрик. Так жестоко, так грязно… Нет. Я уверяю вас: эти чудовищные убийства совсем на меня не похожи. Но не переживайте: настоящий убийца будет наказан. Ваши соратники – отомщены. – Магнус помедлил, прежде чем добавить: – Ведь убитые юноши поддерживали ваши фантазии по поводу Кьертании без Стужи, не так ли? Какое печальное совпадение.
Эрик молчал.
Молчал.
– Так что же, Эрик? Мы с вами договорились? Трон, наследница, безопасность для вас и ваших близких, справедливость для препараторов… даже тайны вашего прошлого – и всё это в обмен на вашу дружбу. Сделка для вас более чем выгодная.
Железная посуда. Мебель, привинченная к полу. Ничего, что можно использовать как оружие.
– Я подумаю, – сказал Стром наконец.
– Подумайте, Эрик. Но не тяните слишком долго. Вы ценны, да, но, как вы хорошо знаете, у любого игрока есть несколько сильных фигур в запасе – а у любого терпения есть предел. Не испытывайте моё слишком долго. Никто, кроме меня, вам не поможет. Интересно, как вас будут называть? Кровавый ястреб? Безумец из Десяти?
– Никто не поверит, что это я убивал их.
– Разве?
Магнус подошёл к двери, ударил колотушкой – охранник открыл дверь немедленно, как вышколенный слуга.
Эрик Стром остался один.