Эрик Стром не бывал в Зверосаде давным-давно, со времён собственного детства, и сейчас, идя по аккуратной дорожке, посыпанной гравием, вслед за Ласси и Адой Хальсон, думал о том, что вполне обошёлся бы без этого нового визита.
Всё здесь напоминало о прошлом. Даже речной бык выглядел точно так же, как тот, у загона которого он мог часами крутиться с блокнотом для рисования и разинутым ртом… Может, это и был тот же самый. В неволе эти неповоротливые с виду создания жили, быть может, веками. Если так – эти тупые непроницаемо-чёрные глазки следили за мальчиком, полным надежд и заблуждений… Теперь они же разглядывали мрачного мужчину, похожего, должно быть, на чёрного потрёпанного ворона между двух пёстрых птичек, который тащился вслед за своими подопечными, пробираясь через толпу принаряженных по случаю выходного детей.
К счастью, их прогулка подходила к концу. Сорте не в чем было бы его упрекнуть – они обошли Зверосад от и до. Она ничего не говорила о том, что стоит, а что не стоит покупать сёстрам, поэтому он купил девочкам и сладкий кофе, и засахаренные яблоки, и жжёные леденцы, которые и сам обожал в детстве.
– Не хотите кусочек, господин Стром? – спросила Ада, но он покачал головой.
– Нет, спасибо. – В интонациях этой девочки, совсем не похожей на Сорту, лукавой, шаловливой, ему вечно чудилась насмешка. Интересно, что они с сестрой говорили о нём, оставаясь один на один. Знали ли, что именно благодаря ему очутились в столице? Считали ли, что Сорте с ним повезло? А может, полагали, что он её мучает?
Впрочем, он вовсе не был так уж уверен, что эти девочки были задушевными подружками. Ада, бойкая, улыбчивая, успела завести пару новых знакомств где-то между клетками с рамашскими синехвостами и большим аквариумом, в котором смешались рыбы из рек Кьертании, Рагадки и Авденалии. В это время Ласси держалась в паре шагов от него, как будто боясь потеряться, креня голову на один бок – чтобы лучше слышать здоровым ухом. Будь это его дело, Стром уже давно настоял бы на том, чтобы показать девочку кропарю. Хороший протез мог решить проблему раз и навсегда…
Но, по счастью, сёстры Хальсон не были его головной болью.
– Господин Стром, можно я отбегу в туалет?
– Мне тоже нужно.
…Или, по крайней мере, не должны были ею стать.
– Идите. Только быстро… Вам пора возвращаться в пансион.
Глядя им вслед, он вдруг подумал, что, не случись в его жизни Стужи, у него уже наверняка были бы собственные дочки. Должно быть, такие же светловолосые, голубоглазые – сам он, до того как в ход пошли препараты и эликсиры, был красивым ребёнком.
Он водил бы их в Зверосад по выходным, покупал бы им сласти втайне от матери. Да, ведь у них, конечно, была бы мать, а у него – жена. По вечерам они бы читали вслух или играли в тавлы, готовили ужин в четыре руки. Она бы ждала его дома, а он покупал бы ей что-нибудь вкусное по дороге – как отец всегда приносил что-то из ближайшей лавки матери. Каждый раз она бы удивлялась и радовалась заново. Ночью они бы засыпали, переплетясь руками и ногами, на большой мягкой постели… У изголовья не было бы ни шприцев, ни эликсиров. Кожа у обоих была бы гладкой – ни шрамов, ни швов…
Стром моргнул. У воображаемой жены были, оказывается, черты Хальсон. Он поморщился, отгоняя запретные, непрошенные мысли.
Глядя на белокурых девочек, бегущих к нему по дорожке через Зверосад, ещё один раз малодушно представил себя отцом, – этого, он был уверен, ему уже не суждено, даже если падёт навеки Стужа.
Он вернулся домой ближе к ночи – проводив сестёр Хальсон, заехал к Барту, а после в Парящий порт и Гнездо.
Сил не было ни поужинать, ни почитать перед сном – к тому же, стоило в кои-то веки лечь спать пораньше.
Он постелил себе на диване, лёг, но ему не спалось.
Эрик отвык засыпать в пустом доме. Сорте не нужно было скрипеть досками пола у него над головой – он всегда чувствовал её присутствие, и от этого становилось спокойнее.
Он попытался толкнуться в её сознание – мягко, наудачу, но, конечно, ничего не вышло. Они были слишком далеко друг от друга, и слишком мало времени прошло с операции, чтобы у них получилось бы проворачивать подобные трюки.
Тогда Эрик поднялся с дивана и пошёл на второй этаж. В конце концов, он имел право поспать в нормальной постели в собственном доме – впервые за долгое время. Сорта сейчас наверняка лежала на одной из роскошных кроватей в усадьбе Ассели.
В спальне было чисто – ещё чище, чем на первом этаже. Хальсон постоянно что-то мыла, подметала, протирала. У него самого на это никогда не было то сил, то настроения… Но здесь царила чистота операционной кропаря. Ни забытой чашки, ни огрызка или скомканной бумаги. Книги аккуратными стопками лежат на столе. Постель заправлена.
Он вытянулся на ней поверх покрывала, подложил под голову подушку. От неё пахло Иде – лёгкий, хвойный аромат, к которому он так привык, что перестал было замечать.
Почему он не мог уснуть? Потому что её не было в доме – или потому, что где-то на подкорке продолжали крутиться её слова о том, что ради всеобщего блага ей придётся иметь дело с приставаниями Рамрика Ассели?
Не стоило думать об этом. Он был уверен: Сорта найдёт способ защитить себя. Но что, если Рамрик её обидит? Если её и тревожила перспектива остаться с ним один на один, Строму бы она точно в этом не призналась.
При мысли о лапищах Ассели на её худенькой фигурке ему хотелось что-нибудь сломать… Но гнев был не единственным, что он почувствовал, думая о ней как о женщине.
Он всё же уснул – и впервые за долгое время другая охотница явилась в его сон. Весёлая, с взъерошенными короткими волосами, она смеялась над его шутками в «Снежной деве», ресторане, куда они часто заглядывали после охот. «Снежную деву» потом закрыли – ходили слухи, что служителям Мира и Души не давало покоя её название, а хозяин не пожелал переименовывать.
Но во сне «Снежная дева» была на месте, и Стром отстранённо, как и бывает во сне, подумал, что это странно, но хорошо. Они с Рагной заказали снисс, но принесли им какую-то дрянную настойку, да ещё разбавленную водой, и он хотел идти ругаться, а охотница его отговаривала.
– Ты изменился, Стром, – сказала она ему, когда они стали пить-таки эту настойку, которая превратилась потом почему-то в кисловатый травяной чай. – Я всё хотела спросить тебя, кто та девушка, которая теперь живёт у тебя дома? Вы постоянно вместе, а ты меня никак с ней не познакомишь.
Он хотел ответить и тут вспомнил, что Сорта – теперь его охотница, а Рагна мертва, и мысль об этом отозвалась такой болью в груди, что стало трудно дышать.
Рагна погрустнела.
– Так я и знала. Нашёл себе кого-то, а мне не сказал. Я тебе про все свои истории всегда рассказываю. Про Хасара, про всех… И ты раньше рассказывал… Ты совсем разлюбил меня, Стром…
– Нет, – прошептал он, потом во сне сказал ей то, что никогда не решился произнести наяву. – Я всегда буду любить тебя, Рагна. Ты же знаешь. Я всегда любил тебя и хотел, чтобы ты была счастлива. У меня никогда не было такого друга, как ты. И никогда не будет.
Но почему-то Рагна начала плакать. Она плакала и плакала, как никогда не плакала при нём настоящая, живая Рагна, и Стром не знал, как её успокоить.
– Мне так холодно, Стром, – сказала она, утирая слёзы. – Так ужасно холодно… И одиноко… Пожалуйста, приди за мной. Забери меня, дай мне уйти. Я больше не могу выдерживать этот холод.
Он попытался обнять её, но между ними вдруг появилось нечто вроде тонкой маслянистой плёнки, и Эрик попытался пройти сквозь неё, но она оказалась неожиданно плотной и липкой, вроде плира, и за ней начало разгораться вдруг сияние, грозившее поглотить Рагну.
– Мне холодно! – крикнула она опять, и её глаза покрылись льдом.
– Рагна! – Он проснулся от собственного крика, мокрый от пота, дрожащий.
За окном было светло. В дверь внизу громко стучали. Не Хальсон – она должна была вернуться ближе к вечеру.
Он сел на постели, пригладил растрепавшиеся волосы, на всякий случай прикрыв изуродаванное ухо. Накинул рубашку, натянул штаны, плеснул в лицо воды из умывальника – всё это под непрекращающийся стук.
– Иду я, иду. – По правде сказать, шёл он довольно медленно, надеясь, что незваному гостю надоест стучать.
Но гость был упорен. По крайней мере, теперь ему не до сна. Эрик чувствовал, что Рагна с заледеневшими глазами милосердно ускользает из памяти. Тем лучше.
Он открыл дверь.
На пороге стоял Унельм Гарт – земляк Сорты и помощник Олке.
По крайней мере, самого Олке здесь не было – уже хорошо.
– Доброе утро, – сказал Гарт, улыбаясь так, как будто был просто счастлив разбудить с утра пораньше малознакомого человека. – Можно войти?
– Хальсон нет дома, – заметил Стром наудачу. – Ты ведь, наверно, к ней пришёл?
– Ага… – парень как будто замялся. – То есть нет… На самом деле, я ей письмо написал, но она сказала, что её не будет дома, а я подумал, что так даже лучше, потому что было бы хорошо поговорить с вами, и вот…
– Ради Мира и Души… Заходи. И посиди молча, пока я готовлю кофе.
– Я буду нем, как рыба.
Видимо, Унельм Гарт пришёл не по заданию Олке. Это не могло не радовать – после тяжёлой ночи, не давшей ему отдыха, меньше всего Эрик был настроен разбираться с отделом.
Как и общаться с другом детства своей охотницы – но этого было уже не избежать.
Гарт честно молчал, сидя у камина и глазея по сторонам, вытянув длинные ноги через половину гостиной, пока Стром варил кофе и нарезал хлеб и сыр к завтраку.
– Голоден?
– Нет, спасибо, я поел недавно, а вот кофе бы выпил, если у вас есть…
Эрик налил ему кофе.
– Спасибо…
– Ты ведь не за кофе пришёл, так? Я спал, а прямо сейчас хочу поскорее остаться в одиночестве, так что давай перейдём к делу. Если ты пришёл по просьбе своего наставника, я не намерен…
Гарт замотал головой:
– Нет-нет, господин Олке тут ни при чём, честно. Я знаю, что он к вам ходил… Но ведь то дело давно закрыто, разве нет? – он вдохнул глубоко, как перед прыжком в холодную воду, и продолжил:
– Это… видите ли, это касается Сорты. Я за неё беспокоюсь. Только… я хотел попросить вас не рассказывать ей, что я приходил. Если можно.
– Вот как?
– Ну да. – Унельм внимательно разглядывал свои тщательно начищенные ботинки. – Вы, может быть, знаете, что мы с Сортой были друзьями в детстве. Но потом кое-что случилось… и между нами всё стало сложно. Я знаю, что вы к ней относитесь хорошо. Ну… я так думаю. То есть…
– Прости, но чего именно ты от меня хочешь?
– Только узнать, в порядке ли она. И, если вы знаете… злится ли она на меня. Когда госпожа Хальсон и её дочки умерли… я узнал об этом из родительского письма. Я сразу подумал, что должен пойти к Сорте, поговорить с ней, попробовать помочь… – Гарт всё ещё смотрел в пол.
– Но не пошёл.
– Верно, – тихо сказал Гарт. – Но не потому, что не хотел. Я боялся, что ей станет только хуже…
«Или что она тебя оттолкнёт».
– Я тебя понял… Но вот чего я до сих пор не понял – это при чём здесь я?
– Я и сам не понимаю, – признался Гарт. – Но я подумал: если ей что-то нужно, может, вы скажете. Или, может, если получится как-то узнать, что она…
– Я не собираюсь расспрашивать свою охотницу о том, что меня совершенно не касается. Тебе нужно было сразу идти к ней, а не ко мне.
Унельм понурился, и Стром ощутил укол жалости, хотя ему вовсе не хотелось испытывать ни малейшего сочувствия к этому «другу» Хальсон – другу, не сумевшему толком поддержать её ни после гибели Гасси, ни после ещё более страшной потери.
И всё же – кто в юности не совершал ошибок? Этот парень должен был здорово терзаться угрызениями совести, если решился прийти за советом к нему, незнакомому, взрослому ястребу, в доме у которого – Мир и Душа знают, на каких основаниях – жила его подруга детства.
– Хальсон в порядке, – сказал он уже мягче. – Тебе не нужно о ней беспокоиться. Я ничего не знаю о том, как она относится к тебе сейчас – а если бы и знал, не стал бы рассказывать. Хочешь поговорить с ней – так и сделай, а не пытайся что-то разузнать у неё за спиной. Думаю, ты знаешь её не хуже меня… А значит, понимаешь, что она ценит прямоту. Если же ты хочешь поддержать её потому, что думаешь, что кроме тебя некому… Это не так. О ней есть кому позаботиться.
– Спасибо вам, – пробормотал Унельм. – Но друзей много не бывает, да? Благодарю за совет. Думаю, вы правы. Я с ней поговорю. – Унельм поднялся как-то неловко, слишком поспешно, и протянул Строму руку. Тот пожал её. Эрик заметил, как Гарт смотрел на его тёмные ногти, на струи дравта под кожей. Придётся потерпеть – раз уж он любит вламываться в чужие дома с утра пораньше.
– Я не скажу, что ты заходил, – сказал Эрик. – Но если ты собираешься снова завязать с ней дружбу, а потом опять бросить, когда ей понадобится помощь – лучше не стоит.
– Это я и сам понимаю, – пробормотал Унельм.
К кофе он едва притронулся, и, закрыв за ним дверь, Стром вылил остатки в потухший камин.
Странный парень. Не влюблён ли он в Хальсон? Впрочем, для влюблённого он не слишком стремится быть к ней ближе. Стром бы заметил, если бы они виделись чаще.
«Друзей много не бывает».
В словах Унельма Гарта была доля истины. Хальсон слишком замкнулась на нём, на службе, его деле, этом доме.
Может, ему следовало бы… отпускать её? Больше заботиться о том, чтобы она общалась с кем-то ещё, заводила друзей. Стром вдруг вспомнил себя ребёнком – шёпотом считающим до тысячи в тёмной детской, как будто плывущей над ночным Химмельборгом и обнявшей его Стужей… Одиноким мальчиком, который, затаив дыхание, прислушивался к бормотанию отца, мерившему комнату шагами этажом ниже.
Он разозлился на себя. Он Хальсон не отец, не брат. Он её ястреб. Её преданность ему – необходимость, а не прихоть.
Он снова подумал о Рамрике Ассели, о всех тех богатых и могущественных мужчинах, собравшихся у него в гостях, о том, что у Сорты, быть может, появятся теперь новые друзья… И ещё о том, что он понимал: так может случиться, и всё же велел ей ехать, так как это было нужно для дела…
Вдруг у него возникла парадоксальная, параноидальная мысль: что, если Хальсон пошлёт куда подальше и поиски Сердца, и его самого, эгоистичного, недоброго? Что, если не вернётся к нему, решит всё забыть, пришлёт письмо из резиденции Ассели, и дальше они будут видеться только на охоте, здороваясь холодно, как чужие?
Но Хальсон, конечно, вернулась – с виду не спала и пары часов, обычно аккуратно уложенные волосы растрёпаны, под глазами круги. Дурное предчувствие Строма усилилось. Он забрал сумку у неё из рук.
– Сварить тебе кофе?
Она кивнула.
Покопалась в сумке, выложила на стол пухлый блокнот.
– Вот. Всё здесь… Я перерисовала все карты. И, когда ехала, начала выписывать нужные нам точки. Думаю, теперь мы справимся быстро.
– Отлично. Как… – он мучительно подбирал слова, – всё прошло?
– О, прекрасно, – отстранённо сказала она. – Как ты и говорил. Один олень погиб от удара копьём. Несколько человек рисковали погибнуть от скуки и бессмысленных разговоров. Кстати… там была госпожа Анна. Ты знал, что она будет? Она мне помогла. Она и жена Рамрика, Адела.
«Рамрика».
– Вот как. Какое везение. У него удивительно любезная супруга, что сказать. Хотя, с учётом её бесконечных попыток благотворительности в наш адрес…
– Это не было благотворительностью. Я оказала услугу ей, а она – мне.
– Вот как? И что же это за услуга?
Хальсон моргнула, нахмурилась:
– Я не понимаю, почему ты со мной так говоришь.
– Как – так?
– Как будто я в чём-то виновата перед тобой. Как будто не веришь мне. Как будто ты можешь меня в чём-то упрекать. – Новая холодность лилась с её языка, превращаясь в лёд. Этот лёд обжигал. – Это ты хотел, чтобы я поехала к Ассели и добыла карты. Я это сделала. Почему теперь ты говоришь со мной так, как будто… предъявляешь претензии за что-то? Я этого не заслужила.
Он отвернулся, внимательно глядя в чёрные глубины закипающего кофе.
– Ты могла отказаться, если не хотела ехать к Ассели. Ты – взрослая девушка, и я был уверен…
– Значит, я должна была быть взрослой девушкой и отказаться тогда – но во всё остальное время я должна быть твоей охотницей и слушать тебя беспрекословно. Как же мне понять, когда и кем быть? Ты ничего не говорил об этом.
Он стиснул зубы.
– Я не заставлял тебя ехать к Ассели. Ты ни разу не намекнула, что не хочешь ехать. Что сейчас происходит?
Её плечи вдруг поникли, а холодность из взгляда ушла.
– Что случилось, Иде? – Он снял кофе с огня, налил ей полную чашку. Помедлив, сел рядом с ней, почти касаясь плечом. – Он что… обидел тебя?
Она медленно покачала головой.
– Нет. Я… в смысле, я ни разу не сказала ему, что ничего не хочу. Тогда у меня вряд ли бы вышло попасть в библиотеку.
Видимо, она поймала его взгляд, потому что торопливо добавила:
– Ничего… такого, о чём ты думаешь, не было.
– Но он целовал тебя? – Этот разговор не мог стать более абсурдным, но Эрик уже не мог остановиться. И в самом деле – какого дьявола. Если он узнает, что Ассели сделал хоть что-то против её воли – что тогда?
– Нет. Не целовал. – Её саму, кажется, не смутили и не удивили его расспросы. Для этого она слишком устала. – Он пришёл ко мне посреди ночи и пытался… обнимать. Что-то вроде того.
Он вполне представлял себе, что могло крыться под этим её «обнимать», и почувствовал, как кровь приливает к голове – почти так же, как когда Рагна рассказывала ему об очередном идиоте, любителе диковинок, паразите, желавшем погреться в лучах славы препаратора… Тогда он так же ничего не мог сделать.
Кого он обманывал. В этот раз он мог – мог подумать о том, как она юна, мог пощадить её чувства, мог придумать другой способ добыть карты.
Вот только это было бы дольше.
– Я подвёл тебя, – сказал он тихо. – Прости. Мне стоило подумать о том, что что-то такое могло случиться…
– Нет-нет. Я ведь и сама понимала, что…
Кажется, им обоим стало неловко.
– Надеюсь, Ассели не слишком пострадал, – он попытался пошутить – и задохнулся от новой волны отвращения к себе. Хальсон слабо улыбнулась.
– Это не понадобилось. Мне помогла Анна. Дала мне снадобье, от которого он вырубился быстрее, чем… В общем, вовремя. Анна сказала, что серебро Стужи может превратиться в золото. – Она внимательно наблюдала за ним, но Стром остался непроницаем – несмотря на вину, несмотря на отвращение. – Что это значит?
– Что-то вроде пароля.
– Пароля? Что за пароль?
– Чтобы люди, вроде Анны или меня, могли узнавать друг друга, – осторожно ответил он. – Люди с одинаковыми… взглядами.
Она ничего не сказала – но он хорошо видел, что снова задел её.
– Послушай, Иде… Это и в самом деле сейчас неважно. Анна – мой друг. А значит, и твой. Я отблагодарю её за помощь…
– Нет! – впервые она повысила голос, сверкнули разномастные глаза. – То есть… Я не хотела бы, чтобы ты обсуждал всё это с Анной. Пожалуйста.
– Хорошо. Как скажешь.
Эрик вдруг почувствовал, что смертельно устал от всего – от ответственности за неё, от ошибок, от мыслей о чужих руках на её теле… и от желания ощутить на нём собственные.
Наверное, Барт был прав. Он не учился на своих ошибках. Новая охотница – и новая, неодолимая жажда.
Он отмахнулся от тихого голоса, говорившего ему, что здесь, с ней, – что-то совсем другое, что-то…
– Иде, я был бы рад помочь, но не знаю, чем. Мне жаль, что так вышло. Я не хотел, чтобы он тебя трогал. Я бы никогда об этом не попросил.
– Я знаю, – сказала она тихо. – Ты прав. Я могла отказаться, но решила поехать. Чтобы у нас всё получилось… а ты даже после этого не рассказываешь мне всего. Доброй ночи, Эрик.
Она ушла – а он так и остался сидеть над её остывшим кофе, с бессильно сжатыми кулаками. Что ему стоило хотя бы сейчас поймать её за руку, остановить, рассказать о мальчике, впервые узнавшем, что серебро Стужи может однажды превратиться в золото, от своего отца и будущего наставника? Что стоило рассказать о смелых, решительных людях, которые годами искали способ вернуть кьертанцам отнятое у них право самим определять свою судьбу? Он мог бы показать ей горючее и удобрения, самолёты и зерно, лекарства и бесконечные провода… Мог бы рассказать о препаратах, которые без устали заготавливали Солли и его команда.
Но он этого не сделал, потому что чем меньше она знала, тем безопаснее было для всех – и для неё самой. Потому что он хотел защитить её хоть в чём-то, хоть где-то – даже если для этого придётся и дальше обижать её недоверием.
А ещё он мог бы не говорить ничего – просто молча последовать за ней на второй этаж, лечь рядом и сказать: «Иди сюда». Она бы послушалась – это он знал наверняка.
Мог бы притянуть её к себе, коснуться губами трепещущей шеи, а потом – губ. Он мог бы стереть с её тела прикосновения грязных рук Ассели – о, с каким наслаждением он убил бы Ассели – и нашептать ей на ухо то, после чего она навсегда забыла бы о той холодной пропасти, что пролегала порой между ними.
Он мог бы сделать её своей – в том последнем, единственном смысле, в котором это пока ещё не было правдой.
Но вместо этого он придвинул к себе её блокнот и кофе и постарался сосредоточиться на изменчивых изгибах дравта.
Больше всего на свете ему хотелось бы подняться наверх. Но только теперь, прислушиваясь к шуму воды в душе у себя над головой, он вдруг понял, что, если поднимется – не только она станет принадлежать ему. Он тоже будет принадлежать ей.
Наверху хлопнула дверь. Он залпом допил кофе и перевернул страницу.