В этот раз Нижний город показался Унельму ещё опаснее, неприветливее, чем в прошлый. Может, дело было в погоде. Было холодно, холоднее, чем раньше – на лужах похрустывала корка льда, стёкла окон запотели. Пошёл снег – ближе к центру Химмельборга снега почти никогда не бывало, но здесь погодный контроль явно работал иначе. Все силы препаратов расходовались на то, чтобы согреть богатых горожан.
Унельм мёрз в своём толстом свитере под курткой и поднял воротник повыше. В том, чтобы уткнуться в него, спрятать нос, было что-то домашнее, из прошлого.
Он шёл быстро – ещё один вечный способ согреться, – но старался не слишком спешить. Не хочешь попасться хищнику – не беги и не петляй, как жертва. Это давалось с трудом – Ульм рад бы был нестись на встречу с Белым Верраном со всех ног.
У него было то, что нужно «владетелю» Нижнего города, – оставалось надеяться, что Олке до сих пор не заметил, что Унельм ходит в архив и хранилища, как к себе домой, используя их в целях, не связанных с расследованием.
«Косвенно связанных», – подумал Ульм и нервно усмехнулся.
Он выполнял ещё и просьбу Омилии – и узнал-таки кое-что любопытное о Магнусе. Что ж, Олке любил повторять, что их отдел служит истине – и Химмельнам. А Омилия – Химмельн, так ведь? В конечном счёте, он только служил своей будущей владетельнице.
Ему пришлось зайти дальше обычного – используя свой допуск, он прошёл в хранилище охранителей. Девушка на входе спросила, в курсе ли наставник Унельма, и тот кивнул. Новых расспросов не последовало, но то, что пришлось солгать, тяготило – хотелось верить, что у этой истории не будет продолжения.
Зато теперь он знал, когда, куда и каким поездом повезут людей Веррана, попавших за решётку его стараниями; знал даже номер вагона, в котором их, должно быть, закованных в цепи, отправят прямиком в крепость. Вот только доехать до крепости им не суждено – Верран вызволит их, и они, наверное, вернутся в Нижний город или укроются где-то на окраинах Кьертании – залягут на дно, может быть, надолго, а потом вернутся к своим контрабандным делам. Абсурдно, но Унельм поймал себя на том, что рад. Эти люди были не просто контрабандистами – оба собирались без колебаний убить его, чтобы скрыться от Охраны – и всё же он не испытывал никакой радости при мысли о том, что из-за него они обречены всё время до конца своих дней провести в крепости. Унельм представил себе, как бесконечно тянутся холодные, серые дни в неволе, и содрогнулся. Без цели, без смысла, без радости – и без единой надежды на то, что однажды хоть что-то изменится.
Но уже скоро он отдаст информацию Веррану и получит то, что ему нужно, взамен – и дальше, если ему повезёт, выйдет победителем, причём вдвойне. В недавних газетах Унельм прочитал, что награду за голову неуловимого убийцы удвоили. Магнус сказал ему правду… Он знал.
Сверхъестественная осведомлённость Магнуса тревожила Унельма всё сильней. Даже не попроси Омилия найти о нём что-то, он, наверное, попытался бы…
Но пока то, что ему удалось найти, не давало ответов – скорее, прибавляло вопросов. Судя по архивным записям, он и вправду вышел из низов. Более того, его жизненный путь начался куда хуже, чем у самого Унельма. Первая запись о нём касалась окраинного города под названием Гьюр. В раннем детстве Магнус оказался там, в сиротском приюте, носившем имя Ассели.
Кем были его родители, что с ними стало и почему Магнус перешёл под опеку Кьертании, узнать было невозможно – годы назад, когда Магнус уже покинул его, в приюте случился пожар. По счастью, ни дети, ни воспитатели не пострадали, зато – вот незадача – сгорели дотла все свежие записи, касавшиеся личных дел воспитанников. И как раз перед тем как очередная партия отчётов должна была отправиться с поездом в столицу, в центральный архив.
Печально… и удобно.
Унельм тщательно переписал скупые записи об этом для Омилии и переслал Веделе до того, как отправиться в Нижний город. В конце концов, кто мог знать, получится ли у него сделать это после?
У «Хлада» его поджидал человек Веррана – худощавый, тот же, что в прошлый раз.
– Вы как знали, что я приду, – заметил Унельм.
– Птичка напела, – хмыкнул тот, и Ульм заметил у него за плечом мальчика, того самого, что провожал его до границы Нижнего города. Мальчик застенчиво посматривал на него, робко улыбаясь и ковыряя носком прохудившегося ботинка мёрзлую землю. От его посиневших губ в воздух поднимался пар. На тонких ручках Унельм заметил кровоподтёки и ссадины. Мальчишки везде одинаковы – Ульм вспомнил все те драки, в которые встревал в детстве сам. Этот, правда, задирой не выглядел.
– Привет, – сказал Ульм мальчику, и тот улыбнулся шире.
– Привет, – прошелестел он в ответ. – Ты покажешь фокусы? Как в прошлый раз?
– Нам не до фокусов, – буркнул худощавый. – Ходу, ну.
Ульм и мальчик пошли следом за ним. Вид у мальца был несчастный, и на ходу Ульм вытащил у него из-за уха мелкую монетку и вручил ему. Глаза мальчика загорелись, и он вцепился в монету так, будто она могла вновь растаять в воздухе – на этот раз безо всякой помощи фокусника.
– Я её сохраню, – шепнул мальчик. – Она ведь волшебная, да? То есть… с секретом? Я смогу научиться делать, как ты, если она останется у меня?
– Лучше купи себе пирожок с чаем, – посоветовал Унельм. – Монетка обыкновенная.
– Значит, дело не в ней, – не сдавался мальчик. – А в чём? Ты покажешь мне, как это делается?
– Пошевеливайтесь, – буркнул худощавый, не оборачиваясь. – Верран долго ждать не станет.
Унельм прибавил шагу. Прохожие глазели на него, перешёптывались. Теперь, идя в компании человека Веррана, он привлекал ещё больше внимания, чем в прошлый раз.
– Как тебя зовут?
– Сверчок. А тебя – Гасси, я слышал в прошлый раз, в «Хладе». Только это не настоящее твоё имя, – вдруг шёпотом добавил мальчик, улыбаясь.
– Вот как? И с чего ты так решил?
– Ты очень быстро его сказал. Как будто правильно отвечал на вопрос… Обычно люди называют своё имя иначе.
– А как твоё настоящее имя, господин умник? «Сверчок» – это не имя вовсе.
– Да, – легко согласился Сверчок. – Но другого сейчас нет.
Унельм новыми глазами увидел этого маленького уроженца Нижнего города. Прорехи на одежде не заштопаны или заштопаны кое-как, на щеке размазана грязь, на костяшках – ссадины. О нём, должно быть, давно уже никто не заботился. Ульм хотел спросить его о родителях, но не стал.
– Ладно, Сверчок, пока всё равно идём, давай покажу тебе, как это делается. Смотри: вся хитрость в том, чтобы монетка была у тебя вот тут, на сгибе…
Учить кого-то фокусу на ходу – гиблое дело. Однако Сверчок пытался раз за разом – и после десятка попыток у него получилось изобразить нечто похожее на Унельмов фокус.
– Ну вот, – подбодрил его Ульм. – Ещё потренируешься, и станет идеально.
Сверчок засиял – кажется, похвалой его не баловали.
– Будешь нас задерживать, мелочь, дам пинка, – буркнул худощавый. – Повторять не стану.
– Полегче, – сказал Унельм. – Он не мешает.
Худощавый глянул зло, но не ответит.
Сверчок тоже притих, и некоторое время они шли молча. Но уже скоро мальчик не удержался.
– Можешь показать мне ещё один? Только один, можешь? – В его просительных интонациях явственно считывалось «пожалуйста», но Сверчок его не произносил – возможно, не привык к этому слову.
– Мы уже почти пришли. Тренироваться времени нет…
– А не надо. Я запишу, как делать. Погоди… – мальчик покопался в кармане и скрюченными от холода лапками – перчаток у него не было – извлёк на свет потрёпанный блокнотик с жёлтыми страницами. Мельком Унельм разглядел на его страницах кривоватые чертежи, рисунки, карты… Сердце у него сжалось – этот блокнотик напомнил ему о Гасси, их детских играх, его удивительных изобретениях, которым суждено было навеки остаться плоскими рисунками на бумаге.
– Что у тебя тут?
– Так. – Сверчок насупился. – Записываю, что интересно. Так что? Расскажешь?
– Ну давай, пиши. – Унельм даже рад был отвлечься. Да, у него было то, что нужно Веррану, но он всё равно нервничал тем больше, чем ближе они подходили к особняку «владетеля». Что, если что-то пойдёт не так? Что, если Верран обманет? Казалось, для этого не было причин, но кто может знать наверняка, когда речь идёт о Нижнем городе? И оставалась ещё проблема Луделы, к которой Ульм и вовсе не знал, как подступиться.
– Заканчивайте, – снова буркнул худощавый – он, видно, был сегодня не в духе. – Пора.
Ульм не заметил, как они подошли к воротам. Здесь их со Сверчком пути расходились. Перед тем как последовать за худощавым, Ульм сунул ему ещё одну монетку, покрупнее.
– Зачем это? – спросил Сверчок, недоверчиво щурясь.
– Просто так. Купи себе тёплые перчатки и что-то поесть. – Сверчок колебался. – Ты же хочешь стать хорошим фокусником, да? Ну так ты им никогда не станешь, если будешь мёрзнуть и учиться с пустым брюхом. Так что нечего. Хотел учиться – бери.
Мальчик растерянно зажал монетку в кулаке, собрался было сказать что-то – но Ульм не услышал. Худощавый бросил на мальчика грозный взгляд, и того как ветром сдуло.
Ворота за ними закрылись.
Пламя в камине Веррана разгоралось ярко, на столе над изящным чайником в рамашском стиле вился лёгкий серебристый пар. Хозяин кабинета прикуривал сигару от золотой зажигалки, украшенной клыком вурра – драгоценная игрушка.
– Я вернулся. Узнал то, о чём вы просили.
– Славно, юноша. – Верран внимательно изучал свою сигару. – Я жду.
Унельм колебался, и «владетель» усмехнулся.
– Боишься? Разумно. Но я бы не стал здесь тем, кем стал, если бы нарушал обещания. Говори, препаратор. И получишь имя продавца.
Ульм молча протянул ему листок, на котором записал всё – номер вагона, время отправления поезда… Верран неспешно пробежал строки взглядом, кивнул и поднёс листок к пламени зажигалки, а затем уронил горящую записку в тяжёлую каменную пепельницу.
– Очень хорошо, – сказал он как ни в чём не бывало – будто не чувствовал напряжения Унельма. – Партию глаз продал один из ваших, препаратор. Появлялся здесь время от времени… нашим делом занимался давно. Имя – Хольм Галт.
– Спасибо.
– Дело сделано. Мой человек тебя проводит.
– Подождите…
Тёмные стёкла очков Веррана уткнулись в него, и Ульму стало не по себе.
– То есть… у меня есть к вам ещё одно дело.
– Другие дела меня не интересует. Тебе больше нечего мне предложить, юноша – а благотворительностью я не занимаюсь.
– Мне действительно нечего предложить вам, – сказал Ульм, поддавшись секундному вдохновению. – Во всяком случае, сейчас. Но ведь это может и измениться. Я – почти охранитель, вы сами сказали. Кто знает, когда моя услуга может вам пригодиться?
Верран молчал. На долгий миг Унельму захотелось, чтобы он отказался. Он предложил сделку дьяволу – кто знает, что из этого выйдет.
– Может быть, ты и не так умён, как показалось мне поначалу, – сказал Верран. Тускло блеснули тёмные стёкла, упал с кончика сигары столбик серого пепла. – Значит, предлагаешь мне услугу, препаратор. Тогда и такую, как я захочу. Иначе…
– Я достаточно напуган, правда, – Унельм прикусил язык, но поздно – и вдруг Верран рассмеялся.
– Очень хорошо. Но больше не пытайся мне дерзить. Удача – переменчивая подруга. Чего же ты хочешь за свою будущую услугу?
– Лудела. Она…
– Девчонка, из-за которой схватили моих людей. Помню… Чего же ты хочешь? Чтобы всё сошло ей с рук, не так ли?
– Она не виновата. Она не хотела подставлять вас, и…
Верран лениво махнул рукой.
– Всё это не имеет значения. Ей повезло. Твоё предложение меня заинтересовало. Забирай свою девчонку.
– Она не моя…
– Вот как? – Верран тихо рассмеялся. – Заключить сделку со мной ради своей женщины – это я могу понять. Но ради случайной девки…
– Она мой друг.
– Как тебе будет угодно. Это тоже не имеет значения… Договор заключён. Ты свободен.
Худощавый проводил Унельма до ворот, и тот не сразу осознал, что всё получилось.
У него есть имя продавца, Лудела – в безопасности. Будущая услуга не слишком беспокоила Ульма – в конце концов, всё это будет потом, а до тех пор… он победил.
Успех окрылил его, и теперь Ульм снова почувствовал себя смелым, бессмертным, неуязвимым. Он решил зайти в «Хлад» – там, быть может, удастся узнать что-то про Хольма Галта… А может, получится даже встретить его лично. До сих пор везение ему не изменяло – почему бы ему не продолжиться и теперь?
Всё и вправду шло хорошо – он быстро добрался до кабака, почти не потратив время на блуждания в тёмных переулках. Пару раз он чувствовал на себе тяжёлые взгляды – но никто его не тронул. Возможно, слухи о его встречах с Белым Верраном уже разнеслись по Нижнему городу, и теперь аура знакомства с «владетелем» защищала его.
Унельм вошёл в «Хлад» без прежнего страха, несмотря на то, что у входа кто-то дрался, и на подмёрзшей земле поблёскивали алые капли крови – дурной знак, подумал бы Ульм, если бы был суеверен.
«Хлад» жил своей жизнью – зал гудел; люди пили, хохотали, спорили, бранились. Уже второй раз Унельм заходил сюда ночью, но что-то подсказывало ему, что такую картинку он застал бы здесь в любое время дня. «Хлад» явно был одним из тех мест, что жили вне времени.
– А, фокусник! – Гул, завидев Унельма, приветственно махнул ему из-за стойки. – Знал, что ты к нам ещё заглянешь. Эй! – гаркнул он прежде, чем Ульм хоть слово успел сказать. – У нас сегодня представление! Кто-нибудь, заткните Орлу. У нас тут сегодня и без неё найдётся, на что посмотреть. – Он повернулся к Ульму, подмигнул. – Ну, давай, шпарь. За дело!
Деваться было некуда, и Унельм показал несколько фокусов с монетами и картами, лентами и платками. В этот раз вышло у него куда хуже, чем в прошлый – он слишком устал после разговора с Верраном – до сих пор и не понимал, насколько – но к концу он немного взбодрился и даже показал кое-что новенькое. И если в начале представления завсегдатаи «Хлада» реагировали довольно вяло, то ближе к концу захлопали, засвистели – и выглядели довольными.
– Славно! – пророкотал Гул и подвинул к Унельму тяжёлую кружку с белой шапкой пены и тарелку, щедро наполненную жареными шкварками и ломтиками картофеля. – Держи, парень. Заработал.
Ульм накинулся на еду – ему не пришлось притворяться голодным.
– Оголодал совсем, а одет с иголочки, – хмыкнул Гул. – И чего тебя сюда тянет? Баба, так, что ли?
Унельм изобразил смущение – вышло хорошо, кажется, у него даже щёки покраснели; на помощь услужливо пришла здешняя духота.
– Ну, вроде того…
– Так и знал. Поработай в кабаке с моё, начнёшь разбираться в людях. – Гул с довольной улыбкой пригладил усы. – И кто же она? Из наших, здешняя? – Он щедро долил Ульму, налил и себе. Они выпили.
– Не… не совсем. Вообще она из препараторов. Томмали её зовут, может, знаете?
Гул присвистнул:
– Ну и ну, братец. Знаю, как не знать. Она же у нас тут и пела. Ты и Томми? Ну и ну. Ты, судя по одёжке, человек простой, а вот зазноба твоя – непростая. Таких красоток я не видал, а я их, уж поверь, повидал немало. Только искать её тут без толку. Помнишь ведь, что я говорил? Она тут давненько не появляется. И раньше реже стала ходить, а с тех пор, как все эти убийства начались, так совсем. С тех пор здесь вообще препаратора редко когда увидишь. Оно и понятно – охота им подставляться. Тем более ей. – Гул делался болтливым, и это было хорошо. Унельм старался пить медленно – обидно было бы упустить что-то важное.
«Тем более ей».
– Я в прошлый раз так и подумал, что речь о ней… И услышал, что у неё тут был кто-то, – пробормотал Ульм, изо всех сил изображая муки ревности – как он представлял их себе по книжкам не самого высокого пошиба. – Ну и подумал, может, тут её застану…
– Не, с этим теперь, понятное дело, покончено. Да и дело это давнее…
– Он ведь тоже препаратор, так? – Не стоило лезть на рожон, но Гул явно не собирался выдать больше, а Унельму нужно было разговорить его. – Хольм Галт, так ведь?
– Галт? – нахмурился Гул. – Кто-то обманул тебя, парень. Она ведь с Рамсоном миловалась. Об этом мало кто знал, но я их пару раз вместе видал… Вели себя, как будто случайно встретились, но я-то такие вещи чую. Да не убивайся так – у тебя аж всё лицо перекосило. Она ведь теперь, верно, горюет – он как сюда перестал ходить, она и то была весёлой, что твоя покойница, а теперь-то наверняка узнала о том, что с ним сталось… Так что, глядишь, и утешишь её. Нет худа без добра, а? А у Галта отродясь никаких шашней с Томми не было. Его, мне сдаётся, бабы вообще не интересовали.
– Не интересовали? То есть… а теперь? – Голова шла кругом. У Томмали был роман с Рамсоном!
– Теперь его вообще ничего не интересует, как я подозреваю, – сказал Гул, подливая Унельму. – Он ведь тоже окочурился. Ну да у препараторов дело это обычное – не то что у благородных диннов, так?
– Окочурился? Галт? – тупо переспросил Ульм. – Как?..
– Чего не знаю, того не знаю. Препараторы мне не докладываются. «Хлад» – место встречи, и всё тут… Лишних вопросов я не задаю.
– А давно он погиб? – растерянно спросил Унельм. Всё встало с ног на голову.
– Да вроде недавно. Да какая разница? Я ж говорю, ничего у них с твоей красоткой не было. И у тебя вряд ли будет – не в обиду, фокусник. Мужиков она выбирает себе под стать…
– У неё что, кроме Рамсона ещё кто-то был? – спросил Ульм. Голос у него вышел достаточно несчастным, и Гул плеснул ему ещё.
– А кто их, баб, знает, – сказал он сочувственно. – Я её как-то и с ещё одним из ваших видел – из ястребов самый знаменитый, разодет, тьфу… В таком камзоле по Нижнему городу ходить – надо быть психом, а он ничего не боялся. Видно, считал, что помирать надо с шиком… Ну, да и его тут давненько не видели… – Кто-то из дальнего конца стойки загрохотал кружкой по дереву. Гул отвлёкся на Ульма слишком надолго, и «Хлад» начал бушевать.
– Ладно, – сказал Гул, оставляя кружку. – Поболтали – и будет. Заходи ещё, фокусник. Штуки твои тут многим полюбились. И плюнь на эту бабу – динну она удачи не принесла, так, может, и тебе ни к чему соваться.
Унельм вышел из жаркого чада «Хлада» прямо под промозглое слякотное небо, но не почувствовал холода.
Неужели он напал на след? Так скоро, так удачно?
Унельм начинал понимать, почему во всех историях о сыщиках у детектива всегда имелся глуповатый напарник. Хорошо было бы поговорить сейчас с кем-то, разложить всё, что он узнал, по полочкам.
Томмали бывала в Нижнем городе не только ради песен – здесь она встречалась с Рамсоном, молодым аристократом. Он, наверное, пытался с помощью такого места встреч избежать скандала, но не вышло… Об этом говорила Омилия, вот только тогда не хватало частицы мозаики – но теперь она встала на место.
Томмали с Рамсоном расстались – наверное, как раз из-за этого скандала. После Томмали ещё ходила в Нижний город какое-то время, но потом – когда начались убийства, так сказал Гул – перестала…
Унельм вспомнил о записях Олке – полторы страницы, посвящённые Томмали, название кабака…
Неужели охотница – хрупкая, красивая, могла совершать все эти зверства?
Унельм вспомнил фототипы, которые Олке показывал ему когда-то – кажется, что данным-давно, – когда экзаменовал его, прежде чем предложить ему пойти к нему в ученики. Чудовищно изуродованные, изломанные тела… Тогда он предположил, что убийца наверняка – мужчина, но им оказалась женщина. Охотница. Многократно усиленная препаратами и эликсирами. Жестокая. Беспощадная.
Если Томмали и вправду была причастна к убийствам… то зачем? Она, наверно, могла бы мстить Рамсону за обиду – Ульм поёжился – но зачем было убивать двоих других? Он вспомнил, как в первый день знакомства Олке рассказывал, что многие препараторы сходят с ума. Томмали не выглядела сумасшедшей – но, с другой стороны, если бы безумные маньяки бросались в глаза, поймать их было бы нетрудно.
И был ещё знаменитый ястреб, которого упомянул Гул. Опять Эрик Стром – Ульм был в этом почти уверен, но как убедиться наверняка?
И оставался ещё Хольм Галт. Верран, пожалуй, не обманывал Ульма – в конце концов, он ведь и не утверждал, что препаратор-контрабандист жив. И это невероятное совпадение – вскоре после продажи глаз Галт погибает – наверняка никаким совпадением не было. Убийца убрал беднягу Хольма, заметая следы… Или убрала?
Нужно было узнать всё о том, как именно погиб Галт – даже странно, что Ульм не видел ничего в газетах о гибели препаратора, не слышал ни словечка от Олке… Видимо, на сей раз убийца проявил хитрость – раз смерть Галта никто не привязал к совершаемым в Химмельборге убийствам…
Унельм поймал себя на том, что идёт, тихо бормоча себе под нос, и встряхнулся, нахмурился. Вокруг – всё ещё Нижний город, в котором он не стал и никогда не станет своим. И пока он не пересёк границу, расслабляться рано.
Темнота вокруг сгустилась сильнее прежнего, и слабое мерцание редких импровизированных валовых фонарей или подожжённых куч мусора скорее напрягали, чем радовали. Унельму спокойнее было в темноте – по крайней мере, так он наверняка знал, что его никто не видит.
Дрожащий свет выхватывал взгляды, от которых ему делалось не по себе. Хотелось ускорить шаг, а этого делать не следовало. Обидно было бы сгинуть здесь из-за собственной неосторожности – и теперь, когда он нащупал путь к разгадке… По крайней мере, если он не напутал с картой, до выхода из Нижнего города оставалось всего-ничего.
Унельм свернул в очередной переулок… А потом почувствовал сильную, мгновенную боль в затылке – и его окутала тьма куда более плотная, чем та, что правила здесь, в царстве неверного света.
Унельм вынырнул из этой тьмы, как из плотной, чёрной воды, сквозь которую не проникал ни единый солнечный луч, – и прямо перед собой увидел ненавидящие глаза, бледное лицо с каплями пота на лбу, дрожащий перекошенный рот. Один глаз у напавшего был неестественно-тёмным, с золотистым зрачком… Препаратор, ястреб или охотник. Его руки сжимали Ульмову шею. Затылку стало больно и мокро – Ульм почувствовал, что по волосам стекает кровь. Нападавший приложил его неслабо – но убивать, выходит, не хотел.
Препаратор встряхнул его раз, ещё.
– Ну! Смотри на меня. Я сказал, смотри!
Унельм часто заморгал – картинка в глазах плыла, двоилась.
– Что за… ты кто?
– Спрашивать буду я! – Препаратор встряхнул его ещё раз, и Унельма затошнило.
– Ты бы поосторожнее, – прохрипел он. – Испачкаю тебе куртку.
– Какая забота. Ты, я смотрю, вообще о многом печёшься. – Но трясти его незнакомец перестал.
Унельм опустил взгляд и увидел свой нож на поясе препаратора. Конечно, тот его уже обыскал. И позаботился о том, чтобы Ульму нечем было защититься.
Его взгляд отчаянно шарил по тьме вокруг, ища хоть что-то, кого-то… Узкий переулок, ледок, одинаково хрустящий под ним и его возможным будущим убийцей, чёрная плесень на каменной кладке рядом с его лицом… Неужели здесь всё и случится? Унельм вспомнил лицо Омилии – и отчаянно рванулся изо всех сил. Руки препаратора только сильнее стиснули горло.
– Не дёргайся, хуже будет.
Взгляд Ульма скользнул вверх – и вдруг он увидел.
Белое пятно наверху – маленькое лицо с перекошенным ртом.
Сверчок. Взобрался на стену над ними… Может быть, провожал от самого «Хлада»? Унельм поспешно отвёл взгляд. Мальчик ничем ему не поможет – во всяком случае, пока. Но нельзя дать понять препаратору, что они здесь не одни.
Препаратору. Неужели – убийце?
Ульм снова дёрнулся. Бесполезно – напавший держал его каменной хваткой.
– Успокоился? Вот и хорошо. Давай-ка поболтаем немного.
– Ты пришёл по адресу, – прохрипел Ульм. – Правда, я больше люблю болтать за кружечкой чего-нибудь…
– О, это я заметил. Ты какого дьявола ходишь тут и вынюхиваешь, а? Что тебе тут надо? – Он ударил Ульмовым запястьем по стене, и тот зашипел от боли. – Ты ведь тоже препаратор. Кто ты такой? Почему треплешь имя Галта? Что он тебе сделал? Почему даже после смерти вы, сволочи, не можете оставить его в покое?
– «Мы»? – переспросил Ульм растерянно. – Да я… мне нужно только узнать, кому…
– «Узнать»? Если он и оступился, теперь это дело Мира и Души. Не твоё, кем ты ни был, придурок! Копаешь под него, чтобы выйти на остальных? Говори, кто тебя нанял? Ну, кто?!
– Никто! Слушай, это какая-то ошибка, остынь… – Ульм лихорадочно думал, но мысль ускользала… Ускользала. Во рту было солоно, и голова закружилась сильней. И сразу вслед за тем удар в солнечное сплетение вышиб из него воздух. Препаратор ударил резко, без предупреждения – Ульм не успел подготовиться, согнулся, жадно ловя ртом воздух, но препаратор всё сжимал и сжимал его горло. В глазах темнело.
– Хватит, – прохрипел Ульм. – Ты меня убьёшь…
– Велика потеря. Говори, кто копает под нас? Эти скоты всю нашу жизнь забирают себе – тебе ли не знать, и травят нас, как снитиров, когда мы хотим забрать хоть немного назад… Нам бы держаться вместе, так нет… Ты ведь не охранитель – охранители в одиночку не ходят… Твой хозяин хочет шантажировать нас? Кто он? Кто?
Унельм вдруг подумал – с неожиданным ледяным спокойствием – что через несколько минут умрёт. Останется лежать здесь, в этом гнусном переулке, пропитанном запахом нечистот… Никто не узнает, что с ним случилось – ни Омилия, ни Олке. Сорта не будет знать, что написать его отцу и матери. Они никогда не утешатся, никогда не забудут его – и не будет им даже могилы, на которую можно прийти, чтобы поплакать о нём.
И всё из-за разборок контрабандистов, о которых он понятия не имеет.
Ещё удар – рёбра отозвались болью, что-то страшно хрустнуло внутри – Унельм взвыл, и тут же жестокая, твёрдая ладонь заткнула ему рот.
– Заткнись. Последний раз спрашиваю…
Тонкий свист, музыкальный, высокий, прорезал спёртый воздух. Препаратор и Унельм разом оглянулись на его источник – всего на мгновенье, но этого хватило. За спиной у Унельма стоял человек, как будто возникший из тьмы. Лицо его было укрыто капюшоном, но отчего-то, даже не видя его лица, Унельм испугался – не просто испугался, дёрнулся от звериного, инстинктивного ужаса…
Руки нападавшего вдруг резко ослабели, как будто кожа на шее Ульма их обожгла – бешеные глаза напротив словно подёрнула дымка, молочно-белая, как туман над озером… Ульм услышал выстрел – а вслед за тем руки препаратора разжались, а сам он медленно осел на землю, глядя перед собой пустыми, укрытыми дымкой глазами.
Унельм сделал шаг назад, прижался к стене всем телом, чтобы не упасть вслед за ним – жадно вдохнул один раз, другой… Рёбра отозвались болью, он тихо взвыл и почувствовал, что по щекам катятся слёзы.
– Так-так. А вы не очень-то осторожны, а, Унельм Гарт? – Теперь, когда тьма, застилавшая глаза, начала отступать, он узнал лицо под капюшоном.
Магнус.
– Не хотел вмешиваться. Только слегка присмотреть завами… Нижний город – опасное место. – Магнус неспешно убрал револьвер, сделал шаг вперёд, и Унельм рефлекторно дёрнулся, отступая дальше, сползая по скользкой чёрной стене.
Магнус ничуть не обиделся.
– Ну-ну, всё позади, – сказал он тоном доброго дядюшки, будто не он только что убил человека у Унельма на глазах. – Вы совсем близко к границе. Больше вас никто не тронет. Провожать вас я не стану – не стоит кому не надо знать, что я здесь бываю. Так что не беспокойтесь. Судя по тому, что вас только что пытались убить, моя помощь пошла расследованию на пользу? Я очень рад. – Он отвернулся, собираясь уходить.
– Подождите, – прохрипел Унельм, цепляясь за стену – земля под ним кренилась, как палуба старой лодки, на которой они с Сортой и Гасси, бывало, плавали по лесному озеру, воображая, что взяли курс на Авденалию. – Как вы… как вообще вы…
– Ах, это. – Магнус протянул руку к Ульмовой шее, к месту под волосами – на этот раз тот, переборов себя, не отстранился. Что-то отделилось от его кожи с негромким чмоканьем, а потом Магнус осторожно вложил ему в ладонь что-то тёплое, как будто живое. – Жест доброй воли, Унельм Гарт. Видите? Мне больше не нужно за вами следить. Ведь вы больше сюда не пойдёте, верно?
Ульм слабо кивнул, потому что боялся говорить – его слишком сильно мутило.
– Вот и молодец. Я так и думал. В Химмельборге вы и сами сумеете о себе позаботиться… я уверен. До свидания. Нет, вы, право, умный юноша. Я в вас не ошибся. Всего одна оплошность – не беда, когда рядом надёжный друг. Меньше витайте в облаках, и цены вам не будет. Доброго вам вечера. Уверен, мы ещё встретимся… И вот ещё что, Унельм.
Мир наконец перестал крениться, и Ульм рискнул отпустить стену – шатаясь, встал перед Магнусом.
– Я бы на вашем месте не делился этим маленьким эпизодом нашего сотрудничества с нашей общей знакомой. Пощадите её чувства. Посудите сами, каково ей, со всей её неприязнью ко мне, знать, что она обязана мне вашей жизнью? – Магнус покачал головой и, не дожидаясь ответа, пошёл прочь.
Ульм сделал шаг вперёд, застонал; его сложило пополам и наконец стошнило…
Маленькая, быстрая тень скользнула со стены вниз, и он почувствовал прикосновение холодной руки на своём запястье.
– Прости, – прошептал Сверчок. – Прости, я хотел помочь, но не знал как… Я испугался.
– Это ничего, – сказал Ульм в ответ, и рёбра снова отозвались болью – хруст ему не померещился, минимум одно ребро было сломано. Он пытался вспомнить уроки анатомии и первой помощи в Коробке – в голове как будто гудел храмовый гонг. – Помоги мне теперь, – он шептал тихо, и всё равно каждое слово отзывалось болью. – Мне надо холодное… холодное приложить. И забинтовать… прибинтовать руку.
– Рука у тебя в порядке. Ты сможешь показывать фокусы. Не бойся.
– Знаю… руку вместо шины. – Ульм замер, испугавшись, что потеряет сознание и не успеет объяснить мальчику, что делать. – Помоги снять куртку.
Сверчок даже не дрогнул, увидев чудовищный кровоподтёк – этим дитя Нижнего города было не напугать. Он собрал немного грязного льда и в платке приложил к стремительно темнеющему пятну, а потом помог Ульму перебинтовать перелом так, как он сказал, разрезав пополам красный Ульмов шарф, которым он гордился. Помог осторожно спустить рубашку и свитер, а потом запахнуть куртку.
– Тебе будет холодно.
– Ничего. Я скоро буду там, где тепло.
– Хорошо. Посмотрим, что у него есть?
Унельм не сразу понял, что Сверчок говорит о препараторе, убитом Магнусом.
Тот лежал раскинув руки в сторону. Как будто уснул. Магнус выстрелил метко – Ульм увидел пулевое отверстие на груди. Препаратор не страдал перед смертью… И да, он бы прикончил его, Унельма. И всё же… Ульм прикинул, сумеет ли прошептать молитву Миру и Душе, не потеряв сознание от боли. Сам он не особенно верил в то, что это что-то меняло – но кто знает, во что верил убитый. Если не Унельм – никто и никогда уже не скажет над ним доброго слова.
– Мне ничего не нужно. Он же умер.
– Ну да, – спокойно отозвался Сверчок. – А мы – нет.
И, присев на корточки, он обшарил карманы мертвеца, пока Ульм, едва шевеля губами, произнёс несколько слов, которые, быть может, облегчили путь ещё одной души через Стужу.
– Ничего, – сказал Сверчок печально. – Только два химма и нож… Хороший.
– Нож мой. Но ты возьми, если хочешь. А взамен… проводишь меня? Я помню, как идти… Но боюсь вырубиться.
– Я провожу тебя так, – сказал Сверчок, и в голосе его Унельм различил возмущение – почти обиду. – И ножа не надо. Ты мой друг.
Вдвоём они покинули переулок. Ульм бросил прощальный взгляд на тело препаратора – ему не хотелось оставлять его вот так, но делать было нечего.
– Умер он неправильно, – сказал вдруг Сверчок тихо. – Ты заметил?
– Что?.. О чём ты?
Но Сверчок плотно сжал губы и не сказал больше ни слова – как будто испугался собственного порыва.
Молча они добрели до границы – Ульм лишь несколько раз схватился за плечо мальчика, чтобы не упасть, но в целом всё оказалось не так плохо. Наверное, он дошёл бы и один.
– Дальше я не пойду, – сказал Сверчок, открыв рот впервые с момента, как они оставили мертвеца. – Мне нельзя. И у вас там охранители везде… дома спокойнее.
– Хорошо. Сверчок… ты возьми всё же нож, ладно? Тебе он пригодится.
Но мальчик зажмурился и замотал головой – и так стоял, пока Ульм не отступился.
– Ладно. Спасибо тебе.
– Приходи к нам ещё, – сказал мальчик, улыбаясь. – Поучи меня ещё этим фокусам, ладно? Я те, которые записал, выучил. Вот, гляди, – и он вытащил из-за уха Ульма химм. Один из химмов из кармана убитого. – Выучу много, как ты, перееду в Сердце и стану в театре выступать. Думаешь, выйдет? – Сверчок хихикнул, как будто сказанное было всего лишь нелепой, не слишком удачной шуткой, и затрусил прочь – маленькая фигурка, тёмная на тёмном, которую быстро поглотил Нижний город.
Капли мелкого дождя, кажется, ставшего постоянным Ульмовым спутником, холодили лицо, и, наверное, только благодаря им он умудрился добраться до своей квартирки – на то, чтобы покорить лестницу, пришлось потратить добрых полчаса. Он даже сумел черкнуть пару строк Луделе и Олке. Буквы плясали, как пьяные, но это было лучше, чем ничего.
Он убедился, что труба почты поглотила письма и унесла их адресатам, – и только тогда позволил себе отключиться.
Дверь он не запирал – и посреди ночи громкий щелчок выдернул его из снов, полных тёмного, звериного ужаса из переулка и вполне реальной боли.
– Улли, – прошептал высокий голос над ним, и появилась из темноты прохладная ладонь, легла на его пылающий лоб. – Мир и Душа, у тебя жар. Я пришла сразу, как смогла. Ш-ш-ш, лежи спокойно. Я принесла лекарства, всё, что нужно… Ты не пропустил вечерние эликсиры?
Он не вполне понимал, видит сон или бодрствует, и пробормотал что-то неопределённое, в чём не без недоумения различил: «Гасси сегодня не придёт».
– Улли. Это важно. Мне нужно знать, чтобы понимать, какие средства можно применять, а какие нет, – быстрые, знакомые пальцы пробежали по пуговицам, легко освобождая их от крючков, а потом груди коснулся приятный холодок, и девушка над ним ахнула. – Кто тебя так? Что вообще случилось?.. Ладно, это потом. Эликсиры. Ты не пропускал их?
– Н-нет.
– Вот умница. – Он почувствовал резкую боль в разъёме и дёрнулся. – Лежи спокойно. Он у тебя воспалился – тебе бы давно надо было пойти к кропарю, конечно, будет больно. Ну, тише-тише…
На мгновение из темноты над ним вдруг выступило её лицо – яркие губы, как по трафарету вырезанные, – только она могла даже ночью, в спешке выбегая из дома, не забыть мазнуть по ним красным.
– Лу, – прошептал он. – Всё в порядке. Верран… тебя не тронет. Всё в порядке.
Её руки замерли над его телом – всего на мгновение.
– Расскажешь потом, Улли. Сейчас – отдыхай. Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… – Она шептала и шептала, касалась, убаюкивала, и Унельм не заметил, как её шёпот превратился вдруг в шорох камышей вокруг того самого лесного озера, в котором он плавал когда-то, и он сам соскользнул сперва в прохладную тёмную воду, а следом за тем – в сон.
ДНЕВНИК МАЛЬЧИКА
Из тетради IV
6
Ко мне приходил какой-то придурок из Совета Десяти. Говорил – наверное, ему казалось, что так должен звучать сочувственный голос.
Говорил что-то о том, что, увы, препараторы порой погибают, потому что их служба опасна, хотя и почётна. Что не стоит никого винить в том, что тело отца не смогли забрать из Стужи. Что владетель меня обеспечит. Что компенсация будет щедрая, и что я должен быть благодарен, что…
Я послал его к дьяволу, а когда он заткнулся и вытаращил свои поганые глаза, я подошёл и пнул его изо всех сил. Тут-то сочувствие с него мигом слетело.
Он бы, наверное, меня побил, но Барт подоспел.
Выставил того типа и долго перед ним извинялся. Я слышал.
7
Я остаюсь жить с Бартом. Он спросил, что я чувствую по этому поводу.
Я сказал, что мне всё равно.
8
Барт сказал, что, если я хочу, он может помочь мне найти другого опекуна, но я сказал, не надо.
Он повёл меня в ресторан, и там я впервые попробовал снисс.
Подавальщица, кажется, не хотела мне приносить, но Барт сказал, что сегодня мне можно и что пить нужно, не чокаясь.
Мы весь вечер говорили об отце, и Барт заплакал. И тогда я тоже заплакал – первый раз за всё время, и мне стало немного легче.
9
Думаю обо всём, что случилось, снова и снова. Я уверен, что это не случайность.
Центр. Погибает мама.
Папа подозревает, что её убили…
Он говорил об этом с Бартом. Может, с кем-то ещё. Наверное, пытался что-то сделать.
Он часто уходил по вечерам. Откуда мне знать наверняка, куда?
И вот его тоже нет. Барт говорит, что это несчастный случай. Что Ранорик, ястреб отца, видел всё чётко. Барт сказал, что мы можем съездить к нему, если я захочу.
Он-то видеть меня не хочет. Барт говорит, что он чувствует себя слишком виноватым передо мной.
Я думал, ястребы должны быть самыми смелыми, но они такие же, как все.
Я уверен, что их обоих убили, а всем как будто плевать.
Даже Барту, который только утешает и успокаивает…
Мне не нужно ни утешений, ни сочувствия.
Рано или поздно я узнаю, кто виноват. И тогда я всё сделаю. Сделаю всё, чтобы…
10
Ранорик был пьян, и мы не так много из него вытянули.
Но теперь я думаю: может быть, Барт прав. Может, это и вправду был несчастный случай. Ранорик в этом точно уверен… Я знаю, он не лгал.
Ночью снова слышал их голоса. Не знаю, что думать.
Может, Барт прав, и я просто должен двигаться дальше. Может быть, они хотели бы от меня именно этого.
11
К нам опять приходила Лорна. Говорила, что всегда любила меня и была мне другом, что делала всё, чтобы оградить меня от всего, чего только можно. Что и теперь моя помощь очень пригодилась бы в центре. Спрашивала, не хочу ли я приходить иногда. Я сказал, что никогда больше не приду.
12
Сегодня говорили с Бартом. Он сказал: у нас проблемы.
Говорит, тогда, в центре, под Арками, они выяснили, что уровень моего усвоения колоссален.
Барт сказал, что родители не хотели говорить мне об этом, но что мама забеременела мною, когда выходила в Стужу, – и какое-то время продолжала службу, скрывала, что ждёт ребёнка.
Люди в центре изучали и её, и меня, потому что я – «исключение». Наверное, хотели понять, как это повторить.
В принципе, Барт меня не удивил. Я давно подозревал что-то подобное.
Барт сказал, они очень хотят продолжить изучать меня теперь, когда я повзрослел, и не знают, как меня убедить.
Сказал, просто так они не отстанут.
И поэтому предложил, если я захочу, конечно, начать службу в Стуже. Сказал, что убедил Десять сделать для меня исключение. Они уважали моих родителей и согласились.
Я сказал, что отец и мама этого бы точно не одобрили.
А Барт – что это будет не совсем настоящая служба. Что я мог бы начать учиться при Гнезде, а люди из центра наблюдали бы время от времени за тем, как Стужа влияет на мой организм. Что тогда, если мы всё сделаем быстро, я стану препаратором, а препараторы защищают друг друга.
Я спросил: как защитили мою мать?
Но Барт ответил, что она, родив меня, перестала служить.
Но я, если начну, уже не закончу, пока не истечёт семилетний срок – это закон, а за это время многое может измениться. Так что центр можно будет смело послать к дьяволам.
Он сказал, если не соглашусь, они наверняка обратятся к Совету, а может, и к владетелю. Что они могут попробовать забрать меня у него.
13
Сегодня я впервые увидел Стужу, убившую моих мать и отца.
Стужа… Прекрасна.
Ужасна и прекрасна разом.
Теперь я понял, кто говорил со мной. Всё это время – она, это была она.
Мне придётся делать всё, чтобы вернуться туда опять.
Я полюбил её с первого взгляда. Впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким. Я летел. Мне было тепло, пока кругом царил ни с чем не сравнимый холод. Я видел звёзды – те самые звёзды. Они улыбались мне, как старому другу.
Они шептали мне: «Эрик», и мне показалось, что я слышу мамин голос.
И я возненавидел Стужу с первого взгляда – за то, что полюбил. Полюбил её, ту, что отняла у меня самое дорогое.