Я думала, что мы подъедем прямо ко дворцу, но всё предместье дворцового парка было заполнено каретами, оленями, прислугой… Никаких автомеханик – Стром рассказывал, что эту традицию здесь блюдут свято.
Он помог мне вылезти из кареты и предложил руку – это мы уже тренировали у него дома, поэтому я привычно взяла его под руку, будто мы были парой. Однополые охотники могли позвать на бал кого-то – хотя редко пользовались этим правом, предпочитая, как сказал Стром, свободу манёвра – но мы были обязаны войти на территорию парка вдвоём, во всяком случае, до поры до времени.
Полночи накануне я лежала без сна, снова и снова прокручивая в голове разговор с Эриком Стромом – тогда мне казалось, что я больше не захочу видеть его снова, а тем более идти с ним под руку через дворцовый парк.
Я понимала, что несправедлива, понимала, что сама виновата, что совершила промах – слишком поторопилась, слишком на многое надеялась… Но это я признала уже ближе к утру, стоя под душем. Тогда же я подумала: возможно, мне стоило упомянуть зелёный рог. Стоило намекнуть, совсем слегка, что я знаю, что… Но почти сразу я отмела эту идею как абсурдную.
Я жила в доме Эрика Строма, готовила ему ужины, играла с ним в тавлы, а однажды провела ночь, плача у него на груди. Я восхищалась им, беспокоилась за него, жаждала его одобрения, злилась на него – но понятия не имела, могу ли считать его своим другом.
Но даже если нет – безумием было бы приобрести в его лице врага.
Поэтому не стоило говорить с ним ни о знаке, который я увидела в его записях – ни тем более о зелёном роге, Унельме, который получил таки от меня свой злосчастный билет на бал, его расследовании… Может быть, когда-нибудь, потом – когда не будет другого выхода, или когда я стану достаточно уверена в нём.
Как и в тавлах, существовали стратегии, которые следовало всегда держать в голове. Мудрые стратегии, потенциально выигрышные, будучи использованы в неправильный момент, лишаются всякого смысла.
Лучшим, что я могла сделать теперь, чтобы помочь Ласси и Аде, было исправить сделанное, вернуть уважение Эрика Строма, – и ждать случая. Судя по тому, что я слышала за месяцы, проведённые в Гнезде, исключения для Десяти существовали, а значит, я просто не была достаточно важна для Строма… Пока что.
Мне всё ещё хотелось верить, что я смогу этого добиться – и не шантажом или хитростью. Я хорошо понимала, что, пытайся я хитрить, Стром легко раздавит меня, как птенца элемера.
Тогда, утром, стоя под горячим водопроводным дождём, я окончательно призналась себе в том, что всё ещё хочу добиться его уважения и дружбы ради них самих – не только ради благ, которые они могли бы мне дать.
Быть может, дело было в связи между ястребом и охотником, а может, в том, как он спас меня после письма Седки – я до сих пор думаю, что спас… Но, в любом случае, теперь я должна была думать о сёстрах больше, чем когда бы то ни было прежде, и это не делало всё проще.
Прямо сейчас мне не стоило думать об этом – и, опершись на руку своего ястреба, я постаралась выбросить из головы всё лишнее, совсем как перед выходом в Стужу…
Вот только теперь заполнить разум следовало не очертаниями мерцающих холмов и траекторией движения стаи эвеньев, а родословными гостей, цветами одежд и гербов, порядком вилок за столом и особенностями танцев.
– Я открою связь, – шепнул он, и это звучало как утверждение, а не вопрос, но я всё равно кивнула с благодарностью. Торопливо я спрятала за «дверку» то, что не хотела бы ему показать – мысли о маме, Ласси, Аде, вчерашнем разговоре, зелёном роге, дневнике…
Открыв связь в ответ, я почувствовала, как его разум мягко толкнулся в мой и вздрогнула.
«Хальсон».
«Стром».
«Не бойся».
«Я и не боюсь», – хотела сказать я в ответ, и в тот же миг почувствовала, что боюсь ужасно, до дрожи в коленях.
Мы ступили под высокую арку, увитую цветами и фруктами – рви и ешь, но никто их не трогал – и влились в толпу гостей.
Кого здесь только ни было. Охотники и ястребы, одетые в чёрное, белое и алое. Моим собственным элементом были алые ленты в волосах. Кьерки настоял на них, но самой мне казалось, что они всё только портят.
Кропари и механикеры – в камзолах, расшитых серебром по серому и золотом – по коричневому.
Кое-где – вкрапления синего, обозначавшего родство с Химмельнами. Зелёные, салатовые, лиловые, изумрудные одеяния благородных диннов, бордовые, оранжевые и бурые – богатых купцов, розовые и голубые платья дебютанток, бежевые балахоны храмовых служителей – даже самые высокопоставленные из них одевались просто и не украшали себя ничем даже по случаю бала.
Всевозможные оттенки, узоры, украшения; блеск камней, шелест чехлов и кружева, шуршание подолов, стук каблуков… Я помнила значение каждого цвета, контура, знака, повязки на рукаве – и постепенно мне становилось спокойнее.
«Молодец».
Я почти забыла, что Эрик Стром продолжал гостить в моей голове.
«Ты в порядке. Справишься. Я ухожу. Будь готова. Слушай. Могу вернуться».
«Подождите!»
Но его разум выскользнул из моего, и мне тут же стало холодно и неуютно – хотя, быть может, дело было в снеге, начавшем густо сыпаться на мои обнаженные плечи.
Увидев кружение белых снежинок я поняла, что умудрилась почти отвыкнуть от снега. Здесь он не был смертоносным врагом, саваном, готовым укутать любого, кто окажется слишком беспечен – нет, в дворцовом парке он был развлечением, элементом оформления, изготовленным препараторами по случаю Летнего бала, чтобы показать, что власти Химмельнов подчинялась сама природа. Гости восхищённо ахали, тянулись руки к кружению снежинок, смеялись. Белые звёздочки зажигались и гасли в их волосах.
Мы прошли в следующую арку, и я вздрогнула – теперь над нами нависали выстроившиеся вдоль аллеи чудовищные скульптуры, собранные из частей снитиров. Кощунственно – и завораживающе. Цепкие взгляды хааров, вялое шевеление ревкиных лап, изящный изгиб хвоста вурра…
Отвратительно – и прекрасно.
– Работы Горре, – сказал Эрик Стром. – Ты его ещё увидишь. Его творчество ценят многие при дворе… Поэтому на балах он обычный гость.
– Он механикер?
– Нет. Охотник. Начинал с картин с видами Стужи, потом перешёл на скульптуры… Дерево, мрамор, гипс. Он получил специальное разрешение Химмельнов на работу с плотью.
Я вдруг почувствовала новый толчок в свой разум и послушно открыла связь.
«Ему хотели также дать право не выходить в Стужу. Ценность для культуры. Не вышло».
Снова – разъединение, и моя голова слегка закружилась. Показывать этого не следовало – я была польщена тем, что Стром поделился со мной секретом.
Я подумала, что, может, этим он старается сгладить впечатление от вчерашнего разговора.
– Очень, – я помедлила, – интересные работы.
– Да? По-моему, они просто ужасны. Но не могу сказать, что я разбираюсь в искусстве.
Мы прошли мимо стражей, один из которых кивнул Строму, как старому знакомому, а по мне равнодушно скользнул взглядом, и свернули на одну из боковых дорожек. Теперь мы оказались посреди чёрно-бело-красной толпы; я различила несколько смутно знакомых лиц. На миг мелькнул – и тут же пропал – Маркус. Он успел помахать мне, и лицо его просветлело. Видимо, оба мы подумали, что позориться с первым танцем куда спокойнее будет в компании друг друга. Я и не думала, что его рейтинг так высок – неспроста же он единственный, кроме меня, из птенцов Гнезда очутился здесь.
На миг мне стало досадно от того, что для всех здесь я – прежде всего охотница Строма. Никому неинтересно, какого рейтинга достигла я сама – впрочем, я и сама не знала, сумела бы подняться так высоко, не став его охотницей.
Кьерки среди собравшихся не было, и на миг я ощутила угрызения совести. Узнав о постигшей меня беде, он не только ни разу не помянул отданный мне билет, но ещё и позаботился о выборе платья, в столовой только что с ложки меня не кормил… А ведь он, должно быть, долго набирался смелости, чтобы пригласить на бал Томмали.
С другой стороны, она бы наверняка отказалась, а значит, возможно, я избавила его от разочарования. Что приятнее – лишиться надежды, но получить право идти дальше, или пребывать в сладких иллюзиях? Я подозревала, что мы с Кьерки по-разному ответили бы на этот вопрос… Но ведь, думая о чьём-то благе, стоит учитывать его желания?
Злосчастный Унельм был где-то здесь же – на одной из боковых дорожек, в компании механикеров и кропарей…
Во всяком случае, Кьерки утверждал, что его точно пустят и всё пройдёт гладко, несмотря на то, что в соответствии с пропуском он «сопровождал» мужчину.
«Мы так не раз делали, главное, чтобы кропарь на входе пропустил, а дальше как по маслу».
Кропарь проверял проходивших по пропускам препараторов, чтобы, маскируясь под одного из нас, не проскользнул кто-то, не имевший отношения ни к Коробке, ни к Гнезду. Нас со Стромом не проверяли – потому что он был одним из Десяти, а я была с ним, под его личной ответственностью.
Нас так же не проверяли на оружие – а краем глаза я видела, как стражи просят открывать дамские сумочки и демонстрировать отвороты высоких сапог.
Видимо, Десять считались непогрешимыми – иного объяснения этой беспечности я найти не могла.
– Хальсон, познакомься. Это госпожа Анна… И господин Барт, мой учитель. Они оба из Десяти.
Это мне было хорошо известно и так, но Стром разумно решил не демонстрировать никому из них, как долго готовил меня к этому дню. Я постаралась поизящнее поклониться высокой статной даме с тяжёлыми косами и старику с цепким взглядом. Судя по шрамам на лице и следам вокруг глаз, оба они были ястребами или охотниками, хотя теперь дни выхода к Стужу остались для них позади.
– Очень необычная, – сказала госпожа Анна так, будто меня рядом не было. – Такие большие тёмные глаза – второй ведь был таким же тёмным от природы, верно?.. Что ж, Эрик всегда любил редкости.
– Не слушай её, девочка. – Учитель Строма пришёл мне на выручку; улыбнулся тепло, приветливо, хотя взгляд его оставался прохладным. – Анна любит мучить людей. Однажды мне довелось испытать это на собственной шкуре.
Госпожа Анна стрельнула в него взглядом из-под длинных ресниц и тихо рассмеялась:
– Не забыл? Как это мило. Простите, господа. Меня ждут. Вон там. – Она повернулась ко мне, шелестя многослойными юбками – слой чёрный, слой белый, и издалека казалось, что её платье кто-то художественно осыпал сажей. – Успехов тебе, милочка. Будь осторожнее с нашим Эриком. Он опасный человек – впрочем, если ты действительно такая умница, какой он тебя считает, ты и так это поняла. Правда?
– Думаю, любой снитир в Стуже с вами бы согласился, – осторожно ответила я, и она серебристо рассмеялась. Она вела себя, как молодая женщина, и я почувствовала, как попадаю под её очарование – в движении она превращалась в человека без возраста, и даже седина в волосах казалась продуманной.
– За словом в карман не лезешь – хорошо. Дипломатична – хорошо вдвойне. – Она кивнула Строму, Барту – и была такова.
Мне казалось, что оба вздохнули с облегчением.
– Ты понравилась Анне, – заметил Барт.
– Как вы это поняли?
– Она обратилась к тебе лично. Редкое явление. Анне нравится, когда ей не удаётся смутить человека.
– Я рада. А как мне понравиться вам?
Барт улыбнулся:
– Я оцениваю людей только по делам, девочка.
– Чистая правда, – заметил Стром.
Над головами у нас раздался звон, и я вздрогнула.
– Пора идти, – сказал Стром и добавил чуть тише, – как же я это всеё люблю. – Не нужно было знать его слишком хорошо, чтобы различить скепсис в голосе.
– По крайне мере, ты в хорошей компании, – заметил Барт и достал из-за пазухи маленькую флягу. – Хотите?
– Не ожидал от тебя.
– Думаешь, ты один такой страдалец, мальчик?
Забавно было слышать, как кто-то называет Строма «мальчиком». Впервые я подумала о том, что у него была когда-то семья, родители… Он никогда не упоминал, где они сейчас, общается ли он с ними.
По очереди мы все приложились к фляге, прежде чем идти дальше в нестройных рядах разодетых препараторов. Питьё обожгло горло, но я сдержалась и не поморщилась, чувствуя на себе внимательный взгляд Барта.
Мы прошли под очередными арками, и над нами будто парил на тонких резных сваях балкон, увитый синими и золотыми лентами. Оттуда на ястребов и охотников смотрели владетель с владетельницей – тогда я увидела их впервые.
Владетель, высокий, крепкий, абсолютно лысый человек с густой бородой и жёсткой линией рта, стоял в отдалении от своей владетельницы, которая, казалось, не могла и в самом деле принадлежать ему – как и любому другому мужчине в Кьертании. Красивее женщины я не видела; даже снизу было заметно, как сияет её кожа, как горят яркие синие глаза. Золотые волосы, перевитые нитками синих драгоценных брызг, спадали до самых пят, мантия, убранная белоснежным мехом… На груди соседствовали драгоценные ожерелья и простой знак храма Мира и Души – птица, раскинувшая крылья, замкнутая в круг. Владетельницу, видимо, не смущало, что знак висит на самой обыкновенной верёвочке, соседствующей с серебром и костью. Очевидно, она хотела его подчеркнуть.
Все мы остановились на площадке под балконом, чтобы повторить слова присяги от лица всех препараторов. К этому я была готова – Стром заставил меня вызубрить каждое слово, поэтому, когда владетель подал знак взмахом руки, мой голос зазвучал громко и чётко, сливаясь с общим хором – а иногда и ложась поверх него.
– Горячее сердце – и две дороги. Полёт над Стужей – и ход через Стужу. Вопреки холоду – ибо для меня нет холода. Вопреки боли – ибо я не чувствую боли. Вопреки страху – ибо во мне нет страха. Вопреки сомнению – ибо я не знаю сомнения. Вопреки смерти – ибо я бессмертен. Долг – перед Кьертанией. Долг – перед Химмельнами. Долг – перед людьми. Мы – грань между ними и Стужей. Мы – копьё в руке владетеля. Мы – воплощение людской воли. Мы – Душа Кьертании, а народ Кьертании – Мир.
– Ищите дураков, – пробормотал кто-то в толпе очень тихо, но я услышала.
Владетель сделал шаг вперёд и улыбнулся:
– Я принимаю эту присягу. И я приветствую отважных препараторов на Летнем балу в своём доме.
– Ешьте, пейте, танцуйте и веселитесь, – добавила владетельница, не глядя на своего супруга. Голос её был, как мёд, под стать остальному. – Наш дом – ваш дом, наш хлеб – ваш хлеб, и наше вино – ваше вино. Ибо сам наш дом не стоит без препараторов, как не стоит без них сама Кьертания. Мы перед вами в неоплатном долгу – взыщите с нас сегодня радостью и теплом сердца.
– Я бы предпочёл взыскать с тебя… – снова пробурчал кто-то, но окончания этих слов я не услышала, только кто-то хихикнул в ответ, а потом, судя по звуку, ткнул говорившего в бок.
– Можем идти, – Стром повёл меня вперёд. Мы прошли под балконом и оказались в новой части парка. Здесь снег кружил медленно, величественно, как будто танцуя под музыку, играемую огромным оркестром – я никогда не видела столько людей с инструментами, собравшихся вместе.
Да, Томмали наверняка оценила бы очарование этой музыки лучше меня, но даже мне было ясно, что музыка чудесна, а играют её на диво слаженно и хорошо.
Через площадку, окружённую длинными столами, туда-сюда прогуливались пары. Они оживленно болтали, смеялись, и по сравнению с их одеждами моё платье выглядело обносками – а ещё недавно мне казалось, что Кьерки с ним переборщил. То и дело кто-то подходил к столам, уставленным вазами с горами фруктов, огромными блюдами с закусками, серебряными чашами с водой и плававшими в ней яблоками, хрустальными графинами и серебряными кувшинами, пирожными и печеньем, мясом и рыбой, зеленью и икрой.
– Не ешь пока, – шепнул мне Стром. – И не пей, пока хорошенько не поешь.
Разумный совет – но поначалу мне казалось, что я обречена остаться и без еды, и без питья, потому что от волнения кусок не лез в горло.
Мы медленно фланировали по открытой площадке туда-сюда, и Стром представлял меня каким-то ещё препараторам, купцам, благородным диннам. Последние кокетничали с ним напропалую – а он то будто не замечал, а то нет-нет, да и улыбался одной из них улыбкой, какой я от него никогда раньше не видела. Он поднимал упавшие веера и платки, целовал кончики пальцев в танцевальных перчатках или даже без них – с тем, чтобы уже через мгновение вернуться к своему обычному, непроницаемому выражению лица.
В такие моменты он ловко отстранялся от меня – но потом всегда возвращался, снова брал под руку.
Ещё немного покрутившись на этой площадке, мы перешли к следующей, ещё красивее прежних – украшенная искусственными сосульками, ледяными фонтанами, статуями снитиров, она должна была, наверно, изображать Стужу, но куда больше походила на сахарную витрину городского кондитера. В центре – большая танцевальная сцена. Музыка оркестра звучала здесь тише, мягче, чем на предыдущей – и первые пары уже вставали в центр.
Лихорадочно я вспоминала уроки танцев в Гнезде – я так нервничала, что впервые за долгое время боль, надёжно поселившаяся в уголке души – дальнем, но всегда наготове, где-то неподалёку от воспоминаний о Гасси – на время отступила.
Я была уверена, что отвертеться не выйдет, и тоскливо высматривала в толпе Маркуса – но его, как назло, не было видно. Возможно, он прятался в уборной или каком-нибудь достаточно тёмном углу дворцового парка. Я и сама с тоской смотрела на убегающие во все стороны тёмные дорожки, ведущие в глубь пересечений плотных колючих кустов, подстриженных углами или волнами. Они были неярко освещены зелёными валовыми светильниками на изящных бронзовых ножках, где-то по боках от них виделись беседки, укрытые плющом, слышались взрывы смеха, хихиканье, звон струй фонтанов.
Если бы я могла выбирать, на что употребить эти часы в дворцовом парке, я бы сразу пошла именно туда – на тёмные дорожки, под таинственную сень подстриженных деревьев.
Почти лес – без хрусткого снега под ногами, но одетый тенистыми ветвями. Я смутно подозревала, что настоящие дела делаются именно там, в царстве отдалённых звуков и полумрака…
Но с чего-то нужно было начинать, поэтому я послушно знакомилась, раскланивалась, улыбалась и старалась быть остроумной, но сдержанной, милой, но строгой. Мне всё время казалось, что получается ужасно, но знакомые Строма смотрели на меня благосклонно, а его локоть под моими пальцами был расслабленным. Я чувствовала: Стром мной доволен.
Я представила, как Улли и Гасси потешались бы надо мной – и лишний раз порадовалась тому, что Гарта по-прежнему нигде не было видно. Не хватало ещё, чтобы этот паршивец вовсе не пришёл на бал, а жертва добрейшего Кьерки оказалась напрасной.
– Пора танцевать.
Этот миг настал, и рефлекторно я сделала было шаг назад, но Стром крепко держал меня за локоть – не убежать.
– Ну, что же ты, – теперь он улыбался мне, почти как тем дамам, ласково и насмешливо, – это ведь не может быть страшнее Стужи, так?
– Как сказать, – пробормотала я, но покорно последовала за ним. – Я не думала, что обязана танцевать именно с вами.
– Ты не обязана. – Он осторожно привлёк меня к себе, и я почувствовала бархат и тепло его рук сквозь ткань перчаток и платья на талии и плече. – Так что, если желаешь, я немедленно найду кого-нибудь другого. Но мне почему-то показалось, что если я оставлю тебя одну, ты немедленно растворишься где-нибудь в парке, а для этого рановато. Так что, не сбежишь?
– Не могу пообещать. Да и музыка…
Стром крепче прижал меня к себе, и мы закружились. Всё оказалось не так страшно, как я ожидала.
Он вёл уверенно и легко, двигался плавно, почти скучающе. От меня требовалось только позволить ему вести – а за время тренировок и охот это стало для меня естественно, как дышать. Мы не врезались в других танцующих, не наступали друг другу на ноги – и я расслабилась, стараясь не смотреть на пол или вбок.
– Партнёру нужно смотреть в лицо, Хальсон. Видимо, стоило потренироваться перед тем, как идти сюда.
Впервые я видела его лицо настолько близко – струи тьмы, расползавшиеся от золотистого глаза, и другой – почти чёрный. Седину в висках, едва заметные морщинки в уголках губ, карту шрамов на бледной коже. Он него пахло чем-то свежим, будто он пожевал мяты, прежде чем прийти сюда, и немного – чернилами. Было что-то волнующее, неправильное в том, чтобы оказаться так близко.
– А вы пили снисс, прежде чем прийти сюда, – сказала я, чтобы избавиться от этого чувства неправильности. Он ухмыльнулся:
– Почему ты так решила?
– Вы жевали мяту.
– Да ты прямо детектив, Хальсон.
– Значит, я права.
Музыка ускорилась, и мы тоже. Пола камзола Строма хлестнула меня по боку, из причёски, над которой так долго трудились, выбилась прядь.
– Может, передохнём?
– Рано, – тихо сказал он. – Мы закончим этот танец, а потом потанцуем ещё один. После этого ты протанцуешь ещё по меньше мере три… Лучше четыре.
– Четыре?
– Да. – Я разомкнула связь, ощутив его настойчивое присутствие, и Эрик Стром продолжил говорить уже у меня в голове.
«Не выбирай препараторов. Только если пригласит кто-то из Десяти. Динны – лучше всего. Про меня не говори. Лучше о себе».
«Я помню».
Он мог бы и не напоминать. Всё это мы обсуждали раньше – да я бы и без советов догадалась, что моя главная задача – для нас обоих, не только для меня – это перезнакомиться с как можно большим числом людей. Постараться им понравиться – потому что никогда не знаешь, кто, когда и кому может пригодиться.
«А зачем ещё один танец с вами?»
Но его разум уже выскользнул из моего, а музыка смолкла.
Мы выпили шипучего сладкого напитка, который успел подхватить с подноса проходящего мимо слуги Стром, а потом продолжили танцевать. Следующий танец был очень медленным, и в какой-то момент я почувствовала, что плыву в состоянии глубокого транса, похожего на момент между сном и явью. Время как будто замедлилось, голова стала пустой, а тело – лёгким. Было так приятно плыть сквозь пространство, опираясь на кого-то другого, ничего не решая самой – и я подумала, что могла бы двигаться так ещё очень долго.
– Хальсон? Всё же тебе стоило вначале поесть.
Я моргнула – мы стояли у стены, и Стром протягивал мне тарелку с закусками, улыбаясь одновременно насмешливо и обеспокоено.
– Ты в порядке?
– Да. Просто голова закружилась.
– Я могу тебя оставить?
– Да, конечно.
Странный транс, запах мяты, головокружение – с меня было довольно. Я вспомнила о том, как накануне он не помог мне, хотя мог, и очарование вечера мигом пропало.
Стром кивнул мне, и толпа танцующих поглотила его. Но я продолжала чувствовать его присутствие. Он всё ещё был где-то неподалёку. Наблюдал за мной?
Я машинально съела все закуски с тарелки одну за другой – крохотных рыбёшек, жареных в масле, ягоды с сыром на шпажках, солёные чёрные плоды, каких я никогда прежде не пробовала, кусочки оленины с соусом из кислицы.
Я как раз дожёвывала последний кусок, размышляя над тем, как именно лучше попытаться завязать с кем-то знакомство – теперь, когда Строма не было рядом – когда на меня упала чья-то тень.
– Вы позволите вас пригласить?
– Конечно, – пробормотала я, даже не глядя на пригласившего и отставляя тарелку. Ястреб велел мне протанцевать три или четыре танца перед тем, как можно будет передохнуть – значит, это будет первый.
Пригласивший меня мужчина оказался невысоким и грузным. Изумрудно-зелёный камзол с золотой цепью на нём указывал на принадлежность к знатному роду. Динн. Но из какого дома? Зелёный мог указывать на Лурли, Бегдов, Ассели…
– Меня зовут Рамрик, – представился он, касаясь моего плеча неожиданно мягкой, безвольной ладонью, и я тут же вспомнила – Ассели. Стром упоминал его в своих рассказах. Что-то такое было связано с его женой – что-то, частично додуманное мною за его рассказами, частично – вычитанное в газетах.
– Сорта Хальсон. Мне приятно познакомиться с вами, динн Ассели.
– О. – Его светлые глаза сощурились от удовольствия, и я быстро подумала: тщеславие и неудовлетворённость. Самые предсказуемые слабости для такого богатого и большого мужчины. – Значит, вы обо мне наслышаны.
– А кто нет, динн Ассели? Я… – я едва не сбилась с роли, но, к счастью, последняя прочитанная в газете статья пришла на помощь, – я много слышала о роли вашего дома во внутренней торговле и добыче дравта.
Возможно, я перестаралась – теперь, ведя меня на площадку, он выглядел сбитым с толку.
– Неожиданно, когда такая юная девушка интересуется такими вещами.
Просчёт, и глупый. Мне следовало сразу догадаться, что такой человек ищет в своей собеседнице не ума. Я попыталась исправиться:
– Я только прочитала об этом в газете. Там был ваш портрет, и мне стало интересно узнать.
Он довольно улыбнулся.
Следуя урокам, почерпнутым из книг, многочасовых тавлов и рассказов Строма, действовать правильно было не так уж сложно. Это оказалось как игра – услышав его следующие слова, я ощутила краткое внутреннее торжество – совсем как при удачном ходе.
– Вот как? Очень славно, очень. Я уж испугался было, что сейчас придётся развлекать вас прогнозами по дравтодобыче на следующий год.
Об этом мне и вправду интересно было бы послушать, но я хихикнула – непривычный звук сорвался с губ не без внутренней борьбы, но прозвучал вполне приемлемо.
– Может быть, лучше расскажете что-то о себе, динн Рамрик? Я приехала издалека, и мне так интересно было бы узнать, каково это – родиться и жить в столице.
Собственно, после этого дальше я могла не говорить ничего. Рамрик Ассели без особого изящества, но со старанием, прокружил меня два танца, рассказывая о своём доме в сердце Химмельборга, о матери, поддержавшей его решение заняться торговлей, о том, что в обществе далеко не все поддержали её прогрессивность, но что уже через несколько кварталов он показал им всем…
Рамрик Ассели собрался было пригласить меня и на третий танец, но тут я заметила женщину, стоявшую у высокой ледяной вазы с фруктами, и в упор глядящую на нас. Вода стекала с вазы на пол и мочила зелёный подол её платья, но она будто не замечала.
Внешность этой женщины мне до сих пор трудно описать, не скатываясь в банальность – золотые косы до пола, ясные синие глаза, высокая грудь, чистый лоб, алые губы с нижней, как будто припухшей, идеальные черты лица… Никогда раньше и никогда впредь я не видела никого красивее её. Даже владетельница Кораделия на её фоне померкла бы.
– Динн Ассели, – заговорщическим шёпотом спросила я, наклоняясь к нему чуть ближе – теперь он мог почувствовать мой запах так же, как ещё недавно я чувствовала запах Строма, – кажется, за нами наблюдают. Кто это?
Он бросил взгляд мне за плечо и вздрогнул.
– Это… Хм, боюсь, мне нужно отлучиться, Сорта… Ненадолго. Надеюсь, очень надеюсь на нашу новую встречу. Вы прелестная собеседница.
За наш последний танец я едва ли сказала два слова.
Рамрик поспешил к женщине у вазы, и тут я вспомнила: конечно, Адела.
Адела Ассели, знатная динна, боролась за права препараторов – и получала взамен насмешки и протест и от них самих, и от знати, но не сдавалась. Читая о ней в газетах, я представляла себе сухопарую немолодую женщину со строгой прической и даже вообразить не могла, что Адела Ассели окажется молодой, да ещё такой редкой красавицей.
Тогда же я почитала о её муже, не посетившем совет и не давшем газете комментариев. Собственно, именно из-за его портрета я и решила, что Адела вряд ли молода. Рамрик, которому было за сорок, был старше неё лет на двадцать, если не больше.
Музыка снова заиграла, а нового партнёра не нашлось – Рамрик бросил меня, когда танец уже начался, но, по правде сказать, я была этому только рада. На талии как будто всё ещё горели места, которые он сильно сжимал ладонями. Руки у него вспотели, пока мы танцевали.
Мне хотелось передохнуть – но Стром мог быть где-то поблизости. В нерешительности я нелепо перетаптывалась на границе площадки, когда кто-то пришёл мне на помощь.
– Можно вас пригласить?
Передо мной стоял юноша немногим старше меня самой, одетый в бордовое с золотым шитьём – значит, из богатой купеческой семьи – златовласый, синеглазый, будто прямиком с росписи храмовой стены.
Боль толкнулась в виски – Стром ломился в мой разум, и грубо, необыкновенно грубо. Я поспешила открыть связь, надеясь, что юноша не успел принять мое перекошенное лицо на свой счёт.
«Откажи ему».
Что ж, я была права – он наблюдал за мной, даже если был занят чем-то другим.
Мысленно я прокляла Строма страшным проклятьем – перед этим благоразумно закрыв связь.
– Простите, – пробормотала я, стараясь казаться смущённой и растерянной – в целом, это было нетрудно. – Простите, пожалуйста… Я… Я сама не знаю, что на меня нашло. У меня вдруг резко закружилась голова. Вы не проводите меня до ближайшей уборной? – Просьба смягчила мой отказ, и помрачневший было юноша тут же снова засиял улыбкой.
– Разумеется. Здесь такая толпа… Должно быть, вам стало душно. Позвольте предложить вам руку.
Опершись на его локоть, я покинула площадку.
– Я подожду вас здесь, – сказал юноша, доведя меня до ряда позолоченных дверец, благовоспитанно припрятанных за густыми кустами неподалёку от нашей площадки, но я торопливо замотала головой.
– Нет-нет, пожалуйста, не стоит. Мне правда нехорошо… Я надеюсь найти вас чуть позже.
Тот выглядел недовольным, но, видимо, настаивать ему не позволило воспитание.
– Как скажете. Хорошего вечера.
Видимо, моё поведение его всё же задело – но сейчас это тревожило меня куда меньше, чем странный поступок Строма. Впрочем, «тревога» – не то слово.
Я была в ярости – и постаралась толкнуться в его разум с неменьшей силой, чем до того он – в мой.
Тишина. Я почти не чувствовала его. Если Стром хотел, он мог отгородиться от меня без труда. Возможно, отвлёкся на что-то. Может, обхаживал очередную красотку в шелках и думать забыл, какому унижению подверг меня – и это после того, как сам велел протанцевать злосчастные три или четыре танца!
По крайней мере, два были протанцованы. Как бы я ни злилась, приказа ястреба нарушать было нельзя – а значит, надо было возвращаться на злосчастную площадку.
Я глубоко вздохнула несколько раз. В конце концов, с Рамриком всё получилось, так? Он заинтересовался мной и хочет увидеть снова. Вряд ли я любопытна ему в качестве личного стража или «прелестной собеседницы». Что ж, как говорил Стром, куда труднее научиться не вызывать в людях интерес, а удерживать его.
Зачем вообще мужчине с такой красивой женой искать приключений на стороне, да ещё и чуть ли не у неё на глазах? Видимо, у них не всё ладилось. Может, как раз из-за того, о чём я прочла в газете?
Сочтя, что я просидела в уборной достаточно, чтобы удалился даже самый настойчивый поклонник, я осторожно выглянула наружу. Вдалеке гудела толпа и играла музыка. Стемнело, и над головой плавали ажурные светящиеся цветы и гигантские снежинки – изобретение механикеров.
Казалось, я ушла совсем недалеко, но на обратном пути умудрилась повернуть не туда – и оказалась на незнакомой площадке. Здесь почти никого не было – а вместо столов с едой были расставлены по краям на каменных постаментах картины в тяжёлых рамах.
Все они изображали Стужу, и на миг я забыла о том, что должна возвращаться.
Человек, рисовавшей это, знал Стужу хорошо, иначе и быть не могло. Глядя на белизну, клубящуюся в рамах, на чёрные контуры снитиров на снегу, на редкие алые пятна в сценах охоты – удачна охота, на которой проливается кровь препаратора, а не снитира, как-то горько заметил Стром – и как будто слышала звон льдинок под ногами, шёпот далёких звёзд, тревожный вой далекого зверя… По коже над вырезом платья пробежали мурашки, и мне показалось, что ещё чуть-чуть – и я увижу пар, вырывающийся из губ вместе с дыханием.
– Горре – просто гений, – прошептала стоявшая неподалёку от меня одна пожилая дама другой. – Чистейший бриллиант Кьертании. Я купила две картины – и, если удастся перебить Магнуса, куплю ещё одну.
– Мерзкий выскочка, – пробормотала другая, и я сразу поняла, что она имеет в виду не художника. – Так подняться из ничего, не имея за душой ни гроша, ни капли знатной крови… Владетельнице следовало бы лучше…
– Тише. Нас могут услышать.
Они бросили взгляд на меня, но, видно, я не показалась им опасной, потому что разговор потёк дальше, став лишь немного тише.
– Выкупил с десяток…
– Ты была хоть на одном его приёме?
– Говорят… Говорят…
– Позвал Горре на ужин – я сделаю так же. Пусть не думает, что мы…
От подслушивания меня отвлёк невысокий молодой человек, одетый скромно, – судя по всему, слуга.
Возникший будто из ниоткуда, он неглубоко поклонился мне.
– Госпожа… Мой хозяин хочет побеседовать с вами. Здесь недалеко – вы позволите проводить вас?
«Хозяин» – не господин, не динн… Это звучало странно.
– Почему ваш хозяин не представится сам?
– Тому есть причины, – последовал ответ. Юноша не выглядел ни обиженным, ни раздражённым – не выказал никакой эмоции, спокойный, как корка льда.
– Ладно, идём. – Возможно, его «хозяин» был слишком важной шишкой, чтобы пригласить меня на танец самостоятельно. Если так – Стром определённо будет доволен. Я осторожно прислушалась к ощущениям. Кажется, он был далеко – или перестал за мной следить. Видимо, опозорить меня было достаточно для счастья. Или он – спасибо большое – решил, что следовать за мной в уборную не стоит.
Я вдруг почувствовала себя очень одиноко, следуя за юношей с прямой спиной.
Я ожидала, что он отведёт меня назад на танцевальную площадку – или, может, на одну из других, вроде той, с картинами Горре, но мы свернули на одну из боковых дорожек. Исполнилось моё желание увидеть глубины парка.
Никогда я не видела столько густой, сочной зелени, не чувствовала столько запахов сразу. Свежесть воды в поливальных ручьях и фонтанчиках, тяжёлая сочность земли, тонкие ароматы цветов, синих и белых, и что-то ещё, лёгкое, неуловимое. Так могло бы пахнуть птичье пение.
Кажется, накануне я перечитала рамашской поэзии.
– Нам сюда, госпожа.
«Госпожа». Фальшивая издёвка для тех, кого позвали сюда развлекать настоящих господ. Поворачивая за угол, я вдруг вспомнила свою комнатушку, которую делила с сёстрами – не думать, об этом не думать, стоп. Тяжёлый запах соломы и закопчённый – очага, бормотание кур за стеной.
Семь лет – достаточный срок, чтобы стать госпожой, одной из тех, настоящих… Госпожой, которая никогда туда не вернётся.
Должны быть способы – а чтобы найти их, не стоит отвергать предложения. Поэтому я отмахнулась от заворочавшегося в животе сомнения, когда мы свернули ещё раз.
Отсюда шум бала был почти не слышен, только время от времени доносились удары в барабаны – танцевали быстрый танец, музыка стала быстрее и как будто кралась за мной по земле: «Тум. Тум. Тум».
Всё ещё чувствуя её ступнями и сердцем, мимо посторонившегося слуги я вошла в просторную парковую беседку.
Она была так густо заплетена плющом, что мне пришлось наклониться, чтобы попасть внутрь. Здесь царил полумрак – только на круглом столе в центре горела неярко валовая лампа с резным абажуром. Причудливые пятна света и тени плясали по плющевым стенам, заваленным бархатными подушками лавкам и лицу пригласившего меня.
Теперь я поняла, почему он прибегнул к услугам слуги, чтобы меня пригласить.
«Хозяин» был старше меня – лет двадцати, может, и больше – но тело у него было хрупкое, как у подростка. Это бросалось в глаза даже под тёмным объемным одеянием, вроде халата, расшитым серебряной нитью, и пледом, закрывающим его колени. Левая рука лежала вдоль тела безвольно, неправильно – зато бледные длинные пальцы правой, похожие во мраке беседки на лапки большого белого паука, суетливо перебирали складки халата.
Лицо его было по-своему замечательно – очень тонкие черты, острый нос, бледные, но хорошо очерченные губы. Светлые, будто сквозь дымку – волосы, торчащие над головой коротким ёжиком, казались почти белыми… Особенно выделялись глаза – большие, светло-серые. В них будто туман клубился – туман и что-то полусекретное за ним, что с первого взгляда показалось мне долго сдерживаемой яростью. В остальном же он был спокойным, почти скучающим.
Такое лицо не назовёшь красивым – но и раз увидев, не забудешь.
Сидел он в резном деревянном кресле на колёсиках, с высокой прямой спинкой. За его плечом я увидела сложное костяное приспособление вроде телескопа, направленное в прореху в плюще – в сторону праздничных площадок.
На столе – горы книг, бумаги, золотая чернильница, поле для тавлов с расставленными фигурами, тарелка с начатыми закусками, тонкий кувшин, бокалы.
«Хозяин» кивнул слуге, всё ещё неподвижно стоявшему у меня за плечом с отсутствующим видом.
– Можешь идти.
Тот исчез – будто душа снитира мгновенно спряталась в тело.
– А ты – можешь сесть. – Я не двинулась с места. Он разглядывал меня с ног до головы так цепко и беззастенчиво, что мне стало неловко – но я не собиралась этого показывать. Его грубость меня задела. Он говорил со мной, будто я тоже была служанкой. Пока что больше всего мне хотелось уйти из беседки – тем более он не смог бы за мной последовать. Мысль об этом немного меня смягчила.
– Почему ты не садишься? – Видимо, осмотр был окончен. Он кивнул, будто сделав мысленный вывод.
– Потому что не хочу.
Его брови поползли вверх, а потом он вдруг улыбнулся, и лицо его изменилось.
– Я не хотел тебя обидеть. Просто редко общаюсь с людьми. Садись, пожалуйста. Так лучше?
Я села на скамейку неподалёку от него, к столу.
Мы оба молчали. Кажется, «хозяин» и не планировал заводить разговор. Глядя куда-то мимо меня, он, казалось, чутко вслушивался в отдалённый шум праздника и думал о своём.
– Ну, я пойду? – напомнила я о себе минут, наверное, через десять, и он рассмеялся.
– Посиди ещё, Иде Хальсон. Или лучше «Сорта»?
– Да, лучше «Сорта». – Было очень трудно не отреагировать логичным «Вы меня знаете?», но я справилась.
– Хорошо. Налей себе чего-нибудь и угощайся – я, увы, не могу помочь.
В кувшине оказался фруктовый сок, кислый и густой.
– Налить вам?
– Не стоит. Я слышал, ты любишь тавлы. Сыграешь со мной?
– Не уверена, что у меня есть время. Меня будут ждать, и…
– Сыграем по упрощённым правилам, – вкрадчиво сказал он. – С ограничением времени хода. Всего полчаса – а потом пойдёшь веселиться. Я заметил, ты это любишь. – В его голосе звучала неприкрытая ирония, и я снова бросила взгляд на его телескоп.
– Ну, хорошо. Давайте сыграем.
Орудуя правой рукой, он развернул своё кресло к столу, подвинул поле к краю. Я расставила фигуры.
Игра началась.
Мы играли быстро и молча. Он играл хорошо. Несколько секунд думал, нахмурившись, прежде чем коротко, по-змеиному, выбросить вперёд правую руку. Ходы были точными и безошибочными. Над некоторыми из них я бы думала дольше, но мне не хотелось уступать, поэтому я допустила ошибку и потеряла ястреба.
– Ну и ну, – он сокрушённо покачал головой, убирая с доски его, а вслед – охотника. – Какая незадача.
Игра продолжилось. Долгие и регулярные поединки со Стромом принесли плоды – несмотря на серьёзную ошибку, я быстро сравняла счёт. Я увлеклась – но не переставала чувствовать на себе внимательный взгляд каждый раз, когда наступал мой черёд думать над ходом.
– Как тебе дворец, Сорта? Наверное, после Ильмора всё здесь… Поражает.
– Конечно. Хотя… Наверное, не так сильно, как я ждала. После Стужи человека трудно удивить.
– Уверен, что это так. – Его рука снова порхнула вперёд в ходе-укусе. – Каково это, работать со Стромом? Его здесь любят. Можно сказать, он знаменитость.
– Вас интересует Стром? – Это бы многое объяснило.
– О нет. О Строме я знаю всё – или почти всё – и он мне не слишком интересен. Пока что. Мне интересна ты – поэтому я тебя и пригласил.
– Мы в неравных условиях, – заметила я, надеясь выгадать время для раздумий над следующим ходом. – Вы многое знаете обо мне. Я о вас – совсем ничего. Как вас зовут?
Он протянул мне руку.
– Биркер Химмельн. Рад знакомству.
Я коснулась его пальцев – холодных, как лёд.
– Химмельн, – повторила я. Это не имело никакого смысла.
– Отец не любит упоминать меня, – сказал он мягко, не рисуясь и не жалуясь. – Думаю, ты понимаешь почему.
Он так просто говорил о своей немощи, что я решилась спросить.
– Кропари ничего не сумели сделать? – Протезы из нейтрализованных препаратов уж точно могли быть доступны самой богатой семье в Кьертании.
– О, я – редкий неудачник, Сорта. – Он рассеянно глядел сквозь меня. – Родиться Химмельном с моими проблемами – и сильнейшей отторгающей реакцией на любые плоды Стужи… Касаться их, жить среди них я могу, но первая же попытка отца вживить в меня что-то, чтобы вернуть ногам подвижность, стоила мне почти полной утраты подвижности левой руки. Так что больше решили не экспериментировать – а то, боюсь, от меня бы совсем ничего не осталось.
– Мне жаль, – с запинкой сказала я, и Биркер рассмеялся:
– О, разумеется. Это не слишком интересно, Сорта. Говорить обо мне, в общем, нечего – я целыми днями сижу на одном месте, в отличие от тебя… Или Строма. Расскажешь мне что-нибудь интересное? А я тебя отблагодарю.
На мгновение бледные личики Ады и Ласси мелькнули передо мной… Мелькнули – и пропали.
– Я не думаю, что смогу помочь вам… Пресветлый.
– Очень трогательная преданность. – Он в первый раз, задумавшись, засмотрелся на поле. – И не стоит называть меня «пресветлым»… Наследница ведь моя сестра. Здесь у всего есть уши. Не хотелось бы, чтобы нас с тобой приняли за заговорщиков, Сорта.
– Вы младше сестры?
– Нет. Я старший.
Значит, сестру поставили вперёд него из-за увечья. Беспощадно. И очень по-химмельборгски.
– Я не имела чести её увидеть. Она похожа на вашу мать?
– Моя мать мертва. – Наконец он сделал ход, и ещё один мой охотник оказался за пределами поля.
– Мне жаль, – неловко повторила я.
– Как и мне. Ты ведь тоже недавно лишилась своей, Сорта? О, я знаю. Это ужасно больно. Ты – изо льда, раз танцуешь с этим идиотом Рамриком, воркуешь со здешними напыщенными кретинами и сидишь здесь, со мной… Так скоро после всего, что случилось.
Я промолчала – потому что перехватило дыхание… И постаралась сделать вид, что слишком погружена в игру, чтобы ответить.
– Да, жаль, что твой ястреб не пожелал помочь тебе, – вкрадчиво добавил Биркер. – Впрочем, после гибели Рагны Соэлли его положение стало более шатким, чем раньше. Да, наверное, неудивительно, что он не захотел рисковать из-за тебя.
На это я не купилась.
– Почему вы назвали Рамрика идиотом? – спросила я, двигая своего динна до доске. – Мне показалось, у него практический ум.
Я думала, Биркер разозлится, но он смотрел на меня с весёлым удивлением.
– Практический ум? Был бы у него практический ум, он бы сейчас лентой вился у ног моей прелестной мачехи. Бедолага думает, что вопрос экспорта дравта зависит от воли отца – и, так как к нему пока не подобраться, тратит время на то, чтобы лапать дебютанток.
– Он меня не лапал.
– Как скажешь.
– Я думала, право на экспорт дравта принадлежит только Химмельнам.
– Пока да. – Биркер внимательно смотрел на доску. – И, если у моего отца есть хоть капля здравого смысла, так оно и останется. Но рассчитывать на это не приходится. – Он покачал головой. – Ах, Сорта. Как же так? Я так легко делюсь с тобой своими секретами – а ты взамен не предложишь ни одного?
– Кажется, все мои вам известны, – я сделала особый акцент на этом «мои». – Да и ни одного вашего я пока не услышала.
– Справедливо, – Биркер вздохнул. – Что ж, видимо, пока мы не можем быть полезны друг другу, Сорта. Но ветер может и перемениться – и тогда найди меня. Я не разбрасываюсь людьми, как твой нынешний хозяин…
– Он не мой хозяин. Мой ястреб.
– Да, да… – он лениво махнул рукой. – Само собой. Можешь идти, Сорта. Но сперва… – он внимательно посмотрел на меня, как будто прикидывая в уме сложную задачу. – Как насчёт поцелуя? А может, и чего-то повесомее поцелуя?
– Что? – На миг мне подумалось, что я переборщила с напитками.
– А почему нет? В тебе что, нет ни капли сострадания к калеке? Сюда никто не войдёт.
– Мне нужно идти, пре… Биркер Химмельн. – Теперь я разозлилась не на шутку. – Было приятно по…
– Да брось, брось, – он рассмеялся. – Я просто пошутил. Погоди… – он сунул руку в карман халата и достал квадратную карточку. – Вот, здесь адрес. Захочешь поболтать – найдёшь там мои глаза и уши. Ну же. Я настаиваю. Не пригодится – выбросишь в ближайшую канаву.
Поколебавшись, я взяла карточку и сунула в карман.
– Вот молодец. – Он налёг на рычаг и повернул кресло от стола. На лбу у него выступили капельки пота, но о помощи он не попросил. – Если ты и в самом деле такая умница, какой кажешься, то не станешь рассказывать Строму о нашем разговоре. Это не заставит его изменить решение о твоих сёстрах… Поверь. Лишнее беспокойство – и ничего больше.
– Мы не доиграли, – заметила я, кивая на поле, по которому будто вьюга прошлась.
– Верно. Но это ничего – доиграем в другой раз. Почему-то я не сомневаюсь, что мы ещё увидимся, Сорта.
Кажется, наш разговор его утомил. Он не рисовался, когда тяжело откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, продолжая по-змеиному наблюдать за мной из-под полуприкрытых век.
– Позвать кого-нибудь к вам? – Сама не зная почему, я медлила на пороге.
– В этом нет нужды… Добрая девушка из Ильмора. Ступай, веселись за нас обоих. Непременно отведай пирог с утками и кислицей. Он, говорят, в этот раз особо удался.
Уходя, я услышала, как с тихим скрипом поворачивается его телескоп.
Я шла через парк в сторону площадки, когда вдруг почувствовала: Стром рядом. Обычно такого не случалось, но, видимо, из-за того, что мы то и дело открывали связь сегодня, его близость стала ощущаться как отдалённое ядовитое тепло – и я пошла ему навстречу.
Тепло уводило меня в глубины парка. Следуя за ним, я очутилась на границе между тенью и светом. Здесь, на небольшой площадке, я вдруг увидела… Стужу.
Творение рук препараторов – для Химмельнов. Ещё один способ показать собственное могущество – продемонстрировать, что их силами Стужа оказалась усмирена настолько, что её крошечную часть можно спокойно держать в парке, как домашнего зверька.
Молочно-белый свет, высокий столб, наполненный тенями и вьюгой… Я так засмотрелась на него, что не сразу заметила двоих, казавшихся на её фоне одинаково тёмными и безликими.
– Я не знаю, зачем вы преследуете меня и что надеетесь обнаружить, – произнёс первый голосом Строма. – Я не играю в игры. Я – не один из здешних… Я – препаратор.
– Тем не менее, в дворцовом парке Эрик Стром – частый гость. – Голос второго был мягким, вкрадчивым, негромким – и всё же я, стоявшая за пределами их видимости (мне оставалось только гадать, чувствует ли мое присутствие Стром), слышала каждое слово. – Некоторые здесь так ценят вас.
– А некоторые – вас. Что дальше?
– Не стоит злиться на меня, Эрик. Я хотел бы, чтобы мы стали друзьями… Пока это ещё возможно. Хотите верьте, хотите нет… Я хочу помочь вам.
– Я выбираю не верить. Теперь дайте мне пройти.
– Не дам. – Голос стал ниже, будто в отдалении Стужи родилась дрожь идущего на всех парах вала. – Оставим осторожность робким. Я знаю, что вы ищете, Эрик. Я давно слежу за вами… Я знаю, что вы ищете, лучше, чем вы сам.
Я почувствовала, как он вздрогнул, хотя внешне Стром оставался совершенно спокоен.
– Вы бредите.
– Отнюдь. Я знаю – и хочу помочь вам, потому что вы тратите время на мираж, пустяк. Поверьте… Есть другие способы добиться того, чего вы хотите. Куда более простые способы. Более приятные.
– Чего же, по-вашему, я хочу? – Стром говорил с издёвкой, но я слышала, что голос его напрягся.
– Всего, – просто ответил незнакомец. – О, я знаю людей вроде вас, Эрик. Вы говорите много красивых слов – о справедливости, равенстве, сострадании… Но, чем больше вы говорите, тем очевиднее, чего вы на самом деле жаждете. Реванша, отмщения, власти, искупления… Даже любви – постольку, поскольку она может оказаться частью этого. Обманывайте себя, Эрик. Меня вы не обманете.
– Отмщения? – Стром усмехнулся. – В гибели Рагны виноват только я сам. Если вы думаете…
– Соэлли здесь ни при чем, Эрик, и мы оба это знаем. О, ваша рана куда глубже. Это хорошо. Я люблю раны. Сотрудничать с людьми с ранами – одно удовольствие, когда умеешь врачевать. А врачевать я умею. Я могу исцелить ваши раны, Эрик… Могу дать вам всё, чего вы хотите. Но вы должны перестать искать его.
– Если вы просите меня перестать искать – вы понятия не имеете ни обо мне, ни о моих ранах. – Судя по голосу, Стром вдруг улыбнулся. – И вы не правы на мой счёт. Мне не нужны ни месть, ни власть. Такому, как вы, это действительно трудно представить. Мы закончили.
– Продолжат страдать невинные, – певуче произнес незнакомец, будто говоря о чём-то очень приятном. – Преданные вам. Любящие вас. И всё – из-за заблуждения, огромного заблуждения всего одного человека… Многие делали на вас ставку, Эрик. Я в том числе, признаюсь, некоторые ваши ходы всегда меня… Восхищали. Что же теперь?
– Невинные всегда страдают из-за чужих заблуждений, Магнус. Вам ли не знать? Не вам рассуждать о невинных, стоя здесь в шелках…
– Вы тоже стоите здесь, Эрик. Да и одеты не хуже моего… Это что, авденалийское сукно? Нужно будет подать идею моему портному. Хотите уйти? Дело ваше. И всё же подумайте – а подумав, приходите ко мне. Эрик… Я всё ещё ставлю на вас – но ветер удачи может и перемениться.
Стром что-то ответил – но в этот момент подул ветер, и я не расслышала ни слова. Медлить не стоило – воспользовавшись тем, что ветви всё ещё шумят, я тихо ретировалась, надеясь, что Стром меня не слышал.
Больше я не видела его до самого конца вечера – зато танцевала много. Он был бы доволен мной, если бы видел.
Теперь, глядя на чужие наряды, я поняла, что платье моё могло быть и удачнее – и всё же, должно быть, дело делали тёмные волосы – я была здесь не единственной с такими, но они бросались в глаза – и моя юность. Желающих потанцевать хватало. Я всё время боялась, что вот-вот явится златовласый красивый юноша, и мне снова придётся что-то выдумывать, но больше он не показывался.
Зато я успела познакомиться с несколькими другими отпрысками знатных семей. Общаться с ними оказалось немногим труднее, чем с ильморской молодежью на пирушках – не самое излюбленное моё занятие, как у Унельма, но нельзя сказать, чтобы я была в нём сильно хуже прочих.
Когда Стром нашёл меня мои ноги гудели от танцев, а голова – от мыслей.
Даже танцуя, даже говоря с кем-то, я продолжала прокручивать в памяти то свой разговор с Биркером Химмельном, то разговор Строма – с таинственным Магнусом.
Стром, появившийся под конец праздника, выглядел замученным и недовольным, и мне очень захотелось спросить его, в чём дело, но я не решилась – вдруг он был недоволен как раз моим подслушиванием.
Бок о бок мы наблюдали расцвет и угасание огненных цветов в небе, пока вокруг взрывались хлопушки и пьяно целовались и обнимались, кажется, все вокруг.
Только в автомеханике Стром заговорил со мной:
– Что, выполнила приказ?
– Даже перевыполнила, – и я перечислила всех, с кем успела познакомиться и потанцевать.
– Это всё? – спросил он.
– Всё. – В конце концов, с Биркером мы не танцевали, так что это не было совсем уж ложью.
– Прекрасно. Кто-нибудь пригласил тебя продолжить знакомство?
– Да. – Я рассказала о паре приглашений на ужин; одно – от некого Дерека Раллеми, молодого и расфуфыренного наследника знатной семьи, другое – от Рамрика Ассели, который умудрился отловить меня под конец вечера и, отфыркиваясь и плотоядно дыша, предложил приехать на одну из «больших охот, устраиваемых почти каждый месяц в его загородном поместье».
«Охота – это ведь по вашей части, прекрасная охотница», – заметил он, и я широко улыбнулась, хотя больше всего мне хотелось ему врезать – или, по крайней мере, высказать всё, что я думаю о нём и таких, как он.
– Очень хорошо, – задумчиво сказал Стром, хмурясь. – Думаю, тебе стоит принять оба приглашения. Но не теперь… Позже. Мне нужно узнать кое-что. Возможно, они смогут принести пользу нам обоим.
Я вспоминала жару и толчею бала, посреди которого он сперва – непонятно, зачем – был так близко, а потом оставил меня одну, липкость рук Рамрика Ассели, пустые разговоры, чужие тайны, которые текли мимо меня, секреты, в которые Стром не планировал меня посвящать. Каким-то образом всё это слилось с сонмом многочисленных и бесплодных попыток добиться переезда Ады и Ласси.
«Вот уж до чьей пользы вам нет дела, так это до моей».
Но я сдержалась.
– Тот юноша… Вы хотели, чтобы я принимала все приглашения, но не дали мне с ним танцевать. Почему?
Видимо, он не ждал прямого вопроса – нахмурился.
– Я готова быть вашим орудием не только в Стуже… Думаю, это вы и так поняли. Но я буду задавать вопросы. – Мне очень хотелось верить, что он не различил гнева в моих словах.
Но Стром не разозлился – усмехнулся.
– Что ж, это справедливо. Здесь нет никаких хитрых политических мотивов, Хальсон. Того юношу зовут Лери Селли. Богатенький сынок богатеньких родителей. Он ничем особенно не плох по сравнению с другими… гостями Химмельнов. Но это именно его несколько раз видели с твоей землячкой, Луми.
– Миссе… Миссе встречается с этим парнем?
– Полагаю, да, именно с ним. А почему тебя это так удивляет? Или ты думаешь, что, раз он так хорош собой, ей с ним ничто не угрожает?
– Я вовсе так не думаю. Просто не понимаю, почему вы предполагаете в нём худшее. – На самом деле, я прекрасно это понимала. Просто я была раздражена, и потеряна, и устала; думала о Биркере, Рамрике, Магнусе, – и в кои-то веки мне хотелось поспорить со Стромом, не соглашаться с ним. – Он показался мне, ну…
Стром смотрел на меня с плохо скрываемой иронией:
– Каким? Юным? Красивым? Галантным? Если он так галантен, почему же он не пригласил свою подружку на бал, но зато подошёл приглашать на танец другого препаратора? Прости. Не стоит требовать от тебя слишком многого. Иногда я забываю, что ты и сама ещё очень молода.
– Спасибо, что всё время прощаете мне этот недостаток, – буркнула я, и остаток пути мы проделали молча.
Тем не менее, Стром ничего не сказал, когда мы проезжали Гнездо – не велел мне выйти и идти туда. Я боялась этого – но в глубине души и сама понимала, что мне пора возвращаться туда или найти себе новое место.
Но не сегодня – ещё не сегодня.
– Там кто-то есть, – сказал Стром, когда мы поднялись на крыльцо его дома. Окна слепо и темно таращились на переулок, входная дверь была плотно закрыта… И всё же я тоже почувствовала смутное движение за дверью, в темноте.
– Не пойдём туда? – спросила я тихо, но Стром не удосужился понизить голос.
– Почему? Это наш дом. Тот, кто решил влезть, пожалеет.
Я вовсе не была в этом так уж уверена – возможно, у Строма и было при себе какое-то оружие, но от меня, без оружия, в бальном платье, вряд ли было бы много проку в схватке с грабителями.
«Наш дом». Ещё недавно я злилась на Строма – а вот теперь снова ощутила предательскую, щекочущую волну тоскливой, необоримой преданности, прошедшейся по мне от макушки до пяток.
Да, немного же мне нужно – идя вслед за ним, я твёрдо решила завтра же съехать.
Если, конечно же, уцелею после столкновения с теми, кто решился обнести дом знаменитого ястреба.
Стром взялся за ручку двери, отбросил полу пиджака, и я увидела револьвер, мелькнувший у пояса. Умудрился он пронести его во дворец, или оружие всё это время ждало его в автомеханике?
Следовало спросить его после, когда…
– Простите за вторжение.
Я моргнула от яркого света. Напротив камина, на диване, посреди разложенных Стромовых книг и рубашек, сидели двое – оба в простой городской одежде, и всё же, даже ещё не видя их разъёмы, я почему-то сразу поняла, что они – препараторы.
Старший, седой, с высокими залысинами у висков, цепко ощупывал нас обоих взглядом глаз, чернотой соперничающих с моими. Младший, полноватый, раскрасневшийся, то и дело ёрзал на диване. Он явно порывался встать, чтобы поприветствовать Строма, но, видимо, боялся разозлить старшего.
Когда тот поднялся сам, юноша вскочил так скоро, что скрипнул диван.
– Меня зовут Олке, – сказал пожилой, протягивая Строму руку, которую тот проигнорировал. – Полагаю, вы знаете, кто я и откуда.
– Наслышан, – ответил Стром, отворачиваясь, чтобы снять и повесить плащ на вешалку у двери. – Простите, что не предлагаю чай. Не имею привычки угощать тех, кто явился без приглашения.
– Я вас хорошо понимаю. Но нельзя сказать, чтобы у нас совсем не было приглашения… – Порывшись в кармане старого сюртука, Олке протянул Строму бумагу, которую тот внимательно изучил, а потом кивнул – коротко, порывисто.
– Что ж… Хорошо. Полагаю, вы не нашли того, что искали? По чьему бы… навету вы не явились, мне нечего скрывать. Так что, быть может, всё сложилось к лучшему.
– Да, очень может быть. – Олке кивнул, гася тёмный огонёк в глазах ресницами. Я заметила, что белки его глаз желтоваты и воспалены, а дышит он тяжело, как будто недавно поднимался по крутой лестнице.
Воздействие эликсиров или другая хворь? У препараторов одно от другого часто неотделимо.
– Я должен ещё раз извиниться за это вторжение. – Мальчик у него за спиной раскраснелся пуще прежнего. – Сами понимаете… При наличии подобных подозрений мы не можем предупреждать о прибытии заранее. Я очень рад, что подозрения оказались беспочвенными… Но мы были обязаны проверить.
Я заметила, что ни разу за время своего монолога Олке не обратился к моему ястребу как к «господину Строму». Взгляд его продолжал перебегать с него на меня, со входной двери на каминную полку… Как бы гладко не убеждал в обратном его мягкий, негромкий голос, он продолжал подозревать Строма.
Унельм. Проклятый, проклятый Унельм. И до чего я была глупа, когда поверила, что он и в самом деле хоть на что-то влияет.
– Что ж, здорово, что всё решилось. – Стром отбросил с лица растрепавшиеся волосы, открывая покалеченное ухо. – Я не задерживаю вас. Сейчас третий час ночи, и…
– Если вы не против, я хотел бы побеседовать с Иде Хальсон, – перебил его Олке, буравя меня взглядом. – Это ведь она, верно? Мы пытались найти её в Гнезде, но не сумели.
В тот вечер я впервые ощутила солидарность, соединяющую препараторов независимо от того, как они относились друг к другу, о которой столько говорил Стром. Многие знали, что я живу у Строма, но ни один не рассказал об этом Олке, которого его служба ставила ото всех особняком.
– Так что же, – повторил Олке вкрадчиво, – госпожа Иде Хальсон, родом из Ильмора… Это вы или нет?
– Это я. – Отпираться смысла не было.
– И, – теперь Олке снова смотрел на Строма, – что же, могу я поговорить с ней?
– Она свободный человек, – отозвался Стром резко, не глядя на меня, – и может говорить, с кем пожелает.
– Очень хорошо. Тогда что же, госпожа Хальсон? Вы согласитесь ответить на несколько вопросов? Это не займёт много времени.
Больше всего мне хотелось сказать нет, но я понимала, что сделаю только хуже.
– Да, хорошо.
Тёмные глаза Олке сверкнули – как будто ловушка захлопнулась.
– Очень хорошо. Благодарю вас. – Он повернулся к Строму. – Не смею больше отвлекать вас от заслуженного отдыха. – Теперь в его голосе звучала открытая насмешка. – Мы скоро вернём вам вашу охотницу.
Вслед за ним и его помощником я вышла в ночь.
Олке привёл нас в небольшой кабак на углу квартала – здесь моё платье привлекло бы всеобщее внимание. Но в такой поздний час только пара забулдыг сидели за угловым столиком, уткнувшись в кружки.
– Что ж, к делу. – Олке, севший напротив меня, положил подбородок на колыбель из скрещённых пальцев. – Буду говорить прямо, хорошо? Вы кажетесь серьёзной девушкой. Прежде всего… Разрешите принести соболезнования от лица нашего отдела… в связи с постигшей вас недавно утратой.
Я молчала, и он продолжил.
– После такой трагедии мне меньше всего хотелось бы подвергать вас новому потрясению, но наш вопрос… не терпит отлагательств. Вы не так давно начали служить в паре с Эриком Стромом, не так ли?
– Вы знаете о моих семейных делах. Наверное, это вам тоже известно? Вряд ли это большой секрет с учётом того, что я приехала в Химмельборг в прошлом году.
Помощник Олке вспыхнул ярче прежнего, но вот его начальник остался невозмутим.
– Это так. Госпожа Хальсон… Думаю, вы знаете, в чём мы подозреваем вашего ястреба.
– Откуда мне это знать? – Возможно, мне не стоило говорить с ним так резко, но я устала, а проклятое платье так сдавило талию, что думать о чём-то, кроме этого, было трудно – как и дышать.
– Кому знать о преступлениях ястреба, как не охотнику?
– Мой ястреб не совершал никаких преступлений… Насколько мне известно.
– Очень, очень важное уточнение, госпожа. Всё так. Вам не было известно, он не вводил вас в курс дела… Оно и понятно. Вы юны, служите недавно, и он, должно быть, не был уверен в том, что может на вас положиться… А может, не хотел вас впутывать? Подвергать опасности? Как вы думаете?
– Я не понимаю, о чём вы говорите.
– Очень хорошо. – Олке молчал, когда хозяин из-за стойки подошёл к нам, выставил на стол три кружки со светлыми шапками пены, снова отступил в тень. – Скажите, госпожа Хальсон, вам известно, что контрабанда частей снитиров или дравта из Кьертании в другие страны карается, в соответствии с нашим законодательствам, строже, чем иные убийства?
– Известно.
– Вы интересовались этим вопросом специально?
– Я стараюсь интересоваться разными вопросами… по мере сил. – Со стариком следовало быть осторожнее. Он и помощник, словно по сигналу, пригубили пену из кружек, но я к своей не притронулась.
– Вы задумывались о том, почему?
Я пожала плечами.
– Это кажется очевидным. Устройства, которые продаются за рубеж, прежде всего протезы, должны регулярно обновляться, чтобы продолжать работать. Кьертания контролирует замену… Если кто-то начнёт чинить их через голову правящей династии, уведёт это в тень, деньги пойдут мимо казны… И, возможно, Кьертания лишится части влияния.
Он кивнул мне ободряюще, как ученице, давшей хороший ответ:
– Очень разумно. Вы всё разложили по полочкам… Меня удивило только, что вы ни разу не произнесли фамилии «Химмельн». «Правящая династия»… Ведь вам известно, что никакой другой, кроме Химмельнов, не было веками – и никогда не будет?
Я промолчала, и Олке отступил.
– Простите. Я не имел намерения пугать вас…
– Вы меня не напугали.
– …Но мне нужно понять, как обстоит дело. Я уверен – и планирую отстаивать эту точку зрения в дальнейшем – что вы ничего не знали о замыслах Эрика Строма. Но вы должны мне помочь.
– Это будет нетрудно. Я действительно ничего не знаю ни о каких замыслах – думаю, что и Стром ничего о них не знает.
– Может быть, так и есть, – вдруг пошёл на попятный Олке – его помощник недоумённо хрюкнул в кружку, – не подумайте, что у меня есть цель непременно обвинить вашего ястреба, госпожа. Я, как и вы или он, – препаратор. – Он задрал рукав, обнажив разъём. Кожа над ним, сухая, в красноватых трещинах, походила на пересохшее устье реки. Я отвела взгляд. – Что бы ни думали обо мне или моих коллегах, мы не перестали быть частью, если хотите… братства. Но есть кое-что, что для меня даже важнее братства, госпожа Хальсон. Это истина. Я служу истине, Кьертании, Химмельборгу – как и вы. И если господин Стром действительно виновен в преступлении, мой долг – докопаться до истины. Я понимаю: узы, связующие ястреба и охотника, крепки. А ещё я знаю: вы ходили в магистрат, а ещё в совет при Десяти… Не так ли?
– Причём здесь это? – я крепче сжала кружку – отхлебнуть из неё хотелось нестерпимо, просто ради того, чтобы смочить разом пересохшее горло.
– Думаю, вы понимаете. Никто не просит вас клеветать на господина Эрика Строма… Это было бы бесчестно. Повторю: у меня нет цели раскрыть дело во что бы то ни стало, просто чтобы повысить рейтинг своей команды. Будь это так, я бы давно «раскрыл» его. Но, поверьте, моя цель – истина и только истина. И если вы поможете мне доискаться до истины, госпожа… Я мог бы вам помочь. Я не обещаю – а рад бы обещать – но у меня есть свои каналы… Кое-какие привилегии, которыми я когда-то не воспользовался, хотя мог… Я был бы рад уступить их вам.
– С чего бы? – я всё же не удержалась, пригубила горькую, начавшую оседать пену.
– Вы молоды. Когда-то давно я был в Ильморе и видел, что людям там приходится нелегко… Если получится помочь вывезти оттуда двух юных девочек, я буду только рад. Но вы должны помочь нам. Ведь и вы приносили клятву препаратора, не так ли? Значит, служите Химмельнам – а следовательно, истине. Так скажете мне, госпожа Хальсон… Не замечали ли вы чего-то странного во время ваших последних охот? Может быть, в отношении добычи? Вы с господином Стромом ведь присутствовали при разделке снитиров, так? Это нам известно.
Это было плохо – я не думала, что об этом кто-то знает.
– Пожалуйста, не спешите. Вопрос серьёзный. И если вы боитесь какой-то мести со стороны господина Строма, то…
– Полагаю, вы не согласны помочь мне просто так, верно? – На этот раз мне удалось совладать со своим голосом. Он звучал спокойно, будто ледяной глоток остудил его. – Только во имя истины, так?
Олке промолчал.
– Мне нечем помочь вам… господа. Даже будь Стром виновен, я бы ничего не сказала вам. Но он не виновен – вот вам ваша истина. – Я отставила кружку и встала из-за стола. Стоило бы заплатить – хотя я толком ничего и не выпила – но я вышла из дома без единой монеты.
Не стоило говорить им, что я не выдала бы Строма, даже будь он виноват. Но я была слишком зла. Это был второй раз за прошедшую ночь, когда кто-то пытался манипулировать моей бедой… Но я слишком хорошо понимала: приняв услугу, всегда отдаёшь взамен больше, чем думаешь.
Боль при одной только мысли о маме, сёстрах, лежавших в мёрзлой земле Ильмора, о Ласси и Аде, которым никто не поможет, кроме меня, была острой и сильной. Что-то подобное я испытывала после операции по вживлению или в тот раз, когда снитир впился мне в ногу пилообразными клыками, разорвав снуд.
И всё же ни на миг – даже самый крохотный, молниеносный – я не задумалась о том, чтобы предать Строма. Дело было не в том, что я «боялась какой-то мести с его стороны».
Да, нужно было оказаться полной дурой, чтобы вставать поперёк пути такому человеку, как он.
Я сказала «нет» не поэтому.