Эрик до сих пор не появился, и Омилия чувствовала себя на грани помешательства. Конечно, не от отсутствия Строма, нет. Дело было вовсе не в том, что она не видела его слишком долго – так долго, что прежняя решимость начала слабеть.
Это Дерек, надёжно приклеившийся к её локтю, лишал её рассудка.
– Как красиво украшен зал, моя пресветлая госпожа! – говорил он, приветственно кивая кому-то за её плечом и подхватывая пирожок с подноса одновременно. – Эти свечи – какая прелесть! А гирлянды! Вы с вашей владетельной матушкой участвовали в выборе оформления зала?
– Лично вырезали каждую снежинку, – пробурчала Омилия, становясь на цыпочки, чтобы лучше видеть толпу приглашённых, текущую в приёмную.
Справедливости ради, Дерек вряд ли преувеличивал свой восторг. Зал действительно был великолепен – зима посреди лета. Искусственные сосульки свисали гроздьями с потолка и арок, испуская неяркое голубое сияние. Длинные столы с закусками и стройными рядами бутылок были усыпаны серебристым снегом, розами, остроцветом. Статуи Горре приветствовали гостей – три лёгких элемера с ветвистыми рогами, окованными в серебро, горящими глазами и цветочными гирляндами на шеях. С учётом пожеланий владетельницы Горре в кои-то веки пошёл на попятный и не стал делать своих обычных химер. Эти статуи были собраны из множества частей разных элемеров – должно быть, на то, чтобы создать этих трёх, ушло целое стадо пойманных. Изящное решение – ведь ненейтрализованного элемера никак не покажешь гостям. «Судороги и жалобные стоны – это так не празднично», – сказала бы Корадела. Ну, или что-то вроде того, наверняка.
– Как вкусно! Это что же, креветки? Мои родители тоже их обожают. На матушкин день рождения их обязательно подают с пряными травами и чесноком. Омилия, взять вам несколько?
«Омилия».
Интересно, эта фривольность объясняется тем, что Дерек достаточно глуп, чтобы принимать её отстраненность за благосклонность, или тем, что мать успела наговорить ему чего-то? Следовало бы хорошенько влепить ему, сказать что-то такое, после чего самодовольная улыбка мигом сбежала бы с его губ, а пальцы перестали бы придерживать её локоть так, словно его отец уже оплатил её и получил от Кораделы чек.
Но почему-то сегодня она чувствовала себя особенно грустно и одиноко – может, потому, что она слишком давно не говорила ни со Стромом, ни с Биркером.
Может, потому, что именно сегодня она как-то особенно остро ощущала: ловушка захлопывается, и она не знает, как этого избежать.
– Мне дурно. Я пойду на веранду, подышать.
– Вы позволите…
– Нет, не позволю, – отрезала она и добавила чуть мягче. – Мне нужна помощь служанки. Вон она, у колонны. Я скоро вернусь к вам. Полакомьтесь пока – здесь ещё десятки блюд, которые вы умудрились до сих пор не почтить своим вниманием.
Она ушла слишком быстро, чтобы расслышать, что именно он промямлил в ответ. У колонны и вправду стояла Ведела, уже приседающая в неглубоком поклоне.
– Госпожа…
– Проводи меня на веранду. А потом возвращайся в синий зал, только так, чтобы Раллеми тебя не заметил. Я хочу побыть одна.
Ведела кивнула. Они уже не раз проворачивали этот трюк. Пресветлой кьертанской наследнице не полагалось ходить без сопровождения, но имелись способы обойти запрет – если действовать осторожно и не привлекать внимания.
Многое можно делать не по правилам, если не привлекать внимания.
Идя за Веделой по коридору между людьми, приседавшими и умолкавшими при взгляде на неё, Омилия думала, что очень скоро её жизнь станет такой окончательно. Застынет, как бедолага во льдах Стужи. Она станет повторением матери – умной женой, умеющей всё делать по-своему, при дурне муже, который вечно будет пытаться показать ей её место.
Должно быть, Корадела хочет для неё именно этого. Но если у матери всё получится, в конце именно она, а не муж, сядет на верхний трон и будет принимать главные решения.
Одного мать не понимала: неважно, на каком троне сидишь – несвободна ты одинаково.
Веранду тоже украсили для бала. Остролист, душно и пряно пахнущий, с синими твердыми лепестками в окружении хвои, повсюду. Огоньки валовых фонариков. По углам – фонтаны с огненным пуншем и чаши с водой, на которой пляшут красные яблоки и лодочки с конфетами.
Ближе к ночи гости стекутся сюда любоваться на огненные цветы салюта. Здесь же будут танцевать ночной танец – самый интимный момент Летнего бала. Приглашение на танец – почти что признание в любви.
Но пока – здесь тихо. И хорошо видно сверху гостей, идущих по главной аллее парка ко входу во дворец.
– Оставь меня. Встретимся у большой ниши в синем зале.
Ведела кивнула:
– Да, пресветлая.
Омилия подошла к одному из фонтанов с пуншем, наполнила бокал. Что бы ни говорил на эту тему этикет, на трезвую голову ей всего этого не вынести.
Она выпила всё до дна маленькими глотками и наполнила бокал снова. Пусть мать с ума сходит от злости.
Прихватив пару конфет из лодочки, Омилия устроилась на скамейке у самого края веранды так, чтобы не пропустить ни одной пары из приезжающих.
Вот и Стром – конечно, появился именно тогда, когда она уже сбежала. Сердце ёкнуло – не так сильно, как ей хотелось бы, и всё-таки ощутимо. Будь она героиней романа, Стром бы забрел сюда, на её веранду, и вытащил бокал из её мигом ослабевших от волнения пальцев. А потом…
Омилия с силой втянула в себя воздух, стараясь прогнать мысли – запретные. Она решила забыть о Строме – вовсе не из-за угроз матери – и хотела быть твёрдой в этом решении.
Рядом со Стромом шла девушка – конечно, новая охотница. Сверху было ничего не разглядеть, кроме того, что волосы у неё необычайно тёмные для кьертанки, и над прической она потрудилась на славу, хотя эта сложная конструкция, перевитая алыми лентами, вышла из моды много сезонов назад. Белое платье с чёрным узором по подолу – цвета препараторов. Двигалась она без особой грации – судя по всему, в платье ей было неловко.
Стром, как обычно в последнее время, в чёрном – только алый шейный платок, как огонёк, как сигнал. Волосы уложены, убраны назад и скрывают изуродованное ухо – она точно высмотрела и тут же разозлилась на себя за то, что высматривала.
Он и девушка не смотрели друг на друга и шли под руку, как требовал этикет, а не держась за руки, как возлюбленные. Но почему-то – даже отсюда, с высоты веранды – между ними как будто звенела невидимая туго натянутая нить. Связь охотницы и ястреба – прочная и нерасторжимая.
Миг – и они пропали, зашли под арку, увитую остроцветом и розами.
Омилия поборола желание немедленно вернуться в зал. Пусть он не увидит её там сразу – так даже лучше.
Она пила пунш, заедая конфетами с ореховой обсыпкой, и разглядывала лысины и высокие прически, парики и сложные конструкции из кос, по сравнению с которыми её собственная скромная корзинка – на ней настояла мать, чтобы вид был более невинный, более девичий – меркла. По телу понемногу начинало разливаться приятное тепло, а нёбо горело от острых специй, но это было даже приятно.
На самом деле, Омилия редко позволяла себе что-то подобное – всего два-три раза, и каждый из них – в собственных покоях, с Веделой на страже. Но теперь она уже почти совсем взрослая – вот-вот станет невестой, а потом и женой. При мысли об этом пунш начал ощутимо горчить, а конфета стала до тошноты приторной.
– Омерзительно, – сказала Омилия вслух, жалея, что не знает достаточно крепких и грязных слов, которые могли бы в полной мере выразить, что она чувствует. – Гадость. Дрянь.
– Это всё потому, что вы пьете его в одиночестве! Не беда, я уже здесь, чтобы составить вам компанию.
Она обернулась, и обёртки от конфет выпали у неё из рук, зашуршали по полу.
– Я не слышала, как вы подошли, – пробормотала она с досадой, в полумраке ещё не видя лицо вошедшего.
Он сделал шаг вперёд, под свет фонарей, и она разглядела его. Незнакомец – она хорошо знала в лицо всех, из года в год ведущих одни и те же разговоры под сводами её дворца.
Молодой – старше неё самой, и очень красивый. Та самая аристократическая красота, которой Корадела хотела для неё самой до зубовного скрежета, – идеальные и открытые черты лица, синие блестящие глаза, золотые волосы, даже взъерошенные изящно, широкие плечи, лукавая улыбка. Светлый шрам на лбу – маленький изъян, скорее очаровательный, чем испортивший это лицо.
Наверняка сын – очередной – благородного динна или купца.
И, конечно, ему совершенно необходимо было прийти именно сюда, где она пыталась спрятаться от всего, что он – и такие, как он – воплощают в себе.
– Это даже хорошо. Я люблю делать сюрпризы.
– Зато я сюрпризов не люблю, – сказала Омилия, заговорив гладким и холодным, как льдинка, материнским голосом с лёгкостью, неприятно поразившей её саму. – И хотела побыть одна… На случай, если вы не заметили.
– Ох! – он вдруг пошатнулся, схватился за бок, и, кажется, чуточку побледнел. – Ай!
– Что? – Не хватало ещё, чтобы очередной купеческий сынок ещё и скончался у её ног на веранде. Вряд ли матери это понравится. – Что с вами такое?
– Это вот здесь, – слабым голосом сказал он, сильнее сжимая бок. Теперь она убедилась: он действительно побледнел, а в синих глазах плескался страх. Омилии стало по-настоящему не по себе. Ни души рядом, а она понятия не имеет, что делать, когда человеку рядом с ней вдруг стало плохо.
– Побудьте здесь, – велела она. – Я позову кого-нибудь.
– Не нужно… – сказал он прежним тоном умирающего, а потом вдруг резко выпрямился и улыбнулся. – Это просто уколы от ваших шпилек. Уже прошло.
Омилия поперхнулась кусочком конфеты, который, оказывается, всё это время держала за щекой. То, что сделал этот незнакомец, было настолько возмутительно и неожиданно, что долгие несколько секунд она не знала, что сказать – и он этим тут же воспользовался, сделав ещё один шаг вперёд. Тут она впервые обратила внимание на то, что одет он странно – слишком старомодно для аристократа, прибывшего на Летний бал.
– Я просто увидел, что вы сидите тут совсем одна, – продолжил он, как ни в чём не бывало, бесстыдно разглядывая её с каким-то весёлым удивлением, – и подумал: может, вы мне поможете?
– С чем? С оценкой уровня ваших шуток? Их уровень – сильно ниже среднего. Не за что. До свидания.
Если это окажется очередной жених от Кораделы, могли быть проблемы, но пунш и раздражение сделали своё дело. Омилия чувствовала себя смелой, свободной и злой.
– Вы даже не дали мне толком пошутить, – он покачал головой. Расстроенным или обиженным он не выглядел, а любой другой гость дворца уже, должно быть, испугался бы её неудовольствия. – Нет, мне нужна скорее помощь проводника. Я здесь никого не знаю… А мне очень нужно поскорее со всеми познакомиться.
– Вот как, со всеми? Желаете начать с пресветлого владетеля? – С ним определённо было что-то не так. Его одежда была не только старомодной – она была ещё и с чужого плеча. Омилия заметила булавку, поддерживающую подвёрнутый рукав камзола. А эти ботинки? Катастрофа. Мелькнула – и тут же пропала мысль о подосланном убийце, вышедшем прямиком из дымки отцовской паранойи. В парк и мыши не прошмыгнуть. Кроме того, тот, у кого были деньги, чтобы заказать убийство Омилии Химмельн, мог бы позаботиться о приличном костюме для исполнителя.
– Не думаю, что вы сумеете представить меня ему, так что не пытайтесь меня впечатлить. – Он вдруг подмигнул ей так, как мог бы подмигнуть кто-то из слуг Веделе. – Я и так впечатлён.
– Зато вы меня совершенно не впечатлили. Поэтому, повторю…
Она не успела договорить, потому что незнакомец сделал шаг назад, театрально поклонился, как будто собираясь с ней попрощаться, а затем резко выбросил вперёд – как будто из ниоткуда, с пустой ладони – три тонких ленты серпантина, синюю, белую, золотую.
Должно быть, он заметил промелькнувшее на её лице – всего на миг – изумление, потому что улыбка на его лице стала самодовольной. Омилия фыркнула, исправляя положение.
– Это ещё что?
– Это я пытаюсь вас впечатлить. Синий – цвет владетелей, белый – цвет бала, а золотой – цвет любви и красоты.
– Надо же, как хорошо вы подготовились.
– А то! Но это чистая импровизация, поверьте, никакой подготовки.
– Что же, у вас ленты всех цветов в рукаве припрятаны?
Он закатил глаза и раскинул руки, как будто собираясь её обнять:
– Это обидно. Можете проверить: никаких потайных карманов. Чистая магия.
– Ну, конечно… – Ужасно, но ей стало любопытно, и, чтобы приглушить это чувство, она отпила ещё пунша.
– Проверьте, если желаете. Проверьте-проверьте, прошу.
– Спасибо, не желаю.
Она привыкла сама провоцировать и смущать, и пока что ей совершенно не нравилось находиться по другую сторону.
Конечно, стоило приказать наглому незнакомцу убраться прочь, но почему-то она медлила, хотя ещё недавно жаждала остаться в одиночестве.
– Я не успокоюсь, пока вы мне не поверите. – Он отбросил со лба прядь волос, сощурился. – Как вам такое?
Снова она не успела поймать момент, когда в его пальцах замелькала, как огонь, золотая монета.
– Золотом в этом дворце никого не удивишь.
– Тогда как насчёт серебра? – он протянул другую руку и достал серебряную монетку мелкого достоинства у неё из-за уха. Его пальцы мельком коснулись края её щеки, и она размахнулась, чтобы отбросить его руку, но ударила только воздух, а юноша расхохотался.
– Или меди? – Новая монетка возникла буквально из воздуха. На этот раз Омилия была готова и смотрела во все глаза, но всё равно не смогла разглядеть, как именно ему удалось это провернуть.
– Ну что, теперь признаёте? – он смотрел на неё с видом победителя, как будто ничего важнее в мире не было, чем убедить её в своём мастерстве.
– Что именно?
– Что это магия, конечно!
– Хоть божественное вмешательство, если вы уйдёте с этой веранды. – Но ей больше не хотелось, чтобы он уходил.
– Можно мне тоже налить себе пунша?
– Нельзя.
– Я всё-таки налью. Вы ведь не будете утверждать, что планировали расправиться с ним в одиночку?
Не дождавшись ответа, он взял бокал у неё из рук – не спросив разрешения – наполнил его, налил себе, запустил руку в конфеты, зачерпнув целую горсть, а потом преспокойно пересыпал в карман камзола. Поймав на себе взгляд Омилии, снова подмигнул – на этот раз заговорщически.
– Не выдавайте меня, ладно?
Не стоило принимать пунш у него из рук, но она взяла стакан.
По крайней мере, не скучно – пока что. Поставить его на место она всегда успеет.
– Вы что, вор?
– Почему «вор»? Это ведь угощение для гостей, не так ли? Какая разница, где именно гость его съест? – Он отсалютовал ей стаканом. – За наше знакомство. Знаете, я ведь увидел вас со спины и не знал, какой вы окажетесь. Понятия не имел, что мне так повезёт. Теперь, даже если вы пошлёте меня к дьяволам – что, наверное, было бы вполне ожидаемо, потому что я несу чушь… Это от радости, честное слово… Я смогу вспоминать ваше лицо.
– Чему же вы радуетесь? – Она уже знала, что именно он скажет: белизна кожи, небесная синева глаз… Всё это – словно многочисленные ухажёры читали с листа – она знала уже наизусть.
– Тому, что увидел здесь такое живое лицо. – Он вдруг улыбнулся просто, мягко – это было совсем не похоже на недавние ухмылки и смешки. – Знаете, здесь это, кажется, такая редкость. Я ведь подошёл к вам не только потому, что ищу проводника… По правде говоря, мне здесь немного не по себе. И судя по тому, что вы прячетесь здесь ото всех, вам тоже. Неудивительно. Все эти люди, что, вставляют в задницу кочергу перед тем, как сюда заявиться?
Омилия фыркнула от неожиданности – хорошо, что не успела сделать новый глоток пунша.
– Вы не слишком-то вежливы к тем, кто пригласил вас на бал.
– Хотите, расскажу вам секрет? – он наклонился ближе и нахмурился. – О, у вас что-то запуталось в волосах. – Протянул руку и, улыбаясь, вручил ей цветок остроцвета. – Простите. Магия, она такая. Так вот, секрет. Я здесь, как бы сказать… Немного контрабандой. В смысле, не уверен, что в обычных обстоятельствах меня бы пригласили. Всё решают связи, так?
– Как и всегда при дворе. – Она сдалась. – Не хотите присесть? – и, предупреждая его ответ, добавила, – Потому что я устала стоять. И, когда я скажу, вы немедленно уйдёте.
– Как скажете! – он рухнул на скамейку рядом с ней так быстро, словно кто-то ударил его под колени. Вытянул длинные ноги – его поза была одновременно расслабленной и изящной.
– Вы не собираетесь представиться?
– А нужно, да? Простите, я пока не разбираюсь в местных тонкостях. Меня зовут Унельм Гарт. – Он протянул ей руку, и, хотя это-то уж точно не имело никакого отношения к «местным тонкостям», она слегка пожала её. Кажется, это было первое её рукопожатие.
– Гарт. Это родовое имя мне не знакомо. Откуда вы родом?
– Ильмор. Что-то мне подсказывает, что вы там не бывали.
Омилия нахмурилась: название звучало смутно знакомо… А потом вспомнила. Его упоминал Стром. А сразу вслед за этим ей стало ясно и остальное.
– Вы – препаратор. – Она вдруг почувствовала разочарование, и сразу вслед за ним пришло недоумение: с чего ей разочаровываться?
Омилия решила подумать об этом позже.
– Виновен. – Он, не спросив разрешения, поднялся со скамьи, чтобы налить ещё пунша и вернуться к ней. – Но я совсем не чувствую себя препаратором. Я, видите ли, детектив. Сыщик. Почти охранитель.
Омилия смотрела на него искоса: да, она поторопилась с тем, чтобы заподозрить в нём аристократа. Красивое лицо, но было в нём и что-то такое – открытое или, может быть, простое – чему не место в дворцовом парке. Следовало заметить сразу.
Возможно, дело было в том огоньке – она пока не сумела понять, что этот огонёк значит – в глубине его синих глаз. А может, в шраме – детям из знатных семей редко позволяется носиться так, чтобы получить такой. С другой стороны, с чего она взяла, что этот шрам – с детства?
– Смотрите на шрам? – он взъерошил волосы над ним и улыбнулся. – Он у меня с детства. Крови вылилось столько, что моя подружка потеряла сознание – а мы все считали, что ей такое нипочём.
– А что случилось? – Не то, чтобы ей было это интересно, но нужно было поддержать разговор, раз уж она сама предложила ему сесть рядом.
– Драка. Меня по голове камнем ударили.
– Камнем? – О таком она прежде не слышала. Некоторые её знакомые участвовали в поединках чести, бывало, и на них можно было получить удар фамильным костяным ножом или поймать пулю – но камень?
– Из-за чего же случилась эта драка?
– Из-за моего друга. – Унельм посерьёзнел, даже глаза потемнели, и ей стало любопытно.
– А что с ним?
– Мы дружили, сколько себя помню, – сказал он, доставая конфету из кармана. – Наши дома стояли рядом друг с другом. Мы вместе ходили в школу, играли, бегали по лесу, читали. У него дома было много книг, и я часами там просиживал. Выбирал те, которые были про путешествия и приключения, но Гасси иногда подсовывал мне другие. Он был особенным. Знаете, из тех, кто сильно умнее других. Читал в два года… Изобретал что-то всё время с тех пор, как ему исполнилось четыре. Как-то раз он собрал тележку, которая ехала сама – без дравта и препаратов, у нас ведь их не было. На тележке можно было проехать всю улицу – только нужно было вдвоём жать на такие плоские педали… Мы её потом в реке утопили. Не нарочно, конечно. В общем, в школе были ребята, которые всегда издевались над ним. Их раздражало, что он умнее их всех, вместе взятых. Я так думаю. Все учителя обожали его… Вообще все взрослые. И вот ребят из школы – их это очень бесило. Не могли пройти мимо, чтобы не толкнуть его или ещё что-то вроде того… Щипали, подкладывали лягушек в сумку… Мы – моя подруга Сорта и я – пытались его защищать. Мы втроём дружили. Но, конечно, мы не могли быть рядом постоянно.
Омилия жадно слушала. Дело было не только в том, что Унельм Гарт оказался хорошим рассказчиком. Когда он говорил, его глаза как будто смотрели сквозь тебя; будто он сам видел то, о чём говорил, прямо сейчас.
Дело было в том, что впервые, должно быть, кто-то вот так, запросто, рассказывал ей о жизни за пределами дворцового парка – более того, Химмельборга.
Не уроки географии и не доклады о прибыли на заседаниях, куда её стал брать время от времени отец, и не скупые ответы Строма… Это была настоящая жизнь, и, слушая, она как будто сама каталась на самодельной тележке с педалями, ходила в настоящую школу, где тебе в сумку могли положить настоящую живую лягушку.
– И что случилось?
– Мерзкая история, – Унельм нахмурился, – знаете, зря я начал вам это рассказывать…
– Нет, расскажите, – сказала она, едва не добавив «я приказываю». – Я хочу знать, что было дальше.
– Однажды они подстерегли его и вываляли в нужнике, – сказал Унельм мрачно, и она ахнула.
– Вы шутите? Дети… Этого ведь не могло быть на самом деле.
Он посмотрел на неё внимательнее:
– По вашему платью следовало догадаться, но, видимо, у вас была очень хорошая жизнь, если вам так кажется.
«Следовало догадаться». Он действительно не знает, кто она. Или хорошо притворяется. Втирается к ней доверие, чтобы потом обратиться с просьбой.
– Вы ничего не знаете о моей жизни.
– Справедливо. – Он наклонился к ней и улыбнулся заговорщически. – Может, вы тоже – самозванка и проникли сюда хитростью? Честно говоря, я уже думаю, что это было бы неплохо. Ладно… В общем, они сделали это, а я узнал. Шансов у меня не было никаких. Их была целая компания, и я не хотел говорить Сорте. Она всё же девчонка, и мне не хотелось, чтобы и её избили. Но я так разозлился, ничего не мог с собой поделать. И подумал, что, если застану их врасплох и закидаю камнями, у меня будет преимущество.
– Судя по тому, что вы сидите здесь, план сработал.
– В какой-то степени. – Унельм Гарт улыбнулся и потёр шрам. – Я бы хотел сказать, что им пришлось хуже, но это, увы, не так. Всё вышло довольно унизительно для меня.
– Зато вы защитили честь друга. Полагаю, он не забыл этого.
– Полагаю, не забыл. – Унельм улыбнулся как-то скованно. – Он остался в Ильморе, бедняга.
– При всех его талантах?
– На окраинах тоже нужны таланты. – Теперь уже он смотрел на неё как-то искоса. Догадывался о чём-то? Собирался наконец попросить о том, зачем пришёл?
– На что вы смотрите? У меня снова что-то в волосах?
– Если хотите. – Стремительное движение – и новая серебряная монета.
– Золотые закончились, простите.
– Вы же говорили, это магия.
Он ухмыльнулся:
– Конечно, магия. Кто же знает, почему она работает так, а не иначе?
Кто-то под верандой громко затянул гимн Кьертании, и Омилия вздрогнула от неожиданности. Разговор увлёк её, и она умудрилась почти забыть о том, что совсем рядом – рукой подать – продолжает колыхаться течение её обычной жизни, и уже совсем скоро ей придётся возвращаться к нему.
– Кажется, не мы одни начали праздновать, – заметил Унельм. – Хотите, я налью вам ещё пунша?
– Налейте. – Тело уже и без того окутывало приятным теплом, а голова слегка кружилась, но Омилия была уверена в том, что от ещё одного стаканчика ничего дурного не случится.
Мир вокруг качался приветливо и ласково, как кроны деревьев солнечным днём.
Они выпили ещё немного, и Омилия подвинулась ближе к Унельму Гарту.
– Объясните, как вы это делаете.
– Что именно?
– Не притворяйтесь. Эту вашу «магию».
Он нахмурился:
– Знаете, я обычно ни с кем не делюсь своими детскими воспоминаниями.
– При чём здесь это?
– Я понадеялся, что это окажется достаточно для того, чтобы вы поверили: мне действительно захотелось удержать вас… Здесь, со мной.
Парковые кусты зашуршали, и Омилия сжалась, ожидая появления Веделы, не понимая, почему её переполняет досада: «Только не сейчас!»
Но кусты замерли: видимо, парковыми тропами шла по своим делам кухонная кошка.
– Мне не нужно доказательств. Или вы думаете, что вы первый, кто захотел меня «удержать»? – она усмехнулась, но почему-то почувствовала: всё это не так, не то, она сбивается с тона. Обычные правила игры вдруг перестали работать. Может быть, из-за пунша.
Унельм вздохнул, и сделал движение вперёд: Омилия была уверена, что сейчас он встанет и уйдёт с веранды. Но вместо этого он достал из кармана пару монеток.
– Ладно. Смотрите очень внимательно. Я покажу вам один… Но кое-что попрошу взамен.
Вот оно! Само собой.
– Вы разрешите мне говорить вам «ты». Уж не знаю, как у вас это тут принято, но вряд ли ты старше меня, не так ли?
Не дождавшись её ответа, он подбросил монетку в воздух – быстро, она мелькнула в воздухе серебристой рыбкой – и ловко поймал ребром ладони.
– Итак, показываю один раз, очень медленно… Смотри внимательно. Потом сама попробуешь.
И она посмотрела и попробовала, потому что мир продолжал кружиться, в толпа внизу – гудеть, и уже совсем скоро ей предстояло покинуть это неожиданное убежище и вернуться к любезностям Дерека Раллеми, ледяному взгляду матери и неизбежной встрече со Стромом, который помнил – если в последнее время в Стуже ему на голову не обрушивалось ледяных глыб – о чём она просила его в беседке.
– Отлично выходит! – сказал он ей, когда монетка медленно и непослушно растворилась в её руках. – А что это? У тебя тоже есть шрам?
Он смотрел на её предплечье. Драгоценный браслет, который она по требованию матери всегда носила на левой руке, сполз ниже, чем положено, и обнажил пару тонких белых полосок.
– Я рассказал про свой. А ты как эти получила?
– Я разозлилась кое на кого. Это было давно. В детстве.
Его глаза расширились – в их тёмной синеве мелькнуло странное, тревожное выражение, и Омилия замерла. Она сама не знала, что дёрнуло её ответить честно.
Что же, всё к лучшему. Это маленькое развлечение всё равно пора было заканчивать.
– Ну, что сказать… Мне кажется, мой способ злиться на людей гораздо разумнее.
От неожиданности она рассмеялась:
– Ну, не уверена, что получить камнем по голове – такой уж хороший результат.
Он не успел ответить, потому что на этот раз кусты качнулись выше, и у входа на веранду появилась Ведела. Она не подходила ближе, завидев, что госпожа не одна, но, судя по её взгляду и тому, что она явилась сюда сама, не последовав приказу, Омилии действительно нужно было идти.
И тогда она решилась, потому что это было лучше, чем увидеть, как в последние минуты разговора и Унельм Гарт растворяется в дворцовой толпе, становится таким же, как все. При мысли об этом ей снова стало тоскливо – и мир, до сих пор кружащийся в ласковых тёплых объятиях пунша, остановился и похолодел.
– Что вы хотели попросить у меня?
– Что?
– Вам нужна была помощь. Не притворяйтесь: вы знаете или догадываетесь, кто я. Меня повеселили ваши фокусы… И наш разговор. Поэтому говорите быстрее: что вам нужно. Думаю, я сумею вам помочь.
Его губы дрогнули, сложились в улыбке – и снова в глазах появилось странное выражение, как когда она сказала о своих шрамах.
– Мы же договаривались: на ты. Скажи мне «ты», и на этом всё. Будем в расчёте.
– Не дурите вы, – с досадой огрызнулась она, – я же говорю: не нужно пытаться впечатлить меня. Мне пора идти, но я выполню эту вашу… Что там у вас?..
– Скажи мне «ты» – я, между прочим, тоже спешу. Пока болтал с тобой, если не заметила, ни с кем другим не познакомился.
– Ох, Мир и Душа… С кем вас познакомить? С магистром Химмельборга? С главным храмовым настоятелем?..
Он поднялся, поставил на столик стакан с недопитым пуншем и извлечённую из воздуха серебряную монетку.
– Это за конфеты – чтобы казна владетелей не пострадала. Мне было приятно с тобой познакомиться. – Он почтительно поклонился, а потом подмигнул ей и кивнул Веделе. – Дамы. – И неспешно прошествовал по парковой дорожке прочь, ступая в своём камзоле с чужого плеча так, будто он был пошит из настоящей золотой парчи.
– Странный какой-то, – заметила Ведела, глядя ему вслед и начисто забывая о субординации – судя по запаху, она тоже успела выпить пару стаканчиков. – Вы в порядке, пресветлая?
– В порядке, – пробормотала Омилия, и служанка посмотрела на неё внимательнее.
– Вы раскраснелись… Не хотите пойти и умыться? У меня есть костная пыль, а ещё…
– Потом, – отмахнулась она, – мне нужно, чтобы ты сделала кое-что.
– Конечно, госпожа, но нам нужно вернуться. Вас ищут господин Раллеми и пресветлая владетельница. – Ведела понизила голос, и в обычных обстоятельствах одно упоминание матери заставило бы Омилию напрячься.
– Я поняла, спасибо. Что же… Налей мне воды. Но потом мне нужно, чтобы ты нашла кое-кого для меня.
– Господина Строма? Я уже видела его, пресветлая. – Теперь голос Веделы звучал почти заговорщически, как будто они были подругами. – С его новой охотницей. Он представлял её госпоже Анне и господину Барту. Я заметила их, когда…
– Я не хочу искать Строма, Ведела, – сказала Омилия негромко. Ещё недавно она хотела, ещё как хотела как бы случайно появиться прямо перед ним в толпе, желательно с Раллеми под руку, сделать вид, что не заметила – но искоса наблюдать за малейшим изменением выражения глаз, каждым случайным жестом…
Но теперь она вспомнила насмешливую улыбку, насмешливый поклон: «Мне было приятно с тобой познакомиться».
Унельм Гарт, препаратор с окраины, не пожелал быть перед ней просителем… Так неужели она, пресветлая госпожа Кьертании, которой судьбой предназначено сидеть однажды на верхнем троне, будет просительницей перед Эриком Стромом?
Возможно, Унельм Гарт – вовсе не благородный гордец, решивший отказаться от помощи, которая шла ему прямо в руки, потому что она… Что? Действительно понравилась ему?
Очень может быть, что он – такой же, как Стром. Специально старался зацепить её, чтобы сорвать больший куш.
Омилия запрокинула голову и увидела звёзды в небе, одинаково темнеющем над дворцовым парком и окраинными городками.
Она устала от постоянных подозрений – и нуждалась в отдыхе.
– Я никого не хочу искать, Ведела. Забудь. Идём, мне действительно нужно привести себя в порядок. А потом – к Раллеми. Что до Строма… Сегодня я не хочу его видеть.
Хотя бы на время она решила забыть о Строме – и об Унельме Гарте тоже.