Раньше я думала, что изменённый глаз будет самым отвратительным из того, что предстоит охотнику. Ощущение чего-то инородного в глазнице, связь в голове, от которой невозможно освободиться.
Но именно это инородное стало мне в Стуже единственным другом – а в связи была защита, и за неё я держалась, проваливаясь по колено в снег.
Первое время каждый новый шаг пугал – казалось, вот-вот провалюсь по пояс или наткнусь на острый ледяной шип. Пугали и подвижные, гигантские спины валов, которыми мог ожить лёд под ногой, но я быстро привыкла к тому, что по крайней мере этого бояться не стоит. Как и другие снитиры, валы не могли вечно беречь души в телах, но, в отличие от многих, никогда не отпускали их далеко – так что Стром заметил бы их присутствие раньше меня.
Пути валов известны – это делает их самой предсказуемой добычей.
Но не делает менее опасной.
За валами никогда не ходили парами – нужно было множество охотников и ястребов, чтобы убить даже одного.
Стром не любил охотиться в группах – и, как один из Десяти, мог выбирать. Мы охотились на бьеранов, ревок, эвеньев, даже ормов. Мне кажется, он бы и вурров хотел бы бить, если бы они не ходили почти всегда большими стаями. Мелочёвку, вроде хааров или элемеров – добычу новичка, – мы почти никогда не брали.
К моменту нашей первой охоты на орма мы вместе поймали уже немало снитиров – я видела вблизи ревок и эвеньев, сражалась с бьераном, который, встав на дыбы, был выше меня в два раза. Тогда я заработала первый шрам – он прошёл от левого колена вниз до самой стопы, и стараниями кропарей был тонким – но всё же заметным.
Вечером после той охоты я хотела немного поплакать из-за него – один вечер, и больше никогда – не зло, от боли, а после, вечером, в одиночестве… Но решение не плакать было принято, когда учёба только начиналась, и тело помнило о нём даже лучше меня самой. Мне не удалось выдавить ни слезинки. Я молча смотрела на своё отражение, пытаясь вспомнить – и уже не вспоминая – ногу без свежей отметины.
Позднее мне всё же пришлось поплакать после охоты. Впервые на моих глазах погибли двое охотников – один не успел убраться с дороги обезумевшего от ярости эвенья, второго пронзили его острые, как бритва, рога. Снег был красным, как во время разделки, и не нужно было быть кропарём, чтобы понять, что охотникам никто уже не поможет.
Одного из них я не знала, другой изредка появлялся в Гнезде на вечерах с музыкой – и, помогая другим заворачивать его тело в струд, я знала, что вечером Кьерки уберёт в шкаф для мёртвых ещё одну чашку.
Тела погибших взвалили на спину того самого эвенья, что убил их обоих. Лишенный души, он стоял, покачиваясь, и яркая алая кровь падала и с шипением гасла на снегу у его копыт.
Мельчайшая частица его рога стоила баснословных денег – и алых дымящихся колодцев на снегу.
Никого из снитиров нельзя было взять силой – но на моей стороне были бесчисленные уроки, Стром, который действовал быстро, как лезвие ножа в уверенной руке, и хитрость, и эликсиры, кипящие в венах…
И азарт, и жажда жизни.
Если не я, то другой.
Обычному человеку было не совершить то, что теперь удавалось мне, – но я больше не была обычным человеком. Я была препаратором – не живым, не мёртвым – во всяком случае, именно так порою я чувствовала себя… И не раз, уводя за собой к центру снитира с убитой душой, ставшего покорным и опустошённым, чувствовала с ним странное, зловещее родство.
После первых же охот я поняла правоту Строма и перестала щадить себя – мой кропарь, Лидола, та самая девушка с растрёпанным пучком, собиравшая меня для первого выхода в Стужу, тщательно замеряла показатели крови и сердечного ритма перед новым вживление или эликсиром, и я никогда не спорила, если она говорила, что не одобряет что-то из того, что предлагал Стром или его кропарь, или ещё кто-то из кропарей, изучавших свойства новых обновлений.
Тем не менее, уже за первые два месяца службы со Стромом я обзавелась кусочком хаарьей печени под кожей бедра – едва заметный бугорок, если не знать, что он есть, не увидишь – зато теперь в Стуже я двигалась быстрее и легче. Тонкий пласт кожи бьерана – лишь чуть-чуть темнее кожи на моём плече. Теперь правая рука била сильнее, а стреляла метче. Эти операции – по сравнению с изменением глаза и вживлением разъёма в запястье – прошли легко, почти незаметно, но я старалась не обманываться этой лёгкостью. Истории Кьерки о тех, кто перебарщивал, уродуя себя или повреждая организм необратимо, были слишком свежи у меня в памяти, чтобы рисковать.
Но в день охоты на орма, идя через снега туда, куда меня вёл голос Строма, я думала о том, что, быть может, стоило.
В тот день мне было тревожнее обычного – может быть, из-за того, что несмотря на наказ ястреба, я легла слишком поздно и не выспалась – засиделась за дневником Гасси.
Наверное, это было своеобразным актом протеста – пусть я сама не знала, против чего или кого.
Всё шло по плану – я начала службу раньше обычного, мои показатели росли – медленнее, чем хотелось, но быстрее, чем у других. Моим ястребом был сам Эрик Стром, и теперь вчерашние соседи по Гнезду поглядывали на меня с завистью и уважением.
Я и раньше не была душой компании, но теперь, за исключением редких случаев вроде того, с Маркусом и Рорри, общалась с ними совсем редко. Посиделки у Миссе шумели за моей стеной реже прежнего – видимо, уставала и она. Теперь, наверное, я бы сходила на них ещё и потому, что наш с Луми разговор продолжал меня беспокоить, но никто меня туда не звал.
Может, они думали, что я теперь общаюсь со Стромом и его друзьями, а значит, в них совсем не нуждаюсь – но правда заключалась в том, что вне охот и тренировок Стром меня избегал. Если мы всё же делили ужин, стол, разделявший нас, всегда казался мне бесконечно длинным – где бы мы ни сидели.
Не знаю, чего я ожидала. Возможно, приукрашенные истории ястребов и их охотников – друзей не разлей вода – оставили на мне слишком большой отпечаток.
Мне хотелось, чтобы он стал мне другом – хотелось хотя бы говорить с ним о чём-то, кроме Стужи, службы и смертей.
Время от времени Стром брал меня с собой в компанию других ястребов и их охотников; большинство были сильно старше его самого. Для них моя юность была, наверно, непростительным недостатком. Как бы Стром или редкие сочувствующие не вовлекали меня в общую беседу, я слишком часто чувствовала себя неуместно: не понимала их шуток, не разделяла воспоминаний, чтобы стать для них своей.
Я думала об этом, сидя в полумраке своей комнаты в Гнезде, пока значки оша, нашего детского языка, не прогнали эти мысли.
«Я опять слышал её – она поправила мои координаты. Если это координаты. Но что ещё это может быть?
Про препараты. Всё должно работать, но очень не хватает препаратов, с которыми можно сделать эксперимент. Сплошная теория – и сколько лет придётся ждать, чтобы у меня появился хотя бы шанс превратить её в практику?
Мне двенадцать лет, и это смешно и странно. Я чувствую себя так, как будто каждый мой год шёл за десять, и теперь я старше Сорты и Улли, старше мамы, брата, старше бабушки, старше здания Магистрата…»
Гасси, Гасси, Гасси.
Я вспоминала его – таким, каким он являлся мне во снах и вечерней дрёме, – с его мягкой и доброй улыбкой, тихим голосом. Каким бы он был, если бы повзрослел? Стал бы чувствовать себя не на сто двадцать, а на все сто девяносто лет?
Теперь не узнать.
Я вспомнила недавнюю встречу с Унельмом и почувствовала, как кулаки сжимаются от бессильной злости. Почему мне так важно было продолжать ненавидеть его, винить его?
Возможно, потому, что не делай я этого, мне пришлось бы ненавидеть и винить себя одну.
«Опять слышал её». Кого Гасси имел в виду? Госпожу Торре? Что-то не сходилось, уж очень странной была формулировка. Но мы придумали ош так давно – может быть, что-то забылось или исказилось со временем…
Я продвигалась через толщу записей Гасси, где заметки о его маленьких тайных исследованиях чередовались с тем, что ещё сильнее ранило мое сердце.
«Вчера Сорта была грустна. Это от того, что мы снова играли в ястребов, но ей выпало играть кропаря. Сорта так мечтает стать ястребом – потому, что действительно хочет оказаться препаратором – или просто потому, что только ястребы могут по-настоящему улететь отсюда?»
Даже ребёнком Гасси понимал меня куда лучше, чем я сама себя понимала. Повзрослей он – наверное, заканчивал бы за мной не предложения – мысли.
«Когда мы повзрослеем – сумеет ли Сорта быть счастливой здесь, в Ильморе, если окажется, что препаратором ей не быть?»
Я похолодела. Неужели тот безумный, чудовищный эксперимент, что привёл его к гибели, – был из-за меня? Ради меня.
Губам стало мокро – я не заметила, как прикусила нижнюю так сильно, что струйка крови побежала по подбородку.
Была бы я счастлива? Была бы, если бы Гасси остался жив.
Он бы уехал с нами, непременно уехал бы – после математического конкурса или как-то ещё. Такой, как он, полетел бы высоко – выше любого ястреба.
После я долго не могла уснуть – читала, думала, и к утру глаза у меня были красными, как будто в них насыпали песку. Особенно жутко выглядел левый, изменённый.
Стром внимательно осмотрел меня в поезде и нахмурился, как будто я была куском оленины, не оправдавшим ожиданий, но ничего не сказал.
Он заговорил со мной только когда мы вошли в центр – но так и не спросил о красных глазах и помятом виде.
– Ты волнуешься. Не нужно. У тебя есть струд и плащ, у тебя есть копьё и нож, ловушки, пугачи, вода и еда, сер, эликсиры и препараты. У тебя есть всё, чтобы победить и выжить, – сказал он, и если про кого-то другого и можно было подумать «Легко тебе говорить», то про Строма – нет. Он ходил в Стужу и по слою Души, и по слою Мира – и знал, о чём говорит. – Ты уже не раз побеждала. Победишь и теперь. Ормы считаются страшными из-за жуткого вида и величины… Кроме того, они ценны и редки, а ценное и редкое в сознании человека непременно должно быть трудно добыть. Но это не так.
– Как же клыки и когти с палец? И… Крылья?
– И ядовитая слюна. – Он пожал плечами. – У всех снитиров есть слабые места, зная которые, их можно одолеть. Всё, что тебе нужно, – самообладание, а оно у тебя есть, Хальсон. Итак, орм. У него есть крылья. Что ты знаешь о них?
– Крылья помогают им планировать с высоты, и во время их собственной охоты это даёт им элемент неожиданности.
– Верно. Но у тебя буду я – а значит, никакого эффекта неожиданности. Душа орма подолгу сидит в теле, но я выманю её и отвлеку – а дальше дело за тобой. Ты отвлечёшь тело, чтобы у меня было достаточно времени поймать её и убить. Напомни, как отвлечь его, не убить и не умереть самой?
– У многих снитиров есть слепые зоны. У орма почти все зоны – слепые.
– Верно. Слеп как крот – видит только контуры и тени.
– Кроме того, он агрессивен и легко выходит из себя, и тогда обоняние и слух ему не помогут.
– Так и есть. Раздразни его – и дальше делай с ним что хочешь, кружи вокруг, наноси удары время от времени. Струд скроет тебя от него. Главное, не подходи слишком близко. У тебя есть рогатка, есть дрот, есть праща. Ты полгода училась – а значит, всё это тебя не подведет. Или хочешь поучиться ещё?
– Нет. Я готова.
Он никогда не переспрашивал. Из-за этого мне казалось, что Эрик Стром никогда во мне не сомневается.
После осмотра кропарями мы разошлись в разные стороны – иногда Стром сам вкалывал мне эликсиры, но не в этот раз. Возможно, он всё же злился из-за того, что я не выспалась – но виду так и не подал.
Меня впустили в Стужу через выход у восьмой отметки – в лицо ударил ледяной ветер, и живот подобрался, как перед ударом. Казалось, что сегодня здесь даже холоднее обычного – может, из-за нехватки сна.
За спиной у меня было копьё и мешок, плащ-крыло, на поясе – праща и рогатка. Поначалу было не слишком тяжело – усиленная препаратами и эликсирами, я стала гораздо выносливее, чем в тот первый раз, казавшийся бесконечно далёким.
Снег, снег повсюду – бело под ногами, справа и слева, и над головой – тёмное небо подмигивает издалека, как будто тебя столкнули в глубокий глухой колодец. Царство смерти – чёрный, белый и больше ничего.
Вот что такое Стужа для охотника.
«Хальсон».
Его голос в голове был тонкой, звенящей нитью, связавший меня с миром живых. Я ухватилась за этот голос, почувствовала, как упругими волнами тепло растеклось по части лица, в которой слегка пульсировал преображённый глаз. Мы открыли связь одновременно – когда я ступила на снег, а он – полетел над белым, ледяным миром.
Если бы он чаще говорил со мной, я бы спросила его о том, каково это. Должно быть, ещё более ужасно и прекрасно, чем здесь, на слое Мира.
«Стром».
Я не была Рагной, не была тем, кто был ему нужен, кого он выбрал бы сам – но даже тогда я чувствовала: мой голос для него – такая же тёплая, необходимая нить.
Выбирать не приходилось. В Стуже мы были друг для друга всем – и именно поэтому его холодность так ранила меня за её пределами.
«Вперёд. У холма бери правее».
«Да».
Я знала, что ястреб предупредит меня, если появится снитир – душа могла явиться первой, и её бы я не увидела. Мой глаз позволял Эрику Строму видеть слой Мира и моими глазами, и сверху – по сути, его картинка была настолько полной, насколько можно вообразить… И всё равно я не могла отучиться от привычки озираться и прислушиваться – не хрустнет ли ледяной наст под чьей-то когтистой лапой, не зазвенит ли лёд, выдавая чьё-то присутствие.
Я шла дальше и дальше – в тот день Стужа была удивительно спокойна, и видно было далеко. Я различала белоснежные горные кручи на горизонте и пушистые шапки холмов неподалёку. Специальные сапоги – часть струда – позволяли мне неплохо держаться на твёрдой поверхности глубокого снега, но время от времени ноги всё равно проваливались по колено. Кое-где всё промерзло так сильно, что идти приходилось по льду – гладкому, как зеркало, испещрённому сетью трещин, присыпанных нежной снежной пылью. Сапоги выручали и здесь – и хотя несколько раз я теряла равновесие, они помогали удержаться на ногах.
«Элемеры. Далеко».
Даже самые крохотные из здешний обитателей, эти птицы, воспевающие Стужу в своих высоких пронзительных песнях, могли быть опасны. Их песни часто привлекали хищников, потому что элемеры были падальщиками и могли привести к поживе.
«Хальсон!»
Орм появился, словно из ниоткуда. Взметнулись под когтистыми лапами белые фонтанчики снежной пыли и льда.
Я впервые видела его – не на картинке, не мёртвой тушей на снегу, а таким – полным жизни и ярости. Хвост, длинный, мускулистый, гибкий, оставлял глубокие шрамы на снегу. Лапы с вывернутыми вверх коленями несли изгибы его тела ко мне. И морда – горящие прозрачным золотом смерти глаза, клыки – каждый с палец величиной, корона из острых костяных наростов… И крылья, два кожаных плаща, сложенные за спиной, припорошённые инеем, которые сейчас были бесполезны… Но только пока – меня отделял от орма обрыв, но вот-вот снитир мог прыгнуть.
Не слушая голоса Строма в голове, я стремительно метнулась вбок и кинулась бежать – дальше, дальше, чтобы туша орма не обрушилась на меня сверху.
«Стоять!»
Я остановилась, как вкопанная, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное, по спине мучительно медленно катились капельки пота.
Орм уже спикировал вниз – и теперь шёл за мной, став вдруг медленным, неуклюжим. Поверхность под уклоном больше не была ему помощницей – кроме того, теперь, когда я замерла, он плохо видел меня. Но слышал, обонял – и был в бешенстве, словно грозный страж Стужи, давший клятву беречь её покой.
«Раздразни его».
«Я помню!»
Вне Стужи я бы никогда не посмела ответить Эрику Строму так, но сейчас мне было страшно – страшно, как никогда в жизни, а времени подумать не было.
Я медленно двинулась к орму, обходя его по дуге. Шла я, как учили в тренировочном зале, – уверенно, но медленно, так, чтобы подслеповатый орм как можно дольше не смог отделить мой белый струд от снегов кругом. На ходу я нащупала рогатку, негнущимися пальцами вытащила шарик из мешочка.
Орм подслеповато крутил мордой. Его ноздри раздувались – он искал мой запах среди запахов льда, снега и звёзд, и рано или поздно должен был его найти.
«Сейчас. Его душа недостаточно далеко».
…А значит, следовало это исправить. Я наконец достигла своей цели – небольшого возвышения, с которого должно было получиться спрыгнуть вниз.
Должно.
Башка орма уставилась прямо на меня – сверкнули золотом глаза – приоткрылась пасть, и ядовитая слюна с шипением упала на снег. Он меня заметил – и в тот же миг я натянула ремешок рогатки и выпустила шарик точно ему между глаз. Орм взревел – хотя крохотный шарик не причинил ему вреда большего, чем человеку – укус ядовитой мухи – и бросился ко мне, сильно отталкиваясь от снега суставчатыми лапами.
«Жди. Жди».
Мне потребовалось всё самообладание, чтобы рвануть вбок только в самый последний момент. Я ускользнула у орма из-под носа, увернулась от ядовитого плевка – снег на том месте, где только что была я, зашипел, прожжённый канавкой жара. Соскользнув со снежного холма, я расправила полы плаща-крыла и спланировала вниз. Приземлись неудачно – кувыркнулась вперёд, сильно приложившись об льдину коленом, и закусила губу так, что потекла кровь.
Не кричать. Не кричать – иначе орм услышит.
Я откатилась в сторону и поползла, работая руками и ногами, не обращая внимания на ноющую боль в колене.
Я знала: орм стоит надо мной, раздувает ноздри; разозлённый – а значит, ещё более слепой, чем раньше. Его крыльям нужно было время, чтобы подготовиться к новому прыжку – а значит, у меня было несколько секунд.
Я доползла до вершины следующей гряды – и опять подо мной оказалась глубокая яма; глубже, чем прежде – и снова приготовила рогатку.
«Есть. Теперь держи».
Где-то здесь, совсем рядом со мной, возможно, прямо во мне, Эрик Стром вступил в схватку с душой орма.
Я перекатилась на спину. Вовремя – орм снова прыгнул. На этот раз я была недостаточно быстрой – лапы ввинтились в снег прямо рядом со мной. Снежная пыль брызнула мне в лицо, а сразу вслед за ней – чудовищная боль обожгла его. На этот раз я закричала – закричала так громко и отчаянно, что орм содрогнулся, замер – всего на миг, побеждённый быстрым замешательством, но этого оказалась достаточно.
Я снова перекатилась на живот, поднялась и, отбросив ставшую бесполезной рогатку, выхватила из чехла копьё и, не прицеливаясь, кольнула орма наугад, куда-то в незащищённое щитками подбрюшье. Он отпрянул, взревел – а я снова спрыгнула вниз, раскинув полы плаща. На этот раз приземление оказалось ещё менее удачным, чем в прошлый. Удар пришёлся на то же колено, и на этот раз от боли в глазах потемнело.
«Отбой. Хальсон, отбой».
Я не понимала, о чём он – и у меня не было времени понимать. Я снова ползла, выворачивая руки и ноги не хуже орма, загребая копьём снег. Рогатка была безвозвратно потеряна – но оставалась ещё праща.
«Я сказал: «отбой». Я закончу сам».
У меня была секунда – меньше секунды – на принятие решения. Я не знала, что именно происходит сейчас на слое Души. Почему Стром приказывал мне отступить.
Я помнила одно: отступление значит, что дело плохо. Стром велит мне бежать, чтобы потом, если он погибнет, а связь между нами разорвётся, у меня было больше шансов вернуться в центр.
Всё это было неважно.
«Дело плохо» – вот о чём я думала, пружинисто поднимаясь и делая новый выпад копьём. Орм ревел и снова бросался в атаку – но каждый новый укол заставлял его отступить.
Я не бежала, как велел мой ястреб, несмотря на то, что его голос продолжал грозно звенеть в моей голове. Я сражалась – сражалась, чтобы выиграть для него время, хотя Эрик Стром мог видеть что-то, чего я не видела, хотя я нарушала приказ.
Ядовитая слюна летела во все стороны – только чудом мне удавалось избегать нового ожога. Хвост орма тяжело, как дубина, опускался то справа, то слева от меня. Мне некуда было бежать – скорости не хватило бы добраться до нового обрыва и прыгнуть вниз. Я подпустила снитира слишком быстро – и в его оказавшихся совсем близко золотых глазах увидела вдруг злорадство и ликование… Эмоции слишком человеческие, слишком чуждые зверю.
А потом всё закончилось. Жизнь ушла из глаз монстра так быстро, будто кто-то сделал прокол в оболочке, державшей её на месте. Орм замер, как был, – с одной приподнятой лапой, с подвёрнутым коленом и пастью, приоткрытой для нового ядовитого плевка.
Глаза подёрнулись прозрачной пленкой, крылья опали.
Его душа была убита. Стром победил.
И тогда – и только тогда – я упала на колени в снег и тихо заплакала от запоздавшего страха и огромного облегчения.
Эрик Стром не сказал мне ни слова на протяжении всей разделки добычи, на которой – по его настоянию – я была обязана присутствовать ещё несколько недель в рамках обучения.
Я старалась не смотреть на него – вместо этого тупо разглядывая жилы и кости, трепещущие яблоки глаз, вываленный ядовитый язык…
Всё это было теперь таким нестрашным, бессильным; не верилось, что всего пару часов назад из-за этого орма я и Стром могли встретить свою смерть.
Орм, между тем, оказался особенно ценным – среди нескольких десятков небольших рогов, короной окружающих его морду, попалось два нежно-зелёного цвета. Механикер, руководивший разделкой, показал мне один из них, держа на ладони в защитной перчатке, пока Стром разглядывал что-то по другую сторону туши.
– Вот, видишь? Этот – особенный. За такой многие что тут, что за границей, отваливают столько, что можно обеспечить себя до конца дней…
– Почему? Что в нём такого особенного? – Стром стоял достаточно далеко, и я почувствовала себя свободнее.
– Мужская сила. – Механикер подмигнул мне. – Ты-то ещё слишком молоденькая, чтобы думать о таких вещах, но…
– Давайте живее, – резко сказал Стром, проявляясь из-за орма. – Нам с Хальсон предстоит разговор.
Холодом меня пробрало похлеще, чем ещё недавно – в Стуже.
Кажется, даже ожог слюной орма, который был теперь заклеен пластырями и замазан тёмно-зелёной мазью из хаарьей желчи и чего-то ещё, о чём мне и думать не хотелось, не вызывал в нём сочувствия.
Кропарь, занимавшаяся мной после охоты, сразу сказала, что, скорее всего, останется шрам – тонкая линия, горестно прочертившая линию, спускавшуюся вдоль подбородка к шее… Но на фоне предстоящего разговора даже это меня не слишком заботило.
– А этот – повреждён. – Механикер продемонстрировал нам обоим ещё один зеленоватый рог со сколотой верхушкой.
– Дьяволы, – буркнул Эрик Стром. – Мы могли бы получить больше. – И в самом деле, в случае с особенно редкими и драгоценными веществами или артефактами рейтинг зависел от веса добычи, так что почти треть одного из двух «зелёных рогов» имела значение, какой бы небольшой ни казалась. – Как думаешь, как это случилось?
Механикер пожал плечами:
– Копьё? Удар об лёд? Что угодно. Он мог отколоться ещё до охоты, так что я бы не слишком печалился.
По лицу Строма видно было, что он думает о мнении механикера, но он промолчал.
Выходили из центра мы тоже молча – он, щурясь на яркий свет валовых фонарей, – видимо, сильные эликсиры всеё ещё бродили в его теле, и я – припадающая на левую ногу, с лицом в липком пластыре.
Заговорил он, только когда мы вышли из поезда и пошли в сторону сердца города.
– Ты нарушила приказ. – Стром говорил очень спокойно, но обычных бархатистых ноток в его голосе не было. – Мне следовало бы отказаться от тебя уже сегодня. Если бы погиб я, через несколько минут ты бы тоже была мертва. Даже если бы ты уцелела – чудом уцелела, Хальсон – тебе пришлось бы возвращаться без меня, по собственным следам. Так в себе уверена?
– Нет. Но вы могли погибнуть, если…
– Ты полагаешь, что лучше меня просчитываешь риски?
– Нет, но…
– Я велел тебе отступать! – в первый раз за всё время нашего знакомства Стром повысил на меня голос. – Я бы разобрался с душой, и мне не пришлось бы беспокоиться о тебе. В тот момент ты мешала больше, чем помогала. Ты меня понимаешь?
Я смотрела себе под ноги – и немая брусчатка не могла мне помочь.
– Я – охотница, – тихо сказала я. – Моя работа – отвлекать тело, пока вы разбираетесь с душой. Когда вы сказали отступить, я подумала…
– Меня не интересует, что ты подумала. – Больше он не кричал, но я чувствовала: сдерживается Стром с трудом. – Ты должна была следовать приказу. Выполнять работу… Слушать, что я говорю, и не подвергать мои приказы сомнению!
– Конечно. – Я вдруг поняла, что всё ещё дрожу – но уже от злости. Если бы не то, что я прочитала в дневнике Гасси накануне, наверное, я бы удержала себя в руках – как обычно. Но в тот день на меня навалилось слишком многое. – Конечно, вы-то в себе уверены.
Он приподнял бровь.
– В отличие от тебя, у меня есть для этого основания.
– Вы, наверное, и в одиночку убили бы его, так? Расправились бы с душой, а потом в одиночку вернулись на слой Мира и привели орма сюда. Может, вам и надо было служить так всё время. Почему нет? Химмельны бы здорово сэкономили, разве нет? И раз я просто обуза, раз я только мешаю, давайте просто попрощаемся, как обычно, и я поеду в Гнездо, а вы… Куда вы там обычно едете. – Больше я не чувствовала себя разъярённой, и дрожь куда-то ушла. Я стояла посреди улицы, обессиленная и несчастная, и была абсолютно уверена, что теперь, после моего идиотского выпада, Эрик Стром точно откажется от меня. Я смотрела себе под ноги и старалась думать только о том, как доберусь до Гнезда, заберусь под одеяло с головой и просижу так по меньшей мере до следующего утра.
А потом я вдруг ощутила тепло, и грудь Строма, обтянутая чёрным камзолом, оказалась прямо у меня перед лицом. Он обнял меня и крепко прижал к себе – я почувствовала запахи кофе и крови, антисептика и чернил.
От неожиданности я напряглась, попыталась отстраниться, но он прижимал меня крепко, и я почувствовала тёплое дыхание у себя на макушке.
– Ну, всё. Всё. Всё позади.
Мы ещё немного постояли так, и Эрику Строму, видно, плевать было на то, что идущие мимо люди замедляли шаг и, наверно, пятились на нас. И я подумала – и вправду, почему кому-то из нас, только что чудом избежавших смерти, должно быть до этого дело? И обмякла в его руках, прижалась лбом к жесткой ткани, и пуговицы камзола впились мне в лоб.
– Пойдём. Тебе надо выпить.
Всю дорогу мы молчали, как будто всё это только ещё больше отдалило нас друг от друга – словно не было ни ссоры, ни объятия.
Я была уверена, что автомеханика отвезёт нас в ресторан с олениной или ещё какое-то место вроде него, но она остановилась у жилого дома на углу двух центральных улиц – я не успела разобрать названия на табличке. Стром взял меня за локоть и увлёк за собой.
Дверь он открыл своим ключом, и я поняла, что мы приехали к нему домой. Конечно, даже Эрик Стром должен был где-то жить… И всё-таки сама мысль об этом меня поразила. Я так привыкла к нему в Стуже, тренировочном зале, общей комнате Гнезда, полумраке кабаков, что в домашнего, повседневного Строма поверить оказалось трудно.
Но квартира, в которую мы вошли, не казалась ни домашней, ни повседневной. Стром долго копался, ища включатель стенных валовых светильников, а потом – розжиг для очага.
– Можно осмотреться?
– Было бы нельзя, завязал бы тебе глаза, – пробормотал он, мучаясь с очагом.
Судя по всему, он нечасто бывал в этом месте – и камин разжигал нечасто.
– Давайте я?
Он отдал мне розжиг молча – и только теперь я заметила, что пальцы его подрагивают, да и весь он пошатывается от усталости.
Я разожгла огонь, а потом налила воды в чайник и повесила его на крюк. Стром тем временем нашёл в шкафу пару не очень чистых чашек и бутылку с потёртой этикеткой.
Еды в доме не было – не считая пакета сухарей и половины очень твёрдого окорока в промасленный бумаге, поэтому я добежала до ближайшей лавки – Стром сказал, где искать – и купила сыра и хлеба, свежих овощей и шоколада, кофе и молока.
– Вот это пир, как во дворце у владетеля, – сказал Стром, когда я вернулась с бумажными пакетами. Он успел снять чайник с огня и заварить в нём душистые травы. Терпкий аромат плыл в воздухе, который пах до того только пылью и запустением.
На столе появились тарелки – а ещё поля для тавлов с расставленными фигурами.
– Вы хотите поиграть?
– Нет, просто так поставил. Хочу, Хальсон. Но сперва давай поедим.
Вместе мы быстро изготовили с десяток бутербродов и накинулись на еду, запивая её чаем, в который Стром щедро долил снисс. В тот раз я не стала отказываться – и скоро молчание, нарушаемое только движением челюстей, стало дружелюбным.
– Не злись на меня, Хальсон, – вдруг сказал Стром, когда мы оба наелись.
– Я и не…
– Нет, злишься. Злишься сейчас и злилась раньше. Это не повод игнорировать мои приказы – и, так как ты умна, я уверен, больше ты так не поступишь… – Я быстро кивнула. – Это – главный закон ястребов и охотников. Преступать его нельзя, даже когда злишься… Даже когда для злости есть основания. – Он замолчал.
– И что? – осторожно спросила я. – Теперь вы хотите что-то мне сказать?
Он едва заметно улыбнулся:
– Не надейся, Хальсон. Лучше давай сыграем – ты ведь этого хотела?
И мы сыграли – мы играли партию за партией, пили чай и снисс, пока за окном не стемнело.
С того самого вечера всё между нами стало по-другому, а в доме Строма я стала частым гостем – тогда я ещё представить не могла, как часто стану там бывать.