Последние месяцы, словно топи, вроде тех, которые чавкали в лесу по весне, затягивали её глубже и глубже.
События, которые в обычное время владели бы её вниманием целиком, летели мимо, почти не задевая, и изредка она думала о них с отстранённым любопытством.
Она тренировалась, тренировалась без конца. Они с Рорри бегали по бревну, упражнялись в парном бое, учились чувствовать движения друг друга. На общих силовых тренировках она была одной из самых слабых, но Рорри всегда успокаивал ее:
– Да не переживай. Ты же ястреб! Будешь там летать, разить их всех сверху, и все дела!
Она уже знала, что это работает не так, что крепость мышц может сыграть важное – хотя не решающее – значение – но это всё равно успокаивало. На тренировках ястребов она качалась в подвесных конструкциях, пока тошнить не начинало, с громоздким оружием на перевес. Тренер – мрачный, с лицом, испещрённым шрамами так сильно, что трудно было различить исходные черты – учил их наносить удары, прыгая на батутах из хаарьих кож, подбрасывавших их под самый потолок. Всё это должно было имитировать полёт, но тренер презрительно хмыкал.
– Стужа научит вас лучше меня, – мрачно бормотал он. – Но её уроки дорого обходятся.
Тренировки по усвоению продолжались. Миссе отмечала, как вырос уровень эликсиров в её крови – в первые дни они выводились уже через пару часов, а теперь бурлили в её жилах по много часов. Многим приходилось туго.
Завсегдатай посиделок в её комнате, Тюрре, несколько дней ходил по стеночке, а однажды упал. Его унесли в больничное крыло, а через несколько дней стало известно, что о карьере ястреба ему придётся забыть – несмотря на четыре пройденные арки, он должен был стать охотником, и никто, в том числе он сам, с тех пор помрачневший, не объяснил, почему.
Самой Миссе всё было нипочём, и от этого становилось даже стыдно, как будто она была виновата в том, что не мучается головными болями или не бежит в сторону туалетов, то и дело зеленея от тошноты.
Самыми странными, сложными и тревожащими были тренировки в капсуле. В первый раз с Миссе случилась истерика, и всё пришлось завершить, не начав.
Во второй раз прошло удачнее: она покорно легла в зелёную слизь, и даже позволила ей начать проникать в себя, но потом, почувствовав, как она заполняет нос и рот, запаниковала, и, рыдая, била руками и ногами по стенкам, пока её не выпустили наружу.
Постепенно она привыкла, конечно, – ничего другого не оставалось. Помогли, как ни странно, утренние практики расслабления от госпожи Сэл, с расслаблением мышц, медленным обратным отсчётом, глубоким расслабленным дыханием, запахом ароматического масла.
Раньше Миссе никогда не понимала, зачем они нужны, но в капсуле расслабление оказалось незаменимым. Она наносила ароматическое масло на виски и ноздри, начинала считать, закрывая глаза, и дышала глубоко и ровно, пока слизь не заполняла её целиком.
Не сразу, но это помогло. Когда ей впервые удалось отделиться от тела, очутиться в чёрном пространстве Стужи под надёжной охраной тренеров-ястребов, она ощутила ликование, почти счастье. Она летала! Летала, как во сне, но на самом деле. Если бы не то, что занимало все её мысли, кто знает, может, несмотря на страх, она сумела бы однажды полюбить это.
Дело шло к настоящей службе.
Сорта, например, уже вовсю участвовала в охотах, и каждая оказывалась удачной. Вокруг её изменённого глаза расплылось лучами небольшое тёмное пятно – а сам глаз сверкал золотом, как у хищной птицы.
Теперь по одному её виду любой бы догадался, чья она. Не только походка и голос – глаз тоже был похож на Стромов, как будто и её тело, даже помимо воли, стремилось ему подражать. Оба черноволосые, высокие – Миссе не могла не признать, что выглядели они, стремительно проходя плечом к плечу через двор Гнезда, или сидя по вечерам за доской с тавлами у камина, впечатляюще. Впрочем, не так часто эти двое появлялись в Гнезде вечерами, хотя в тренировочных залах по утрам, когда охоты не случалось, их видели часто. Иногда вечерами после охоты Сорта не возвращалась – или возвращалась так поздно, что Миссе не слышала. В обычных обстоятельствах Миссе заинтересовалась бы тем, где – и с кем – Хальсон ночует, но сейчас ей было не до того.
Она сама перенесла вживление на редкость легко – кропарь, который делал операцию, только диву давался, наблюдая, как быстро шло восстановление. Её радужка лишь слегка изменила цвет – только на ярком свету было заметно, что один глаз теперь немного темнее другого. Один остался светло-голубым, другой клонился в густую синеву. Драгоценный подарок – больше всего на свете Миссе боялась не боли или самой операции, а того, что окажется изуродована, что её тело откликнется, как у Сорты, или того хуже.
Но ничего такого не случилось. Она терпела три дня – кропарь исправно добавлял ей эликсиров от боли – а потом боль начала стихать понемногу, пока не стихла совсем.
Рорри переносил вживление куда тяжелее. У него, бедняги, разнесло половину лица, и в первые дни их кропарь всерьёз опасался, что не сумеет снять воспаление. Но воспаление ушло, а вот сильная краснота осталась – она разлилась по лицу от линии роста волос и до подбородка, захватила левое крыло носа и часть губ.
– Теперь, если кто посмотрит на меня слева, решит, что я очень стеснительный. – Рорри пытался шутить, хотя ему наверняка тяжко было от того, что кожу у него на лице как будто кипятком обварили. Кроме того, он терпел сильную боль больше двух недель, прежде чем ему наконец разрешили покинуть палату.
Миссе понимала, что должна бы дежурить у него так часто, как сможет, просиживать у его постели день и ночь, стараясь отвлечь или утешить, но у неё не выходило. От этого она чувствовала себя хуже некуда, но изменить ничего не могла.
Пряча глаза, она оставляла на его тумбочке сладкую булку, купленную по дороге, или цветок в вазе, и уходила так быстро, как могла – лишь бы не передумать – туда, куда её тянуло так властно, словно она была проклята чьим-то недобрым колдовством.
Ещё более виноватой перед Рорри она чувствовала себя потому, что каждый раз, видя её, она так радовался, а за каждую булочку был так благодарен, словно Миссе была хорошей, словно того, что она делала, и вправду было достаточно.
Да, она, должно быть, виновата была перед Рорри – а ещё больше того перед матерью, которой писала реже, чем раньше. Судя по тону писем, мамочка с ума сходила от беспокойства, и, чтобы унять муки совести, Миссе присылала ей своё жалованье почти целиком – но, кажется, это могло напугать только больше.
Самой ей деньги были не нужны. Всё, что хотелось, давал ей Лери, но даже если бы он не давал ей ничего, она бы, наверное, не заметила – была бы сыта только им одним, только его любовью.
Ей больше не было дела до платьев или красивых побрякушек – имело значение только нравятся ли они ему. Скажи ей Лери, что его вполне устроит на ней грязное рубище, Миссе в нём бы и ходила – лишь бы услышать, как он хвалит ее, ощутить ласку руки.
Когда Рорри окончательно поправился и они прошли тренировки по укреплению связи между ними, для Миссе началась настоящая охота.
В первый раз они отправились на общую, и от них не требовалось почти ничего, кроме как не лезть в гущу событий, учиться и наблюдать, и всё равно она умудрилась напортачить. Слишком рано приземлилась на снег, привлекла внимание души вурра, растерялась, когда собранность требовалась больше всего… Другие ястребы её защитили, но она знала, что они разочарованы. Без неё Рорри, кажется, справился бы только лучше – он-то действительно помог охоте, уводя тело вурра подальше от души, следуя указаниям тренера хладнокровно и чётко – за них двоих. Она растерялась, опять растерялась – и пока Рорри пытался достучаться до неё, так переволновалась, что закрыла связь между ними – а потом забыла открыть.
– Прости, пожалуйста, прости. – Извиняться перед Рорри настолько вошло в привычку, что она почувствовала: эти слова утратили всякий смысл. Но Рорри снова улыбался, пусть и слегка устало. Он подвернул ногу, и ему было больно.
– Ничего. Испугаться может всякий. Всё наладится.
Им далеко было до самостоятельных охот, и они оба это понимали.
Не будь в её жизни Лери, она бы, должно быть, с ума сходила от страха, но теперь всё было иначе. Перед охотой она думала только об одном: лишь бы вернуться, только бы вернуться к нему.
Каждый раз, когда вечер оказывался свободным, а от него приходила весточка, она мчалась к нему так быстро, что однажды даже упала, поскользнувшись на брусчатке, и потянула ногу.
Они уже давно не ходили ни в рестораны, ни в театр.
Лери снял целую квартиру в невысоком особнячке недалеко от Гнезда, на улице Первовладетелей, и там они вдвоём прятались от всего света.
Миссе обожала это место – зелёный диван с бархатной обивкой, к которой так приятно было прижиматься щекой, неяркий свет валовых светильников, пляски свечных огоньков по вечерам, изогнутые спинки стульев из светлого дерева – они пахли сосной и лаком, и это напоминало о доме. В углу, у высокого зеркала, она подолгу вплетала в косу сложные ленточные узоры. Лери любил смотреть, как она причёсывается, наматывать её светлые локоны на палец.
Она покупал ей ленты, разноцветные пёрышки, нитки, бусинки. Она показывала ему свои вышивки и самодельные браслеты и серёжки, и он смеялся и целовал её в затылок:
– В них ты прекраснее, чем дочери благородных диннов в своих дорогих побрякушках.
Несколько раз он дарил ей и такие – с драгоценными сверкающими камушками в оправе из кости и серебра. Миссе ни за что не решилась бы надеть что-то подобное в Гнездо или на улицу, поэтому эти украшения – как и многое другое – существовали для неё только в их квартирке на улице Первовладетелей.
Она надевала их на себя все сразу – серьги с алыми камнями, ожерелье из синих, тяжёлые браслеты – их, и ничего больше.
От её первой стеснительности ничего не осталось, и потом, прокручивая то, что было между ними, в мыслях, она краснела, как грудка леснянки, и сама не могла поверить в то, что делала всего несколько часов назад.
Они с Лери прошли большой путь от тех первых, робких поцелуев, которые она дарила ему в переулках недалеко от Гнезда или под сенью Шагающих садов. Тогда она думала, что никогда не позволит ему большего, и то и дело задавалась вопросом: что сказала бы мать, узнай она об этом?
Они никогда не обсуждали ничего подобного, так что сложно было представить. Однажды Миссе хотела поговорить с мамой о Расси, вырезавшем её имя на всех деревьях и заборах в округе, но старшая Луми начала хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на лёд, раскраснелась и замахала руками, а потом пролепетала, что дочери слишком рано думать о таких вещах.
В тот единственный раз Миссе не получила ответа – а теперь спрашивать стало слишком поздно.
Конечно, она знала, что в Ильморе добрачные отношения не поощрялись и уж точно не выставлялись напоказ – но ведь она больше не жила в Ильморе.
Здесь, в столице, девушки и юноши вели себя куда свободнее. Вечера были наполнены вздохами, поцелуями и улыбками, полными обещания. Парочки обнимались и держались за руки, не таясь – и смелее других были юные обитатели Гнезда.
В самом начале обучения девушек собирала в общей комнате госпожа Сэл. Она была предельно конкретна, и говорила с ними, как со взрослыми:
– Вы все – уже не дети и можете самостоятельно принимать решения. Запрещать что-либо в… данном вопросе вам никто не будет. Но имейте в виду: с возможными последствиями придётся иметь дело, и ничего приятного в этом нет. Следите за тем, чтобы обходилось без последствий. Разрешение на брак получить вы можете – но дети во время службы запрещены, что в браке, что без него. Никаких исключений – поэтому, если вдруг что-то случится, вы должны незамедлительно явиться на осмотр к дежурному кропарю – или рассказать об этом тому, который будет работать лично с вами, если таковой уже появится. Мужчинам-то что? А вот для ваших тел пользы никакой – а им и так тяжело придётся, можете мне поверить.
По возбуждённому перешёптыванию было очевидно: слова о возможных последствиях не произвели на слушательниц серьёзного впечатления; куда большим вниманием удостоили слова об отсутствии прямого запрета на то, что им предшествовало.
И вправду, какой смысл избегать добрачных отношений, если не знаешь, случится ли когда-то в твоей жизни брак? Многие товарищи Миссе справедливо полагали, что нужно ловить момент, брать всё, что можно, от жизни – и по ночам то и дело воровато скрипели двери комнат, слышались в коридорах чьи-то лёгкие шаги, сдавленные смешки и шёпоты.
Миссе и не думала ни о чём подобном – и не подумала, но ведь с Лери всё было совершенно иначе.
Одно дело – обжимания в коридорах Гнезда по углам, а другое – любовь, которая даже началась необыкновенным, головокружительным образом, как в настоящих романах.
Конечно, сперва она не думала, что всё зайдёт так далеко – но Лери снял эту квартиру, чтобы они могли болтать без свидетелей и помех – а потом был так нежен – и вместе с тем настойчив – что однажды всё случилось само собой.
Тогда – потом он часто поддразнивал её этим – Миссе испугалась и даже расплакалась, когда всё было позади. Лери ласково гладил её по волосам, слизывал её слёзы и повторял:
– Всё хорошо, моя милая. Ну, почему ты плачешь? Что мне сделать, чтобы ты не плакала? Ради тебя я сделаю что угодно, ты это знаешь. И знаешь, что ещё? – он сказал это так тихо и значительно, что она перестала всхлипывать.
– Ч-что? – Должно быть, вид у неё был тот ещё – с перепутанными волосами, припухшим носом и щеками, красными от слёз. Но он посмотрел на неё так, словно прекраснее на свете не было, и очень серьёзно сказал то, что она и не мечтала услышать от него не во сне, а наяву.
– Я тебя люблю.
И так всё было решено между ними. Не нужны были ни брачные клятвы, ни пышная свадьба, ни огласка, ни знакомство с его родителями, ни письмо к её матери.
– Мы – муж и жена, – прошептала Миссе однажды, лёжа у него на плече и глядя, как пляшет пламя в камине, и Лери ответил куда-то ей в волосы:
– Навсегда.
Она несла это «навсегда» в себе, как дрожащий огонёк в стеклянном фонаре, всю торопливую дорогу до станции – в тот вечер ей предстояло отправиться на охоту.
Письма матери становились всё более встревоженными, как будто она чувствовала, что Миссе что-то скрывает.
«Пожалуста, – мать всегда писала чудовищно неграмотно, – дочка, напиши мне сразу, если што не так. Даже и без разрешения придумою, как приехать не может у них не быть серца, чтобы не пустить мать к её детке».
Миссе отвечала ей сдержанно, не своими – его – словами, тревога старшей Луми только росла, и с этим ничего нельзя было поделать. Она старалась писать от сердца, вспоминая любимую мамочку, их вечерние разговоры у печи, когда вместе они вышивали, плели шнурки, лепили бусины из речной глины, покрывали их разноцветной эмалью и белыми узорами…
Но воспоминания не шли, казались далёкими, натужными и придуманными. В голове стучало только одно: «Лери, Лери, Лери».
Они с Рорри теперь участвовали в охотах регулярно, но редко, и каждый раз – с поддержкой пар ястребов и охотников старше. Миссе терзалась угрызениями совести каждый раз, когда находила в себе силы всерьёз задуматься о том, что Рорри, если бы не она, должно быть, уже мог бы получать собственные задания, как Маркус или Сорта.
Она была камнем у него на шее – камнем, который чувствовал себя тем более виноватым, чем добрее Рорри с ней себя вёл… Как будто ни показатели, ни служба не слишком его волновали.
В то время Миссе впервые задумалась о том, что у него, быть может, тоже есть какая-то своя тайная жизнь, о которой она не имеет ни малейшего представления.
Быть может, у каждого из них было что-то подобное – флюгер, управлявший их жизнью, крутившийся в разные стороны в зависимости от воли ветра.
Её флюгером был Лери – она была воодушевлена после встреч с ним, и всё на тренировках и охотах получалось лучше; приходила в уныние и становилась рассеянна, если не видела его долго – например, когда он вынужден был уезжать куда-то с родителями или занимался делами по просьбе отца.
– Будь осторожна, моя прелесть, – говорил он тогда, целуя кончики её пальцев – каждого по отдельности, от большого к мизинцу – будь жива и здорова, когда я вернусь. Случись что – я этого не вынесу.
Они давно не возвращались к разговору о том, чтобы семья Лери однажды купила ей свободу от службы – но в тайне Миссе продолжала на это надеяться… И тем в больший ужас она пришла, обнаружив, что они с Лери умеют ссориться.
Впервые это случилось, когда она опоздала в квартиру на улице Первовладетелей. Охота затянулась – вместе с другими ястребами она загоняла душу крупного бьерана, пока растянувшаяся цепью группа охотников не давала его телу приблизиться.
Миссе, как всегда, держали подальше от опасности. Её главной задачей было тренироваться видеть глазами Рорри – удерживать в сознании оба слоя, помогать ему вести тело зверя не туда, где металась его душа. Ей даже не нужно было загонять душу самостоятельно – это брали на себя другие ястребы.
Простая задача – ей давали возможность отточить в совершенстве лишь один из навыков, необходимых для самостоятельной охоты… Но она и с этим не смогла справиться.
В какой-то момент она знала, знала наверняка, куда именно скользнёт туша бьерана – навстречу душе, которую она видела – и прямо туда, где стоял Рорри.
Она парила среди других ястребов, за их спинами – ей запретили касаться снега или выходить из-под их защиты. Она видела светящиеся дравтовые жилы, нежное мерцание снегов и льда, вьющуюся сияющими ледяными искрами душу бьерана – разъярённую, но и напуганную.
И она видела слой мира глазами Рорри – и чувствовала его страх, холод и боль, как собственные. Рорри выставил перед собой оружие, готовый встретить опасность лицом к лицу.
«Миссе. Миссе?»
«Правее! Рорри, вправо!»
Она указана ему верное направление – но сделала это парой секунд позже необходимого, замешкавшись, не ко времени подумав о Лери, о том, что он ждёт её – а лишние пара секунд играют решающую роль в Стуже.
Рорри, стоявший во второй линии охотников, отпрянул вправо слишком поздно, позже других – и разъярённый бьеран зацепил его, ударил всей тушей. Не когтями, не клыками – на счастье Рорри. Бьеран, ослеплённый яростью, вздыбивший шерсть на холке и оскаливший зубы, даже не заметил ни юного охотника, ни его выставленное вперёд копьё.
Рорри отлетел в сторону и ударился о глыбу льда всем телом с ужасающе громким звуком. Миссе слышала его, он звенел в её ушах, и на втором слое её зрения мир вертелся, а небо и снег поменялись местами. Она замерла, ослеплённая, сбилась с собственного слоя, слоя Души, и запаниковала – от неё больше не было никакой пользы.
«Рорри! Рорри!»
Он не отвечал, и долгие и страшные минуты Миссе была уверена, что её охотник погиб. Глаз орма казался холодным в глазнице, висок дёргало болью, тени ястребов вокруг неё скользили быстро, и никто не смотрел на неё.
Но потом глаз потеплел, и она услышала, как Рорри стонет, почувствовала холод комьев снега под его пальцами.
Их обоих вытащили из Стужи. Рорри покинул охоту, опираясь на плечи более удачливых, а Миссе очнулась в капсуле, резко, как от дурного сна, с застывшим во рту криком. Её вытащили раньше, чем других. Кропарь, отслеживавший её показатели, следовал протоколу. Ритмы её тела пребывали в такой сумятице, а связь с охотником прервалась – Рорри, не дождавшись ответа, закрыл её со своей стороны. Она, как ястреб, могла бы разомкнуть её даже помимо его воли – в Стуже, в критической ситуации, это было разрешено, – но Миссе слишком растерялась для этого.
Она сидела в центре и плакала все часы, что понадобились, чтобы дождаться его.
– Думал, мне крышка, – сказал Рорри, когда она наконец дождалась его возвращения. Левая рука у него лежала в лубке, рёбра были перетянуты повязкой, по лицу расплывался жуткий кровоподтёк, но Рорри слабо улыбнулся ей с носилок. – Подумал, надо закрыть связь, чтобы тебя забрали. Боялся, что если ты будешь слишком долго ждать… Пострадаешь, начнёшь делать ошибки, вот и…
Он снова слишком хорошо думал о ней. Делать ошибки она начала куда раньше, чем связь оказалась закрыта, и в том, что случилось с ним, была её вина.
– Не надо быть добрым со мной, Рорри. Я этого не стою.
– Я так не думаю, – тихо, но твёрдо сказал он, отводя взгляд. – С нашей первой встречи я… – он осёкся и замолчал.
Хотя бы сейчас она могла попытаться вести себя, как ястреб.
– Рорри, я поеду с тобой к кропарям, – сказала она, шмыгнув носом.
– Это необязательно…
– Пожалуйста, не спорь. Я побуду рядом, пока они латают тебя. И я… Больше это не повторится. Клянусь. И хватит говорить – тебе же больно.
Он кивнул. Его красное лицо побледнело и казалось сейчас почти красивым, как будто боль и страдания сделали слишком широкие и округлые черты благороднее, строже.
Как и обещала, Миссе поехала вместе с ним – и держала его руку, пока кропари собирались раздробленные кости воедино.
– Нам пришлось использовать кости хаара и сустав от ревки, – сказал ей усталый кропарь после того, как всё было наконец позади, а Рорри, накачанный обезболивающими, спал. – Будем надеяться, что они приживутся. Тогда рука быстро восстановится. Если нет… – Он покачал головой.
Ни он, ни кто-то в центре не говорил Миссе ничего, не осуждал её, но это и не требовалось.
Наверное, ей бы даже хотелось, чтобы кто-то высказал ей все – Рорри, наставники… Стало бы легче.
В тот день она опоздала к Лери – и, взбегая по лестнице дома на улице Первовладетелей, предвкушала возможность рассказать ему всё, спрятаться в его объятиях, услышать ласковые слова…
Всё станет проще, когда она почувствует, что он рядом, на её стороне.
Когда Миссе открыла дверь своим ключом, Лери не поднялся ей навстречу, даже не обернулся, хотя точно слышал, как открылась дверь… Просто сидел в кресле у камина, глядя на огонь.
– Лери… – Она подошла сама, ещё не чуя неладного, опустилась на бархтаную подушечку у его ног. – У меня был ужасный, просто ужасный день. Рорри пострадал. Его рука, рёбра… Ох, это ужас что такое. Повезло, что он жив.
Она хотела прижаться лицом к его бедру, но бедро отодвинулось. Ей стало холодно – несмотря на жаркое пламя в камине.
– Рорри пострадал из-за меня, – пробормотала она, всё ещё надеясь, что его холодность ей только мерещится. – Я слишком поздно предупредила, и вот…
– Почему это должно меня волновать?
Его голос был ледяным – куда там Стуже – и поначалу Миссе подумала, что ослышалась.
– Что?
– Ты слышала. Почему это должно меня волновать? – Отблески пламени плясали на его волосах, и теперь они казались совсем золотыми – как блестящие новенькие химмы.
Подушка, на которой она сидела, оказывается, только притворялась мягкой.
– Злишься, что я опоздала? Лери… Рорри – мой охотник. Я должна была…
– «Рорри»! – передразнил он, и в его голосе было столько злости, что Миссе вздрогнула. – «Рорри», «Рорри», сколько можно? Он не твой брат, не твой друг, вы и знакомы-то всего ничего.
Миссе не успела сказать, что с самим Лери они знакомы и того меньше – потому что он вдруг едко добавил:
– Или вы, быть может, ближе, чем мне думалось?
Миссе не готова была к такому – и потому, вместо того чтобы броситься в бой, обидеть его в ответ или хотя бы начать спорить – задрожала, как от холода. Слёзы полились по щекам сами собой, защекотали подбородок, но Лери, всё ещё не смотревший на неё, этого не видел.
– Лери, – сказала она наконец, немного справившись с собой, – ты же понимаешь, что я… Что мы… Препараторы, охотник и ястреб, – это особенная…
– Да, да, конечно, – пробормотал он, и на этот раз голос его звучал как у обиженного мальчишки. – Думаешь, раз вы препараторы, к вам всегда будет особенное отношение. Разве того, что вы вечно на особом положении, не достаточно? Тебе нужно ещё и моё особенное отношение, так что ли?
– Лери. – Голова у Миссе шла кругом. – Ты что же…Завидуешь препараторам? – Это даже звучало настолько абсурдно, что она, не удержавшись, глупо улыбнулась. – Ведь ты же знаешь, ты знаешь, как нам всем это достаётся. И ты знаешь, что такие препараторы, как я… Которым всё это не даётся, и на балах, и при дворе вряд ли окажутся. Деньги… Ты ведь знаешь, что то, что нам платят, и в сравнение не идёт с тем, что…
– Есть у моей семьи, так?
– Ну, – пробормотала она, чувствуя ловушку, – да, но…
– То есть ты считаешь, что у меня, по сравнению с тобой, никаких проблем в жизни быть не может – ведь я не препаратор, да и денег у меня, всю Стужу усыпать можно, значит, ты можешь приходить на наши встречи, когда вздумается, а я, видимо, должен тебя за это благодарить? И вместо извинений выслушивать, как там дела у драгоценного Рорри?
– Лери, – теперь она плакала, не таясь. – Что ты делаешь? Почему ты так со мной поступаешь?
Всё было так хорошо, как в сказке, а теперь он ранил её беспощадно, точно, и говорил так, как будто не раз всё это обдумывал.
– Я поступаю? – Наконец, он повернулся к ней, но на лбу всё ещё застыла упрямая складка. – А как ты со мной поступаешь? Я жду тебя здесь, с ума схожу, ты опоздала почти на четыре часа! Я не знал, что с тобой случилось, не знал даже, жива ли ты!
– Ты мог спросить в Гнезде, мог…
– Чтобы все знали про нас, не так ли? Правильно мне говорили, любой препаратор только и ждёт, чтобы вцепиться в кого-то богатенького, чтобы потом…
– Лери! Перестань! – впервые в жизни, исключая, быть может, раннее детство, она закричала так страшно, и он замолчал.
Некоторое время они оба молчали, дыша тяжело, как звери в тесной клетке, как будто привязанные к жаркому пятачку у камина, ни в силах отстраниться друг от друга – и испытывая боль от этой близости.
– Не говори того, о чём пожалеешь, – сказала она, на этот раз очень тихо. – Я не знаю, кто и чего наговорил тебе про препараторов, про нас или про меня. Но ты знаешь, что я не такая. Я даже не знала, кто ты, когда мы познакомились. Всё случилось само собой, и… Это ты заметил меня первым. Помнишь, тогда у окна? Лери… – Слёзы высохли, и она поднялась с подушки, хотя к ногам как будто привязали самые массивные тренировочные утяжелители. – Если ты считаешь, что я с тобой, потому что надеюсь на деньги твоей семьи… Если ты думаешь, что считаю себя лучше других, потому что мне… Не посчастливилось стать препаратором… Я… Я лучше уйду прямо сейчас. Домой. В Гнездо…
Лери побледнел, вскочил с кресла так резко, что ножки скрипнули об пол, а потом… Упал перед ней на колени, обхватил её колени.
– Лери, что…
– Прости, прости, – жарко шептал он в складки платья, в которое она переоделась, накинув сверху длинный форменный камзол, белый с чёрным шитьём. – Милая… Я был сам не свой, я слишком переживал за тебя, ведь ты знаешь, как ты мне дорога…
Она пыталась поднять его с пола, растерянная, с невысохшими дорожками слёз на щеках, и в конце концов опустилась на пол, упала в его объятья.
– Жена моя, маленькая жена, – шептал он, целуя её щёки и нос, – я был так несправедлив, так жесток… Прости меня. Ты простишь меня? Мы что-нибудь придумаем, непременно придумаем. Этот Рорри, Стужа, опасность… Всё это не для тебя, ты слишком хороша для этого, так ведь? Я поговорю… Я поговорю с отцом, я что-нибудь придумаю…
Но с тех пор он больше не заговаривал ни о той ссоре, ни об отце.
Их встречи продолжались, как и раньше. Каждый свободный вечер она проводила на улице Первовладетелей, а ночевала там гораздо чаще, чем в Гнезде.
Лери был с ней ласков, как и раньше – так же играл её волосами, зацеловывал с головы до ног, дарил красивые безделушки. Именно тогда он подарил ей серебряный браслет с синими камушками, который она потом никогда не снимала. Ей нравилось представлять, что этот браслет надел ей на руку храмовый служитель во имя Мира и Души – что была у них с Лери настоящая свадьба, и что их игра в мужа и жену не была на самом деле игрой.
Ей очень хотелось, чтобы Лери тоже носил браслет – как обычно делали мужья и жены. Жалованье препаратора позволяло купить ему такой подарок – пришлось бы, правда, на пару месяцев ужаться или меньше отправлять домой. Миссе даже присмотрела подходящий в одной лавке в Храмовом квартале – но всё никак не решалась купить. И не из-за цены – просто во всём, что было между ними после того памятного разговора, чувствовалось что-то не то, как будто прозвучала какая-то спотыкающаяся, лишняя строчка в песне.
Лери всё чаще смотрел куда-то мимо неё, как будто уже видя что-то, что ей только предстояло разглядеть. Теперь уже он время от времени опаздывал на встречи, а несколько раз даже отменял их в последний момент. То ему было необходимо встретиться с другом, попавшим в беду, то надо было помочь отцу или матери.
Он стал меньше рассказывать ей о своих делах, а Миссе после того его укора боялась слишком навязываться. Тогда Лери чётко дал ей понять, что не желает слышать ни о Рорри, ни о Стуже, ни о Гнезде, а только из Рорри, Стужи и Гнезда и состояла теперь вся её жизнь.
Трижды она пыталась заговорить о своих чувствах и мыслях с Лери – но он отводил взгляд, что-то сбивчиво говорил о том, что ей только кажется, что сейчас у него непростой период, который им обоим нужно перетерпеть ради того, чтобы всё стало, как раньше, совершенно как раньше… После этого она начинала плакать, а он хотел заняться с ней любовью – и в конце концов Миссе начала догадываться, что именно её страх и слёзы распаляли его и – быть может – без всего этого их связь перестала быть ему интересной.
Вечерами она часто плакала, пытаясь понять, что сделала не так. Ей хотелось на что-то отвлечься, чтобы меньше думать о Лери. Она не хотела подвергать новому риску Рорри, который должен был вот-вот вернуться к службе – ожидая этого, она старалась выкладываться на тренировках. Кроме того – в этих мыслях она едва смела признаться самой себе – Миссе надеялась, что Лери станет прежним, если она отстранится. Может, она слишком навязывалась ему, перекормила его собой. В романах такое происходило сплошь и рядом – зато в недоступных героинь мужчины влюблялись один за другим.
В свободные вечера Миссе хотела сперва собирать, как раньше, дружеские посиделки в Гнезде, но не смогла себя заставить. Она представляла себе, как придётся заставлять себя улыбаться и даже смеяться, быть дружелюбной и доброй, и ей хотелось кричать. Вместо этого она стала ходить в Храмовый квартал – заглядывать в разные храмы, предлагать помощь служителям. Иногда после зажигания сотен свечей или натирания до блеска храмового гонга, храмового пения или молитвы, она начинала чувствовать себя легко и хорошо и почти забывала о том, что теряет Лери.
Да, теряет. Ужасно было впервые подумать об этом так, но Миссе чувствовала, как их общее время утекает от неё, а она понятия не имеет, как его удержать.
Миссе ходила по городу, и ей казалось, что всё вокруг превратилось в слой Души, что весь мир стал большой, пустой и равнодушной Стужей.
Рорри поправился окончательно, ей предстояло вернуться к службе вместе с ним – и именно за день до этого она вдруг поняла, что уже почти два месяца прошло с тех пор, как у неё в последний раз было кровотечение.