Унельм болтался по Парящему порту уже которую неделю, и его первоначальный энтузиазм стремительно шёл на убыль.
Он познакомился с тремя паритерами и десятками носильщиков, официанткой из «Выше неба», лучшего ресторана в порту, и парой посудомоек из забегаловок похуже, уборщиками и продавцом горячих яблок в карамели.
Всё без толку. Он боялся спрашивать о том, что искал, слишком многих и слишком подробно, но даже когда решался задать вопросы, полные экивоков и намёков, не слышал ничего, что могло бы помочь. Никто не видел женщины с родинкой на щеке или не слышал о тайном языке птичьих названий.
Чем дальше, тем больше Ульм убеждался, что его отправили искать пуговицу, оброненную в Стуже, забыв снабдить эликсирами, без которых на жгучем холоде не уцелеть. Каждое утро он рисовал кружок на руке хаарьим мелком, но теперь знал наверняка, что многие рекруты начинали свой день с того же. Их наверняка запустили в порт, как глупых рыб в пруд, наугад, надеясь, что хоть одна случайно наткнётся на крючок.
Ульму не нравилось чувствовать себя рыбой.
Вечер опускался на Парящий порт, как всегда, быстро и неотвратимо. Накрапывал холодный дождь, и Унельм был в отвратительном настроении – как всегда, когда это случалось с ним, он начинал думать о том, что что бы он ни делал, он почти наверняка обречён таки остаться одним из многих, бесконечно плавающих без выхода и цели в затхлом болоте Кьертании, а ещё о Гасси.
Мысли о Гасси были совсем не ко времени – давным-давно Ульм договорился сам с собой держать их на расстоянии, а ему нравилось считать себя человеком слова.
И забавно, что как раз в очередной попытке сдержать его он вдруг увидел Сорту.
Она была в компании Эрика Строма – само собой, ведь он был теперь её ястребом – и ещё нескольких препараторов, взрослых – Унельм всё ещё не мог избавиться от детской привычки мысленно называть «взрослыми» всех, кто казался ему старше тридцати.
Ему не хотелось заговаривать с ней – или хотелось? – он и сам не знал наверняка, поэтому пошёл за компанией на небольшом расстоянии, накинув от дождя капюшон куртки, серой, неприметной.
Компания свернула к «Выше небу» – видимо, у ястребов и охотников постарше деньги водились, раз они шли туда ни с того ни с сего, вечером буднего дня. Ульм пытался расслышать, о чём они говорят, но ветер и дождь заглушали разговор, и до него долетали лишь обрывки фраз.
– Первый – и очень удачно.
– Такими темпами…
– …так ощущается, когда…
– Потом она пронзила его ногу – ничего другого просто не оставалось.
– Хальсон не знала, что…
– Ну и её потрепали, так? Ничего, боевое…
Когда они повернули ко входу в ресторан, Сорта вдруг взглянула прямо на него – или показалось? Унельм рефлекторно сделал шаг в тень, как будто это он был преступником, а она его искала.
Иде Хальсон по прозвищу Сорта изменилась за эти месяцы. Не мудрено – больше полугода прошло с тех пор, как они приехали в Химмельборг, и если его собственные тренировки были сложными и неприятными, оставалось только догадываться, каким подвергали её.
Даже издалека, даже сквозь дождь Ульм видел, что её лицо изменилось – кожа вокруг глаза потемнела, и радужка изменила цвет. И что-то случилось с губами – какое-то новое выражение, асимметрия. Шрам? Она отвернулась, и он не успел разглядеть.
Она что-то ответила высокому мужчине с сединой в волосах и протезом вместо правой руки, и тот расхохотался, а вслед за ним усмехнулся и Эрик Стром.
Что ж, видимо, у неё всё складывалось неплохо – хотя сейчас, глядя на её худые напряжённые плечи под чёрным камзолом, расшитым белыми охотничьими узорами, Унельм вдруг почувствовал щемящую жалость, природу которой не смог бы объяснить.
Компания скрылась в «Выше неба», но Унельм ещё немного постоял неподалёку, спрятавшись от дождя под козырьком ближайшей смотровой. Он сам не знал, чего ждёт – а потом дверь ресторана открылась, и Сорта выскользнула наружу.
Значит, она всё же заметила его.
Он смотрел, как, придерживая капюшон, она бежит к нему по скользким от дождя доскам.
Так рада его видеть?
– Что тебе? – спросила она, забегая к нему под козырёк и переводя дух. – У меня не так много времени, так что давай скорей.
Её лицо действительно изменилось. Тёмное пятно вокруг глаза было похоже на чёрное солнце, а уголок губ действительно искривил шрам. Он спускался по краю подбородка вниз, к шее.
Её лицо побледнело и вытянулось, а тело, обтянутое чёрными штанами и белой простой рубашкой под распахнутым камзолом казалось крепким и подтянутым. Сорта и раньше не страдала от избытка веса – и была даже худовата на вкус Унельма – теперь та болезненная худоба ушла.
– Ты хорошо выглядишь.
Она закатила глаза:
– О да. Так что ты хотел?
– Какая-то ты неприветливая. Откуда шрам? Не думал, что ими обзаводятся так быстро.
– Это ритуал посвящения в охотники. Эрик Стром порезал мне лицо в знак того, что теперь наши судьбы связаны.
Ульм закашлялся:
– Серьёзно?
– Конечно, нет.
– Ничего себе, – пробормотал Унельм. – Вас там, видимо, и шутить учат.
– А вот вас, видимо, нет. Ну так что?
– Что «что»?
– Гарт! Меня все ждут. А я стою тут, под дождём, из-за нашего договора. Так что выкладывай.
– А, договора! – он наконец понял. – А я-то думал, ты прибежала сюда, рискуя переломать ноги, на радостях от встречи с земляком. Нет, Сорта, договор ни при чём. Я увидел тебя случайно.
– Да? – Но почему-то она не ушла тут же – вместо этого прислонилось к столбу рядом с ним и вздохнула. – Это к лучшему. Вряд ли бы сейчас я сумела тебе чем-то помочь.
– Да что ты? – он выразительно кивнул на вывеску «Выше неба». – Просто со стороны кажется, что твои дела идут неплохо.
– Тебе кажется. Обучение шло дольше, чем я надеялась. Нам пришлось почти два месяца участвовать в коллективных охотах, пока Стром не… – Она осеклась.
– Ого, ты им недовольна? Самим Эриком Стромом? Когда я услышал, что тебя отдали ему, боялся, что ты умрёшь от счастья быстрее, чем дойдёт до службы.
– Во-первых, меня никому не «отдавали», а во-вторых, я не недовольна. Мне только казалось, что я могу начать раньше. Но он мой наставник, мой ястреб, и решение за ним.
– Я начинаю верить в объяснение про шрам.
Прежняя Сорта стала бы задирать его в ответ, но эта, новая, молчала, и Унельм снова почувствовал смутную жалость.
– Но сейчас ты ведь охотишься с ним вдвоём, так?
– Да. Но у меня остаётся не так много времени до пересчёта показателей. Я надеялась, что смогу… – Она не договорила, но Унельм и так всё понял.
– Вот оно что.
– Ну да. Я думала, мы начнём вскоре после операции. Эрик… Господин Стром и сам так говорил, но потом изменил мнение. Может, я недостаточно… Не знаю. – Она нахмурилась, глядя в стену усилившегося дождя, и Ульм вдруг подумал: она не уходит потому, что не хочет. Ей нужно излить кому-то душу, потому что – несмотря на эту компанию, ждущую её в самом хорошем ресторане Парящего порта, несмотря на знаменитого ястреба – она одинока.
– Ты общаешься с Миссе?
Она покачала головой и опустила глаза.
– У меня не так много времени… Мы все сейчас заняты. У Миссе свой охотник, его зовут Рорри. Он из рекрутов. У них… Не всё получается, насколько мне известно.
– Что ж, тебе повезло.
– Я об этом не просила.
– Меня всегда поражала твоя привычка слышать в любых словах обвинение.
Она посмотрела прямо на него, и Ульм увидел, что радужка глаза у неё стала золотистой, как у хищной птицы. Жутковато – но, если бы не припорошённая тёмным пеплом кожа, по-своему притягательно.
– Может быть, потому, что я и вправду виновата? Как и ты. И поэтому меня всегда поражала твоя самоуверенность и ощущение, что ты всегда и везде оказываешься не при чём. – Она вдруг осеклась, вздохнула. – Ладно. Всё это больше не имеет значения. Как твои дела? Кто твой наставник?
– Пока никто, – отозвался он, – и, если среди твоих собутыльников нет женщины с родинкой на щеке, а ещё вы не обмениваетесь тайными птичьими паролями, видимо, моё будущее остается неопределённым.
– Птичьими паролями?
– Да брось. Просто задание, которое я выполню. Только пока не знаю как.
Они помолчали. Дождь ещё немного усилился, и за пеленой свет в окнах «Выше неба» был едва различим и казался оплавленным.
– Как охота и балы? Похоже на то, как мы представляли себе это в детстве?
– Нет, – тихо сказала она. – Охота… Ни на что не похожа.
– Это страшно? – Дурацкий вопрос, но он не мог не задать его. Сорта честно задумалась:
– Нет. То есть… Разве что потом, после. Когда ты там, в Стуже, не до того, чтобы бояться. Нужно думать, слушать и быть быстрой – страх в этом мешает. Там холодно. Двигаться сложно. Копьё помогает держать зверя подальше от души… Если всё делаешь правильно, ничто не идёт не так. В общем… Охота как охота. Не считая того, что приходится всё время слушать ястреба, делать всё, чтобы зверь уцелел, и при этом не умереть. И, ну да… Дело происходит в Стуже.
– Звучишь даже более сурово, чем дома. Что ж, я в тебе не сомневался. А что балы?
– Я пока что не была ни на одном.
– Какая скучная жизнь.
– Эрик Стром говорит, что…
– «Эрик Стром». – Унельм хмыкнул. – «Эрик», «Эрик Стром», «Стром», «господин Стром»… У тебя остались ещё какие-то варианты? Кажется, между вами всё непросто, а?
Сорта вдруг вспыхнула, и он понял, что попал по больному.
– Это не твоё дело.
– Само собой, само собой. – Следовало взять это на заметку. Сорта не выглядела счастливой, и между ней и Стромом явно были разногласия. Или дело в чём-то другом?
– Ты что, втрескалась в него?
Сорта закатила глаза:
– Душа и Мир, я и забыла, какой ты дурак.
Будь он прав, даже Иде Хальсон выдала бы своё волнение не словом, так жестом – но что ж, попытаться стоило.
– А общалась бы со мной почаще, не забывала бы таких важных вещей. – Он протянул руку, чтобы достать монетку у неё из-за уха, но Сорта отстранилась – пугающе быстро, резко, как кошка.
– Не делай так. Я говорила: мы не будем друзьями. Мне не нужны твои фокусы и шутки…
– Ты бы определилась тогда. – Ульм вдруг понял, что уязвлён. Он был сыт по горло: и этим дождём, превратившим Парящий порт в склизкое осиное гнездо, и издевательским заданием Олке, и этим городом, из которого у него не было шанса однажды улететь… И Иде Хальсон, особенно Иде Хальсон. – Знаешь, это изрядно раздражает. Считаешь себя много лучше меня из-за того, что зовёшь раскаянием… А на самом деле, просто не умеешь отпускать… Что, может быть, из-за твоих терзаний Гасси встанет из могилы, чтобы присоединиться к тебе в весёлых охотничьих приключениях?
– Девушка, с которой я сидела за одним столом в Гнезде, умерла, Гарт. – Если ему и удалось её разозлить, Сорта никак этого не показала. – Она даже ни разу не побывала в Стуже. Это не потребовалось. Месяц назад у меня на глазах снитир разорвал двоих. На моей недавней охоте Стром чуть не погиб. Я могла остаться одна, без ястреба, всё бы пошло прахом… Но зато мы добыли орма с «зелёным рогом». Редкий зверь. И редкий зелёный рог. Кьертания насчитает нам обоим показатели, а из рога сделают сотню порций снадобья для мужской силы. И знаешь, из-за чего сокрушался Стром? Не из-за того, что чуть не погиб. А из-за того, что части рога не хватало, когда дело дошло до разделки. Скол. Я задела копьём, или, может, удар об лёд… Этот удар будет стоить части показателей нам обоим. Так что расскажи кому-нибудь другому про охотничьи… Весёлые приключения. И нет. Гасси не встанет из могилы. И это наша…
– Да, да, да, это наша с тобой вина. А охота грязна и ужасна, и вовсе не похожа на то, о чём пишут в учебниках. – Ему самому не хотелось, чтобы это звучало так, но он здорово разозлился из-за того, что она всё же вынудила его снова заговорить о том, чего он избегал годами. – Стало ли тебе легче? Нет? Тогда это не имеет никакого смысла. Если я так отвратителен со своим стремлением забыть о том, что случилось, зачем ты вообще стоишь здесь и разговариваешь со мной?
– Просто пережидаю дождь. Но он заканчивается.
Стена ливня стояла незыблемо, как прежде, но Унельм промолчал.
– Договор есть договор. Но ты прав – нам лучше общаться только по делу.
Он смотрел ей вслед, пока она бежала к «Выше неба» по скользким мосткам. Дверь открылась, выпуская оранжевый тёплый свет, и Ульм заметил на пороге Эрика Строма, высматривающего Сорту, который, увидев её, махнул рукой с зажатым в ней плащом.
Она вбежала на порог, отбрасывая со лба мокрые пряди, и они со Стромом о чём-то заговорили, но из-за шума дождя невозможно было расслышать ни слова.
Унельм разглядел, как ястреб помогает Сорте снять промокший насквозь камзол и накидывает принесённый плащ ей на плечи. Очень собственнический жест. Может, все ястребы ведут себя так с охотниками. Наверное, трудно избавиться от привычки думать о другом, как о своём инструменте, если на службе это так.
Сорта ни разу не посмотрела в его сторону – и вряд ли рассказала Строму об их встрече судя по тому, что и он тоже не бросил взгляда под навес, где прятался Ульм.
И к лучшему.
Он медленно пошёл прочь, без особой надежды кутаясь в куртку – теперь уже он вспомнил, что газеты предупреждали о долгом дожде.
Унельм думал о словах Сорты. Больше он не злился на неё – ему было грустно.
Грустить он не любил. От состояния злости или досады можно было оттолкнуться и полететь, придать себе скорости – состояние грусти было слишком мягким. Бесполезным. Раздражающим.
Внутренние ограничители, не дававшие вспоминать о детстве, рухнули, и, идя под дождём в сторону подъёмников, Унельм думал о троих детях, дни напролёт игравших в лесу.
Лето в Ильморе не было похоже на здешнее, но они не шли домой, даже если им становилось зябко. Они с Сортой строили плотину на ручье. Гасси читал вслух, развлекая их, но то и дело замолкал – увлекался. Ему хотелось читать быстрее, а вслух не получалось.
Он плеснул в Гасси водой – и уже через мгновение они все визжали, как щенки, и носились, окатывая друг друга брызгами.
Зачем он это сделал? Потому что Гасси, увлечённый книгой, был слишком серьёзным, слишком взрослым. В том, до чего сильно он погружался в собственные мысли, было что-то зловещее.
Мог ли Ульм предчувствовать, что по-настоящему взрослым другу так никогда и не стать? Их с Сортой объединяли не только детские игры и жизнь по соседству. Они оба чувствовали, до чего особенным был Гасси. Оба – заключив негласный договор – пытались его оберегать.
«Я всё рассчитал, ребята. Если это сработает, мир изменится, понимаете? Вы… Вы сделаете это со мной? Вы верите мне?»
Их любовь к Гасси и вера в его невероятные возможности погубили его. Они погубили его. Сорта была права, права все эти годы. Но что это меняло?
Парящий порт был непривычно, ирреально пустым – обычно здесь с утра до ночи сновали туда-сюда толпы народа, но сейчас, из-за дождя, не было ничего, кроме редких охранителей, ёжившихся под плащами, и прохожих, спешивших к подъёмникам, чтобы поскорее отсюда убраться.
И именно поэтому тёмная тень, скользнувшая за угол, бросилась Унельму в глаза – а сам он, благодарение дождю, имел все шансы остаться незамеченным.
Мысли о Гасси и Сорте тут же вылетели у него из головы. Прошлое в прошлом – а сейчас, возможно, он наконец имел шансы поймать за хвост будущее… Если, конечно, не выслеживал носильщика, идущего за угол по нужде.
Ульм следовал за тенью, затаив дыхание, на солидном расстоянии, уже не обращая внимания на то, что вода просачивалась, кажется, сквозь кожу. Тот, за кем он следил, упустил уже изрядное число возможностей отлить с вершины города – нет, он шёл куда-то в глубь порта очень целеустремленно. Не в сторону кабаков – значит, не опаздывал на назначенную встречу. Нет, незнакомец шёл в сторону ангаров с парителями, которые не летали по ночам. Может быть, механикер, который шёл чинить что-то перед завтрашними полётами? Возможно. Но один…
В повороте плеч незнакомца в тёмном плаще было что-то знакомое, и это подстёгивало любопытство. Ульм ускорил шаг.
Незнакомец – судя по ширине плеч – мужчина, тоже пошёл быстрее. Ульм уже понял, куда они идут, – в сторону углового ангара, самого удалённого от главных оживлённых артерий Парящего порта.
Унельм старался держаться ближе к краю смотровых, куда плохо добирался свет от валовых фонарей – особенно сейчас, когда дождь тоже был на его стороне. Пару раз незнакомец обернулся – слишком быстро, чтобы разглядеть лицо сквозь водную пелену – но Унельма не заметил.
Тот ощутил охотничий азарт – как в детстве, за игрой в прятки или догонялки. Человек, которого он преследовал, вовсе необязательно был связан с его заданием, но, судя по настороженности, направлялся на тайную встречу, а это само по себе делало слежку захватывающей.
Он пошёл за человеком в плаще до самого входа в ангар, держась в тени. Дверь приоткрылась, и Ульм не различил за ней ничего, даже источника света. Кто бы ни собирался ближе к ночи в ангаре, они делали это в темноте, под надёжной завесой дождя. Унельм отступил ещё немного, глубже в темноту между двух тусклых фонарей, и в этот самый миг человек в плаще воровато обернулся перед тем, как войти внутрь, а над Парящим портом ярко вспыхнула первая молния, вспоровшая тёмное небо. И Унельм увидел его лицо – на долю секунды, но и этого было достаточно, чтобы узнать Мела. Новый возлюбленный Луделы – контрабандист или что похуже? Умеет она выбирать мужчин.
Паритер – не носильщик или охранитель, не один из завсегдатаев дешёвых кабаков у подножия Парящего порта. Он надеется урвать большой куш, если рискует своим статусом.
Ульм запрокинул голову, ловя ртом дождевые капли. Могло ли ему так повезти? Он протянул было руку к запястью с жёлтым кружком, но замер. Мел мог встречаться с друзьями-парителями на тайной сходке любителей выпить в ангаре, мог готовить сюрприз товарищам по команде… Унельм мог придумать ещё десятки возможных объяснений – и выглядел бы дураком, если бы снова вызвал подкрепление, не убедившись.
За последние дни он уже ошибался дважды – первый раз, преследуя охранителя в штатском, второй – выследив бедолагу, который торговал книгами из-под полы, минуя лавки и магазины. После той второй неудачи Олке, пришедший в Коробку, говорил с ним очень сдержанно, а их встречу свернул раньше обычного, ничего толком не рассказав… А обычно давал ему книги или рассказывал про громкие и сложные дела, разбирая работу следователей по косточкам.
Третья осечка – и Олке с Мем наверняка поставят на нём крест. Он должен был узнать наверняка – но как? Подойти ближе к ангару, не привлекая внимание тех, кто внутри, невозможно. Ему и так повезло, что Мел его не заметил. А даже если удастся – что дальше? Нельзя же просто постучать.
Этот ангар, как и остальные, был, по сути, огромным шатром с единственным выходом и воротами, из-за которых на полосу выходили, разбегаясь для взлёта, парители. Никаких окон или тайных ходов.
Оставалось ждать – забиться поглубже в темноту и дожидаться появления кого-то из заговорщиков. Надеяться, что среди них окажется женщина с родинкой? Что они будут общаться между собой, дружески перебрасываясь названиями птиц на ходу?
Бессмысленно. Ульм запахнул куртку сильнее и почувствовал, что она потяжелела от влаги. Стоять так, дожидаясь неизвестно чего, было не лучшим планом – и тогда он понял, что знает другой путь; возможно, не менее непредсказуемый, но так же и дающий не меньше шансов на успех.
Унельм сбросил куртку, перекинул через руку и решительно зашагал в сторону подъёмников.
Лудела опоздала – впрочем, она опаздывала всегда, и Унельм заблаговременно запасся бутылкой лимонной воды и пакетом булочек, ещё тёплых, с лотка, зная, что у него ещё есть время.
– Как славно! – Она, даже не делая вид, что спешила, рухнула на скамейку напротив и запустила руку в пакет. – Ещё тёплые! Спасибо!
– Всегда пожалуйста. Приятно подсластить горькую пилюлю старому другу.
Лудела нахмурилась:
– Непонятно, но ещё раз спасибо.
Они устроились в самом дальнем уголке сада у Коробки – сюда не долетали чужие голоса, и их тоже не могут подслушать.
– О чём ты хотел поговорить? – Лудела расправилась с первой булочкой, и уже достала из пакета вторую. – Очень вкусные булочки.
– Сладкие, как ты.
Она довольно улыбнулась:
– Мел не умеет говорить таких приятных вещей.
– Но ты всё равно любишь его.
Лудела опустила глаза, и её щёки и кончик носа порозовели.
– Глупости говоришь.
– Может быть, может быть. Хорошо, что я ошибаюсь.
Лудела положила надкусанную булочку на край пакета и нахмурилась:
– Почему «хорошо»?
Вот оно. Быстрее, чем он думал – и если сейчас окажется, что он зря выкладывает карты на стол, работы в команде Олке ему не видать.
– Я должен поделиться с такой секретом, Лу. Ты сумеешь сохранить секрет?
Её глаза жадно заблестели:
– Само собой!
– Тогда не буду откладывать. Лудела, у меня появился наставник, и он – детектив.
– Де… Детектив?
– Именно. Детектив, сыщик. Я расследую для него одно дело. Дело государственной важности. Это связано с паритерами… И с тем, чем они занимаются у охранителей под носом. Прямо в Парящем порту.
Лицо Луделы всегда мгновенно отражало эмоции – и в этот раз не подвело. Румянец схлынул, и она даже не побледнела – посерела. Кончик носа казался абсолютно обесцвеченным. Унельм снова почувствовал его – азарт охотничьего пса, взявшего след – но радоваться было рано.
– И при чём здесь Мел?
– Ты умная девушка. – Может быть, здесь он и покривил душой, но иногда не стоит недооценивать то, как ложь может пойти на пользу делу. – И, думаю, сама понимаешь, что я не просто так решился поговорить с тобой… И это при том, – он театрально понизил голос, – что мне запретили говорить об этом с кем бы то ни было. Строго-настрого.
– Ты считаешь, что Мел как-то с этим связан. – Лудела пыталась говорить беспечно, но Унельм слишком хорошо её знал. Он покачал головой:
– Прости, Лу. Если бы дело было в том, что я считаю… Но всё куда хуже. Я знаю, что Мел с этим связан. И именно поэтому я хочу поговорить.
Её губы задрожали, но она всё ещё пыталась держаться.
– Спасибо, конечно, но я не понимаю. Думаю, стоит поговорить с ним, и если…
Унельм схватил Луделу за руку прежде, чем она успела встать.
– Не спеши.
– Отпусти, фокусник. – Она пыталась храбриться, но губы у неё дрожали, и Унельм почувствовал, что уже победил.
– Ошибаешься. Больше нет. Сейчас я – охранитель Гарт. Сядь.
Звучало так фальшиво, что он едва не расхохотался – вот это был бы провал так провал – зато на этот раз она послушалась. Унельм понятия не имел, имел бы он право называть себя охранителем, даже уже прими его Олке в свою команду. Хорошо, что Лудела знала об этом ещё меньше него самого.
– Чего ты хочешь? – Она комкала остатки булочки, и комки хлеба падали в коротко подстриженную траву у её ног – побуревшую, редкую. Совсем скоро сад снова зацветет, а трава станет такой зелёной, какой никогда не росло в Ильморе даже летом.
– Помочь тебе.
– Помочь? – она покосилась на него недоверчиво – но и с надеждой тоже.
– Конечно. Теперь у меня есть долг – но это не значит, что я забуду старую… Дружбу. – Он позволил себе улыбнулся ей, подумал, не подмигнуть ли – но подмигнуть, пожалуй, было бы уже слишком. – Я увидел его рядом с тобой, но не подал виду, чтобы не напугать тебя.
– Так ты уже… Знал? – Лудела с шумом втянула воздух, и Унельму стало её жаль. Возможно, будь она умнее, он бы не чувствовал себя виноватым.
– Боюсь, что так. Он был среди подозреваемых… – Плохое, неудачное слово, но исправляться было поздно. – Правда, в деле ничего не было о том, что он встречается с тобой. У вас всё недавно началось, так ведь?
– Да… Недавно. Но я…
– Ты ничего не знала. Никто не будет тебя ни в чём винить. Мне только нужно…
– Это из-за меня, – вдруг выпалила Лудела, и Унельм поперхнулся словами. Что ему делать, если и Лудела связана с контрабандистами? Если окажется, что нужно пожертвовать ею ради того, чтобы работать с Олке вместо того, чтобы горбатиться на заводе или в мастерской? Вряд ли с его уровнем усвоения Унельму светит что-то большее.
– В смысле, «из-за тебя»?
– Он уже собирался со всем этим завязывать… – пробормотала Лудела, глядя себе под ноги, туда, где стройная вереница муравьёв уже двигалась от старого муравейника у беседки к хлебным крошкам. – Когда мы познакомились, я заметила, что он куда-то ходит по ночам… Такое случалось дважды. Он сказал, что занимался этим просто для развлечения – заказы-то были по мелочи, и всё для… Ну, пользования внутри. Ему бы ничего за это не сделали, он так говорил…
И, скорее всего, был прав. Статус паритера и родовое имя защитили бы его – если он и в самом деле занимался только мелкой торговлей внутри Кьертании. Ложный след? Ульм готов был взвыть от досады, но заставил себя собраться.
– А потом? Ты упомянула, что всё «из-за тебя»?
Возможно, он поторопился, передавил. Теперь Лудела не спешила говорить, нервно притопывая и глядя на хлеб у ног так пристально, как будто именно он наверняка знал, что ей делать.
– Слушай, Лу. – Он снова старался говорить с ней мягко, дружески, и вдруг задумался: так ли сильно отличается то, что он делает, от принесения Луделы «в жертву»? Притворяясь, что ему что-то известно, он толкает её к краю пропасти. – Я не просто так говорил, что хочу помочь. Если ты поможешь мне, я помогу Мелу. Сделаю всё, что смогу, чтобы он вышел из этой истории без проблем. Но если не захочешь – мне придётся поговорить с наставником… Рассказать всё, что мне уже удалось узнать. А он не будет его щадить – даже если я попрошу.
– Ты мог бы просто бросить всё это дело. Мог бы просто…
– Нет, не могу. Это бессмысленно… Двое других учеников знают не меньше меня. Может, больше. Это вопрос времени…
– Ах, вот в чём дело. – Её глаза сверкнули, рот искривила знакомая улыбочка. – Хочешь выслужиться, так? Используешь это, чтобы тебя заметили, а потом…
– Как и все мы. – Он пожал плечами. – Но между тем, что делают они, и тем, что делаю я, есть разница. Хочешь верь, хочешь не верь, но мне есть до тебя дело. Не было бы – я бы не стал предлагать тебе договориться. Помоги мне – а я помогу Мелу. Или вставай и уходи – но тогда я не сумею защитить его. Просто не смогу.
– Всё из-за меня, так? – неожиданно уныло спросила она. Улыбочка погасла. – Ты ревнуешь меня к Мелу, и…
Он с трудом удержался от смеха – смех бы Лудела ему точно не простила.
– Дело не в этом. Мы с тобой друзья. Во всяком случае, мне хочется в это верить. Я не прав?
– Прав, прав. – Вид у неё был до смешного раздосадованным, как будто Лудела даже порадовалась бы, узнав, что на самом деле им движет оскорблённая ею гордость.
– Вот и здорово. Кому, как не другу, знать, что ты настолько же умна, насколько красива? А теперь, прошу, Лудела, милая, расскажи мне, что ты имела в виду, говоря, что всё «из-за тебя»?
– Там большой заказ, – неохотно буркнула она. – То, что ты сказал… Контрабанда. Как я поняла. Поэтому так много денег.
– Значит, это разовая история, так? До этого… Он ничем таким не занимался?
Ульм почувствовал, что рад – по-настоящему рад, потому что, если это и вправду так, возможно, он сумеет исполнить данное Луделе обещание. Ему только нужна была, по-настоящему нужна была добыча покрупнее…
– Никогда. Ну…Он бы мне рассказал, я уверена. – Лудела шмыгнула носом.
– Может, ты даже знаешь, о каких деньгах шла речь?
– Там много. Я не знаю точно… Десять тысяч химмов. Может, больше.
Ульм присвистнул:
– Это действительно гора денег. Зачем ему столько? Понимаю, вопрос глупый, но ведь Мел из знатной семьи, разве нет? Что, родители перестали давать ему деньги на камзолы и конфеты?
Лудела задрала нос – эффект немного подпортило, что она всё ещё продолжала шмыгать им.
– Это тебя не касается.
– Ну, конечно.
«Всё из-за меня». Не нужно быть гением, чтобы догадаться, куда планировал потратить деньги дружок Луделы.
– Глупая была идея. Ты думаешь, никто бы не заинтересовался, откуда у него столько?
– Это тебя не касается, – повторила Лудела, но в её голосе не было прежней уверенности. Видимо, на этот раз она выбрала дружка себе под стать – такого же бестокового.
– Слушай, это очень благородно с его стороны – пытаться выкупить тебя, или выбить тебе местечко в экипаже, или что он там собирался делать. Но, возможно, тебя утешит то, что затея изначально была слишком опасной – и почти наверняка провальной.
Почему-то Лудела вздохнула как будто с облегчением – возможно, не стоило ему спешить со своими предположениями, но отступать было поздно. Кроме того, мотивы её приятеля к делу не относились. Может, диннский сынок планировал купить ей кровать из чистого золота – что с того? Главное – выйти на его заказчиков. Мел и его идиотские идеи – дело десятое.
– Спасибо за утешения, ты всегда умел меня развеселить.
– Не за что. Лу… Ты расскажешь мне, как выйти на заказчиков? Скажи, где их искать… И Мела никто не тронет.
– Да я бы и рада уже… – пробормотала она. – Но я понятия не имею, где их искать. Ты что, думаешь, что он со мной таким делится?
Проклятье.
– Вот как.
– Я же говорила. Пару раз видела, что он ускользает ночью… Подумала, он ходит к другой девчонке, ну и припёрла его к стенке…
Что-что, а это Лудела умела – Унельм почти посочувствовал незадачливому преемнику.
– Вот он и рассказал мне, просто попросил пообещать, что я ничего никому не скажу, потому что после последнего дела он точно это делать не будет – такое у них было условие.
– Подумай ещё разок. – Главное – не умолять, не дать ей услышать отчаяние или чрезмерный азарт в его голосе. Может, Лудела и не сумела бы написать книгу или победить в математическом конкурсе, зато чувствовать эмоции других людей умела неплохо – и забывать об этом не следовало. – Какая-то деталь… Может, пароль или место встречи. Любая мелочь может помочь мне – а значит, и ему.
– А с чего мне тебе верить? – вдруг спросила она, и это был хороший вопрос – Значит, внутренне она была готова решиться на что-то… Но всё ещё сомневалась. – Вдруг я помогу тебе, а Мел потом всё равно вляпается в беду? Тогда что?
– Справедливый вопрос. – Книжная, выверенная реакция. Ульм всегда подозревал, что её истинное предназначение – выиграть время. – Ты действительно не можешь знать. Но, честное слово, Лу… Если ты не поверишь мне – его ждут неприятности посерьёзнее. Я уже сказал – заставлять тебя я не могу…
– Ещё бы!
– А и мог бы, не стал бы.
Они помолчали, наблюдая, как муравьи, объединив усилия, утаскивают самый крупный комок хлеба в сторону своего дома, похожего на высокую лохматую шапку.
– Если я тебе помогу, – начала Лудела, и Унельм заставил себя продолжать смотреть на муравьёв – только на муравьёв, чтобы не дать ей заметить хищный блеск, который почти наверняка зажёгся сейчас в его глазах, – Мел… Узнает о том, что это я?
– Нет, не узнает. – Унельм был уверен, что придумает что-нибудь. Судя по первым впечатлениям о Меле – и тому, что он узнал от Луделы – паритер у неё принципе был не из догадливых.
– Есть один способ, – пробормотала Лудела. – Я не знаю, где они собираются, когда тоже не знаю… Но мы ночуем вместе, а уходит он всегда по ночам. Когда он уйдёт…
– Ты подашь мне знак! – Унельм нащупал в кармане хаарий мелок. – Я знаю как.
– Но если ты проследишь за ним, как сможешь защитить его?
– Это моя забота. – Унельм хотел бы чувствовать ту же уверенность, что звучала сейчас в его голосе. Деваться в любом случае было некуда – он чувствовал, что воронка вымысла затягивает его – как в детской игре – и ещё не зная, чем кончится дело, он уже не смог бы от него отказаться.