– Я действительно ничего не почувствую? – спросила Сорта, и напряжение в голосе выдало наконец, что ей страшно.
Стром порадовался этому: в её неестественном спокойствии было что-то пугающее. Он опасался, что это могло выйти боком в самый неподходящий момент.
– Ничего. В народе болтают, что препараторам удаляют глаза, а вместе них вставляют глаза орлом целиком, но это не так.
– А как всё происходит?
Они сидели в зоне ожидания центра кропарей. Недалеко от Гнезда, но как будто в другой стране. Едкие запахи – слишком чистые, слишком неестественные – сияние натёртых поверхностей, мягкие чехлы на обувь, что выдавали на входе. Здесь правили кропари в серой форме, суетливые, деловые, равнодушные.
Когда-то Строму становилось здесь не по себе – теперь это место вызывало только печаль.
– Тебе всё подробно расскажут перед тем, как…
– Я бы хотела услышать от вас, – сказала она неожиданно резко и добавила тише, – если можно.
– Ну, хорошо. Дело в радужке. Окрашенной части твоего глаза вокруг зрачка. Кропарь возьмёт не глаз орма целиком – только радужку. По размеру и многим другим показателям она во многом совпадает с человеческой. Поэтому кропарь, по сути, наденет её поверх твоей.
Она вздрогнула, и Эрик вздохнул. Он слишком привык к Рагне, и внешне спокойствие Хальсон заставило его расслабиться – поверить в то, что забытое за ненадобностью умение успокаивать ему уже не пригодится. Но она была молодой девушкой, почти девочкой – это придётся учитывать.
– Перед операцией тебе сделают специальный укол. Ты будешь видеть, что происходит. Твои глаза останутся открыты и подвижны… Но видеть в общих чертах. Боли не будет. Всё это будет, как сон наяву, а когда всё закончится, ты вообще ничего не вспомнишь – разве что отдельные картинки. Я проходил через это уже дважды и, как видишь, жив. Постарайся расслабиться, так всё пройдёт легче. Глаза орма хранятся в специальном растворе попарно. Один – для ястреба, другой – для охотника. Связь между глазами орма сохраняется даже после разборки. Эта связь позволит мне видеть в Стуже твоими глазами. А значит – видеть оба слоя одновременно.
Она нервно постукивала по скамье, на которой они сидели, – знакомый, навязчивый ритм.
– Но ваш глаз уже… Как это будет для вас?
– Для меня это будет немного сложнее. Им придётся снять старую радужку орма – и заменить на новую.
– Значит, её можно снять? – быстро спросила она, и Стром кивнул.
– Конечно. После этого, если препаратор выходит в отставку, нужен период восстановления, некоторые процедуры… Но да, конечно, её можно будет снять.
Она кивнула, и Стром решил не рассказывать ей о том, что иногда эти восстанавливающие операции проходят не слишком удачно, и что некоторые изменения на лице, если уж они случатся, скорее всего, останутся с ней навсегда. Для этого было не лучшее время – да и что изменится от его пояснений?
– По сути, две радужки – человека и орма – переплетаются, соединяются друг с другом. Кропари могут «расплести» их. Это кропотливая, сложная работа – поэтому со мной им придётся провозиться дольше, чем с тобой.
– Я вот чего не понимаю, – пробормотала она, продолжая постукивать, – я читала об этом, но не совсем… – Она пугливо дёрнулась, когда ручка двери, перед которой они сидели, повернулась… Но это был только молодой кропарь, выносивший мусор. На них он не поглядел. Статус одного из Десяти здесь, во владениях кропарей, значил мало. Тут он был человеческим материалом, одним из многих, которых предстояло разобрать и снова собрать – для служения во имя Кьертании.
– Что ты говорила?
– Да… Я не совсем поняла. Все препараты примерно через год изнашиваются, так? Поэтому их приходится всё время менять…
«А препараторам приходится всё время их добывать – и так до бесконечности».
– Всё верно. Когда погибает душа снитира, тело, по сути, начинает умирать. Просто это происходит очень медленно. Настолько медленно, что мы успеваем это использовать.
– Да… С протезами, как я понимаю, происходит так же?
– Так и есть. Хорошо для Кьертании – потому что это здорово стимулирует внешнюю торговлю.
– Да, знаю… Те, кто пользуется нашими протезами, обновляют их каждый год.
– Верно. В чём-то технологии других стран превосходят наши – но таких, как наши, в области восстановления или изменения человеческого тела, нет нигде. Но почему ты заговорила про протезы?
– Препараторам не меняют радужки каждый год. Дело в наших телах?
Он кивнул:
– Можно сказать, что мы с препаратами помогаем друг другу. Они делают нас сильнее – а мы продлеваем их жизнь… Существование. Подпитываем собой. – Он закатал рукав и показал валовый ус, обвивающий правое запястье под кожей. Ус тихо пульсировал, как спящий зверь. – Видишь? В Стуже он становится оружием. Полезная вещь, ведь в отличие от вас, охотников, мы ничего не можем взять с собой. Некоторые препараты помогают двигаться быстрее, или видеть лучше, или дольше летать… Последнее актуально для ястребов, конечно. Но ты тоже сможешь менять себя сверх необходимого минимума. Настаивать я не буду… Но у меня есть свои каналы, хорошие каналы. Свои знакомые кропари – один из них проведёт операцию сегодня.
Она некоторое время молчала, и её ногти быстрее, быстрее барабанили по обивке сиденья.
– Чем больше препаратов, тем… Вреднее, не так ли?
– Всё зависит от конкретного препаратора, – с ненавистью повторил он то, что сам слышал десятки раз – от Барта, преподавателей в Гнезде, множества важных лиц на заседаниях Совета, понятия не имеющих, о чём именно они говорят. – Но да, каждое изменение – определённый риск. Они проводятся под наблюдением кропарей, чтобы можно было отменить всё, если что-то пойдёт не так.
«Попытаться отменить всё, если что-то пойдёт не так».
– Но есть важный нюанс, Хальсон. Изменения могут быть опасны, зато Стужа опасна наверняка. А успешные изменения повышают вероятность того, что Стужа отпустит тебя живой. Так что это стоит того… Статистически.
Говорить о тех, кто входил в другую, печальную статистику, он тоже не собирался – во всяком случае, сейчас.
– Не нужно думать об этом сейчас. Давай начнём с того, что необходимо сделать, хорошо?
Она нервно кивнула, и он, поколебавшись, накрыл её руку своей – рука была ледяная.
– Успокойся. Это рутинная процедура. Кропари делают это каждый год – и хорошо знают своё дело. Всё будет быстро. И не больно. – Наверное, о том, что случится потом, тоже следовало умолчать, но об этом Эрику лгать не хотелось. – Но вот потом… После операции. Потом может быть неприятно. Даже очень. Лучше быть готовым, поэтому я хочу быть с тобой честным. Если спросишь моего мнения, бороться с болью один на один куда приятнее, чем когда вокруг суетятся кропари.
Она слабо улыбнулась, и её рука как будто чуть потеплела – шевельнулись пальцы – и он торопливо убрал свою, вдруг поняв, что ей, должно быть, неловко.
– Не уверена, что слово «приятно» тут подходит, но, думаю, я понимаю, о чём вы.
Дверь широко открылась, и Иде Хальсон побледнела – неестественно быстро, как будто кто-то резко дунул ей в лицо костной пудрой.
– Стром! Добро пожаловать! Твоя новая охотница? Вот эта? Ну что ж, надеюсь, вы готовы ко всему! Заходите. Эрик, сразу направо, барышня – прошу налево. Да не переживайте, глаз-то, если что, целых два! – Солли, высокий, нескладный, похожий на престарелого жеребёнка – жеребёнка с роскошной седой бородой – всегда умел успокоить.
Но Сорта хмыкнула, улыбнулась. Её спина расслабилась. Что ж, следовало догадаться, что чёрный юмор в духе Солли окажется ей не чужд. К лучшему. Умение посмеяться над страшными вещами полезно для препаратора.
Два рукава коридора разделили их – как перед выходом в Стужу, и он не успел сказать ей ещё нескольких ободряющих слов, а, наверное, стоило бы.
– Я сам займусь ею, – сказал Солли, уже надев светлый халат прямо поверх своей серой формы. – С тобой начнёт Варда, а потом я присоединюсь. Приятного полёта.
Операционная блестела ещё ярче коридора, и Эрик задержал взгляд на подставке с инструментами и столе с держателями для рук и ног. Необходимы на случай, если пациент дёрнется рефлекторно, но Хальсон это, должно быть, напугает. Надо было попросить Солли ввести её в дрему до того, как она увидит все эти зловещие приготовления. Стром наделялся, что кропарь догадался.
Он разделся за ширмой, надел светлую рубашку и штаны, мигом довершившие его превращение из знаменитого ястреба, одного из Десяти, в безликого пациента. Варда, невысокая, очень полная женщина с вьющимися волосами, похожая на степенную курицу-наседку в окружении цыплят-младших кропарей, кивнула ему деловито:
– Не против, если ученики посмотрят?
– Конечно, нет.
Некоторые из учеников были нежно-зелёными, бледнее Сорты. Видимо, это был их первый год – но обучение кропарей было в чём-то даже быстрее и жёстче, чем тренировки Гнезда. Слишком много им нужно было усвоить – времени на сантименты не оставалось.
Он лёг на стол, вложил в держатели руки и ноги, почувствовал резкий, знакомый запах сонного эликсира. Игла со средством вошла в разъём на его левой руке, и уже скоро он почувствовал знакомое покалывание, жжение там, где эликсир заструился по венам.
– Давайте вместе посчитаем, – сказала Варда где-то у него над головой. – Наблюдайте за зрачками. Раз…
Ещё немного – для него всё это пронесётся, как один миг – и последняя ниточка, соединявшая его с Рагной, оборвётся.
– Два…
К чему обманывать себя? Не было никаких ниточек. Они все сгорели, потрескивая в пламени, когда тот бьеран поднял торжествующую морду над женщиной, которую он должен был защищать.
– Три…
Та, другая, с которой он теперь окажется связан, ошибка? Наверняка ошибка. Ошибка, которой не избежать. Ошибка, которую ему навязала Кьертания. Ошибка, которую ему навязала Стужа. Чёрная ревка смотрит на него, стоит неподвижно.
– Четыре…
…Ошибка, которую ему навязали проклятые люди в газете, которую…
– Пять.
Всё пропало в благословенной плотной белой дымке, густой и сладкой, как молоко. Эрик плыл в ней лениво, неспешно, и время от времени над ним порхали, как тёмные неясные тени на дне реки, руки кропарей. Иногда прямо в глаз светил яркий луч, и как будто сквозь толстую подушку сна он чувствовал далёкое эхо боли, слабое воспоминание о том, что происходило прямо сейчас так, будто это случилось давным-давно.
В этой сладкой белизне не было ни мысли, ни чувства, и это было по-своему приятно, но, очнувшись, он не вспомнил ни об этом, ни о чём-то другом.
Над ним белел потолок, и сперва, не проснувшись окончательно, он принял его за снег. В углу мягко горел тёплым светом валовый светильник. Где-то журчала вода, лилась тонкой струйкой из кувшина в таз.
Или это не вода, а молоко? Молоко, которым поил его отец по утрам. Вот и он – у окна, с глиняным кувшином в облупившихся голубых цветочках. Эрик моргнул – и проснулся окончательно.
Его правый глаз был закрыт повязкой, кажется, влажной и тяжёлой. Голова утопала в подушке – он не привык лежать на таком мягком, и шея и плечи болели. Попытался слегка сдвинуть голову, и тихо охнул – в правую глазницу как будто натолкали острых мелких льдинок. Только льдинки были горячими.
Где-то за пределами его видимости кто-то, словно отвечая ему, тихо застонал, и Эрик Стром, уже зная, какой будет расплата, стиснув зубы, повернул голову.
Иде Хальсон лежала на соседней койке. Грудь тяжело вздымалась, тёмные волосы разметались по подушке. Она была укрыта толстым одеялом по грудь, и Стром вдруг почувствовал: ей жарко, она и хотела бы – но не может – сдвинуть его хоть чуть-чуть. На лбу выступил пот, и зрачок глаза расширился. Другой её глаз был закрыт повязкой – белой и абсолютно сухой, но Стром знал: она тоже чувствует, что повязка влажная.
Ему нужно было сделать над собой усилие, чтобы погасить то, что она ощущает, в собственном мозгу, но сил пока не было.
– Хальсон? – Зря он это сделал. Глаз под повязкой как будто прошили иглой, и он с трудом сдержался, чтобы не закричать.
Эрик и забыл, как это паршиво. Ему казалось даже, что в прошлые разы было легче – не мог он выдерживать эту острую, пульсирующую боль уже дважды. Нужно было привлечь внимание кропарей, попросить что-то от боли – для себя и для той, за которую он теперь отвечает – но даже одно слово отозвалось такой болью, что он пока не решался.
– Да. – Она ответила, и голос её звучал слабо, тихо и как-то изломано. – Как вы?
Пришлось ответить:
– Ничего. А ты?
– Больно.
– Скоро будет лучше, – солгал он.
Каждое слово было огненным плевком, шипящим и гаснущим в снегу. Хрустом наста под босой ногой. Кровоточащей язвой, рвущейся на губах.
Иде замолчала – только задышала чаще, и Стром увидел, как её щёку прочертила слеза, выползшая из-под повязки. Ему хотелось бы утешить девушку – ей было куда труднее, чем ему самому, потому что она проходила через всё это впервые – но говорить снова он малодушно опасался.
Стром попытался приподняться на руках – голову дёрнуло болью, отдававшейся в ухо, шею, лоб – но у него получилось. Тяжело дыша, он скатился с постели и некоторые время сидел на полу рядом с ней, прислонившись лбом к прохладной простыне, сдерживая стон. Его сильно затошнило, и взглядом он поискал таз или судно – к счастью, вскоре приступ отпустил. На лбу и висках выступил пот, и болью дёргало всё лицо – боль мерцала и пульсировала, и с каждым толчком казалось, что больнее быть не может.
Некоторое время он привыкал к ощущениям, стараясь дышать мерно и глубоко, как во время расслаблений, мысленно выйти за пределы тела – оставить страдать от боли оболочку, только оболочку, ту самую, что, когда приходит час, плавает в слизи капсулы, пока душа – лёгкая, смелая, до поры неуязвимая – парит там, где нет ни боли, ни страха.
Сейчас получалось хуже.
Эрик Стром встал, покачиваясь, держась за благословенный поручень, прикреплённый специально для таких случаев к стене. Держась за него, как старик, он добрёл до постели Хальсон, отстранённо поражаясь тому, что встал, что идёт по комнате.
Она следила за ним, страдальчески сморщившись – не понимала, что он делает, но молчала, надеясь обмануть боль.
Несколько шагов от одной кровати до другой показались ему бесконечной равниной – он опустился на край её постели и прикрыл глаза, считая про себя, восстанавливая дыхание. Было ли так же больно в прошлые разы? Может и было. Рассудок восставал, то и дело пытаясь соскользнуть в пропасть паники. Что, если прямо сейчас что-то идёт не так? Необратимо ломается в нём, рвёт плоть на части? Что, если на этот раз эти скоты – он сам не знал, кого имеет в виду – доконали его?
Эрик Стром заставил себя успокоиться: не происходит ничего необычного. Всё так же, как в прошлые разы. Эта боль – какой бы чудовищной она ни казалась – пройдёт, как проходит всё на свете.
Он вдруг почувствовал тёплое прикосновение, открыл глаз. Пальцы Хальсон коснулись его руки, и он сжал их некрепким пожатием, отозвавшимся вспышкой боли.
Он не собирался делать этого. Тогда, в прошлый раз, с Рагной, они тоже поддерживали друг друга. В этот раз он хотел держаться так далеко, как было возможно, ограничиваться иерархией «ястреб-охотник», быть дружелюбным настолько, насколько необходимо. Переживать всё, что можно, в одиночку.
Но снова – проходить через это можно было только вдвоём. Он чувствовал её жар, как собственный, и помог откинуть одеяло. Она благодарно вздохнула и тут же скривилась от боли.
Он осторожно, боясь ранить сильнее, мягко толкнул её разум тихим «Скоро пройдет».
Она вздрогнула – расширился зрачок.
«Связь между нами открыта, но сейчас я её закрою. Станет легче».
Она пыталась ответить – он чувствовал не её слова, но бесформенные сгустки мысли, неоформившиеся призраки слов.
Что она хотела и не могла сказать? Поддержать его в ответ? Спросить о чём-то? Пожаловаться на боль? Спросить, не противозаконен ли их мысленный разговор? Что бы это ни было, ей пока не хватало умения сделать это – как и закрыть связь, разомкнутую кропарями по неосторожности или ошибке, самостоятельно.
«Сейчас».
Закрывать её было больно, снова больно – в глазах побелело, зазвенело в ушах – но теперь каждый из них чувствовал только собственную боль, а значит, им обоим стало легче.
Того, что осталось, хватало – ещё как хватало, но по сравнению с той, прежней болью, он почувствовал себя почти что счастливым. Горячая волна схлынула, он снова мог дышать – хотя половину лица всё ещё кололо, кусало, жгло…
– Ну как вы? – Это был Солли, позёвывающий, просматривающий записи сквозь очки с толстыми стёклами. – Простите. Всё прошло хорошо. Вы оба спали почти тридцать часов. Это хорошо. Стром, вернись на свою койку. Давай-давай… – Кропарь сбился, закашлялся, прижал к губам платок – на белой ткани расплылось причудливое алое пятно, но Солли улыбнулся, как ни в чём не бывало. – Видали? С вами никакого здоровья не хватит. У меня вечером ещё две операции. Болван, который решил посоревноваться в скорости с парочкой эвеньев, и одно обморожение на шесть баллов. Левая нога – не беда, протез мы подготовили такой, что…
– Солли, – прошипел Стром, и кропарь ахнул:
– Ну да, простите, я заболтался. Сейчас всё будет.
Было свирепым наслаждением чувствовать, как эликсир струится по венам, гасит, усмиряет боль, и, когда она ушла наконец почти совсем – остались только далёкие, глухие отзвуки, напоминающие, что расслабляться рано – Эрик почувствовал, что сейчас расплачется от благодарности.
На соседней койке Сорта обмякла, голова её свесилась на бок – она спала. Солли колдовал над её перевязанным левым запястьем, что-то бормоча про себя. Закончив, повернулся к Строму:
– Я решил, что ей не помешает ещё поспать. Чтобы не затягивать, я установил ей в руку разъём, как ты и просил. Контакт с кожей хороший – вживление проходит удачно, все показатели в норме.
Стром кивнул. У самого у него разъём – по сути, небольшой аккуратный костный нарост под кожей на запястье, со сложной структурой из вен снитиров, переходящих в его собственные – был установлен так давно, что он привык не замечать его. Удобная штука – годами эликсиры стартовали оттуда на пути в глубины его тела, легко и без боли.
– А как глаза?
– У тебя всё как всегда – феноменально. Думаю, через пару дней сможешь вернуться в строй и начать осваиваться с новой связью.
– А у неё?
– У маленькой Хальсон усвоение похуже твоего, кроме того, это её первое вживление. Ей потребуется более долгий период восстановления.
– Сколько? Неделю? Две?
Солли взглянул на него из-под насупленных седых бровей укоризненно.
– Не меньше двух. Придержи свой пыл, Стром. Если хочешь, чтобы из неё вышел прок, будь мягче.
– Я мягок.
– Ну да, конечно. – Кропарь покачал головой. – Ты тянешь её в Стужу после минимума тренировок. Какая в том нужда?
– Это моё дело, как учить её, Солли. Не твоё.
Тот поднял руки в защищающемся жесте:
– Разумеется. Твоё и только твоё. Но я кромсаю ваши тела дольше, чем ты живёшь на свете. Поэтому позволь мне поделиться мнением. Позволишь?
Стром неохотно кивнул.
– Благодарю. Хочешь, чтобы она училась в бою? Отлично. Ты не единственный придерживаешься такой стратегии. По статистике, она не худшая. Но если не хочешь, чтобы твоя напарница попала в другую статистику – грустную статистику, Стром – будь с ней осторожнее. Ты привык к Рагне… Не изображай Барта, не надо так на меня смотреть. Я много ястребов и охотников повидал, и знаю, что эту ошибку совершают все. Привыкаешь к напарнику, с которым работал плечом к плечу долго, годами…
– У меня и до Рагны был охотник, так что не нужно…
– Но ты никогда не был с ним так близок, как с ней. Но эта девушка – не Рагна. Постарайся помнить это, когда будешь принимать решения.
– Уже можно благодарить тебя за совет? – спросил Стром, с тревогой чувствуя, как боль начинает медленно и неотвратимо приближаться – действие эликсира оказалось короче, чем он надеялся.
– Серебро Стужи может стать золотом.
– Что? – он боялся ослышаться, но Солли повторил:
– Серебро Стужи может стать…
– Вот как, – пробормотал Стром. – Ты знаешь пароль. Кто же посвятил тебя? – Он окинул палату взглядом, и Солли покачал головой:
– Не беспокойся. Здесь нет глаз и ушей. За нами никто не следит. Кто посвятил меня?.. Не всё ли равно? Важнее, что я от всей души желаю тебе успеха. Поэтому не злись на старика, который даёт тебе советы. Возможно, придёт час, когда я смогу помочь тебе чем-то более весомым, чем они. – Кропарь неотрывно смотрел на Сорту, сбившую одеяло вниз. – А она? У тебя есть причины, не так ли?
– Всегда есть причины.
«Просто я и сам не всегда их понимаю, но это тебе знать необязательно».
Солли уважительно кивнул:
– Я оставлю вас. Отдыхайте. – Его тон снова стал деловитым, сухим. – Через десять дней – возможно, две недели – если всё пройдёт хорошо, вы сможете отработать связь и начать парную работу. Я оставляю её здесь на пять дней, а дальше посмотрим. Ты можешь идти домой уже завтра, если пожелаешь. Но я пропишу тебе курс восстанавливающих и полный покой на ближайшие дни. Никакого алкоголя, никаких резких движений, повышенных нагрузок, перегрева, переохлаждения… Короче, лучше просто сиди дома. Если что-то пойдёт не так, не жалуйся потом и не говори, что тебя не предупреждали.
– Хорошо.
– Хорошо?
– Хорошо, хорошо, – огрызнулся Стром, и в голове зазвенело. – Я тебя понял. Хватит уже… Разбудишь.
Сейчас даже обвалившийся потолок не мог бы разбудить девушку, спавшую на кровати, но Солли кивнул и вышел.
Стром откинулся на подушке, прикрыл глаза. Он хотел успеть уснуть до того, как боль вернётся, развернётся во всю мощь, но сон не шёл. Он думал об Иде Хальсон, Рагне, серебре Стужи, что может превратиться в золото, всех нитях, что следовало пытаться удерживать вместе, и всех людях, которые желали ему успеха – и под веками вспыхивали и гасли острые ледяные цветы.