Я знала, что первый выход в Стужу будет проходить с Эриком Стромом, и нервничала. Дело было не только в том, что для всех в Гнезде он был легендой – и не в том, что с первого, пусть учебного, выхода будущим охотникам и ястребам начинал начисляться рейтинг, влиявший на дальнейшее распределение.
С самого разговора в поезде я думала о ястребе больше, чем стоило, – вспоминала вечер в клубе, когда хотела – но не решилась подойти к нему. Учителя сменяли друг друга, одни были строгими, другие держались с нами дружески, как Кьерки, – но Эрик Стром был для меня символом нового мира, частью которого я должна была стать.
Мне хотелось заслужить его одобрение.
Нас повезли к центру выхода ранним утром. Ехали мы на поезде, шедшем по настоящим, не ледяным рельсам, через весь город в сторону окраины. Рекруты болтали, шумели сильнее, чем ожидалось в такую рань. Думаю, все нервничали, и страх делал мысли прозрачными.
Мне говорить не хотелось, и я стояла у окна, глядя на пробегающие мимо районы Химмельборга – сначала богатые особняки диннов со сверкающими разноцветными стёклами окнами, потом каменные дома попроще, с редкими украшениями из кости и дерева, а потом всё проще, проще и проще – под конец они даже стали отдалённо напоминать мне Ильмор.
От центра ближе к окраине становилось всё холоднее. В сердце города даже сейчас, ближе к зиме, можно было ходить в камзолах и куртках, не покрывая голову. Здесь, на окраине столицы, люди кутались в огромные шубы, пальто, накидки. Кто-то на пролетевшем мимо перроне, сняв рукавицы, дул на раскрасневшиеся пальцы.
– Как дела? – Это был Эрик Стром, и то, что он обратился лично ко мне, было, в общем, довольно естественно с учётом того, что мы были знакомы с Шествия, но я всё равно вздрогнула от неожиданности и почувствовала, как голова становится лёгкой и пустой. Нужно было получше поесть перед выходом из Гнезда, нужно было, но я с трудом заставила себя осилить варёное яйцо и ломтик жареного хлеба.
– Хорошо.
– Будешь кофе? – У него в руках была тёмная бутыль из стекла, сохраняющего тепло, но холодного снаружи, – изобретение механикеров; стекло обрабатывали костной пылью.
– Спасибо. Да.
– Он очень сладкий, и там много молока, – предупредил Стром, передавая мне крышечку с дымящимся напитком.
Вот кого бы я в последнюю очередь заподозрила в любви к сладкому – и не сдержала нервной улыбки.
– Это смешно?
– Нет. Простите. Просто я почему-то ожидала, что вы должны пить только чёрный кофе.
Он тоже улыбнулся – совсем чуть-чуть.
– Я не всегда носил так много чёрного. Но кое-кто умер – а потом ещё кое-кто, и ещё. Никак не найду зазора, чтобы обновить гардероб.
Он шутил – но тогда я не очень хорошо его знала.
– Вы умеете подбодрить.
Он внимательно, изучающе смотрел мне в лицо – обескураживающая манера.
– Это не моя работа – подбадривать вас. Моя работа – сделать так, чтобы все вы остались живы.
Он оторвал от меня взгляд и посмотрел в окно, показал рукой в чёрной перчатке на лес, в который мы въезжали. Мир за окном потемнел.
– Видишь сияние, там? Отсюда Стужу уже видно.
– Лес – страховка для города, да?
Он кивнул:
– Да. Излюбленное место прогулок и походов для жителей столицы. Здесь охотится знать… Но главное предназначение леса – принять удар на себя, если граница начнёт двигаться. Впрочем, такого давно не случалось.
Конечно. Потому что здесь не Ильмор – должно быть, препараторы отслеживали возможные сдвиги ещё до того, как самые намерения зарождались где-то в глубинах Стужи.
– Бояться нечего. Сегодня вам нужно будет просто побывать там и вернуться назад. Освоиться. Применять то, чему вас учили, не потребуется.
Я пожала плечами:
– Я не боюсь, – и тут же осеклась: звучало как рисовка. – В смысле… Я взволнована, но не боюсь. Мы же… Мы родились для этого, разве нет? Усвоение – оно было с нами с самого начала.
Он медленно кивнул. Мимо нас кто-то протиснулся, и, только когда хлопнула дверь одного из отсеков, Эрик Стром снова заговорил.
– Верно, это было с каждым из нас с самого начала. И, кстати… Ты ведь знала о своём, не так ли? До Шествия.
Холод. Холод, по сравнению с которым первый выход в Стужу будет казаться лёгкой прогулкой.
Первым побуждением было – соврать, попытаться сбить его с толку, но вместо этого я спросила:
– Как вы узнали?
– Это часть моей работы – наблюдать. Ты и парень – вы оба знали, что пройдёте. Из всех троих только Луми – нет.
Я помолчала, лихорадочно думая и стараясь сохранять внешнее спокойствие.
Если можно обойтись без лжи – не лги.
– Это вышло случайно, – сказала я. – Но мне бы не хотелось сейчас говорить об этом.
– Возможно, нам придётся поговорить об этом потом, – непонятно сказал он, и я промолчала, хотя мне стало страшно и хотелось спросить, что он имел в виду. Вместо этого я посмотрела ему в глаза. Смотреть в них, наверное, для многих было испытанием: они как будто навеки были пойманы в клетку изувеченного лица, и от этого делалось не по себе.
– Могу я попросить вас о напутствии перед Стужей?
– Почему бы и нет. – Он забрал у меня опустевшую крышечку, налил кофе для себя, сделал обжигающий глоток. – Не позволяй Стуже очаровать тебя.
– Очаровать?
Он кивнул.
– Да. Мы все знаем, как Стужа опасна и грозна, но она ещё и очень красива. Неопытных препараторов это завораживает. С опытом приходит большая уверенность в своих силах. Охота становится почти привычной. А Стужа – почти другом. Многие начинают верить в то, что понимают её больше остальных. Даже слышат голоса или видят пророческие сны. Но если начать слишком верить в это – Стужа не упустит своего. И хорошо, если из-за этой увлечённости не пострадает кто-то ещё.
– Кажется, мне ещё рано до момента, когда я почувствую себя настолько уверенно, что…
– Верно, но ты просила напутствия. Ты станешь хорошей охотницей, Хальсон. Такой момент для тебя настанет, если ты будешь осторожной. И вот тогда – когда ты почувствуешь, что многому научилась – стань вдвойне осторожной.
Поезд качнуло, и Стром придержал меня за локоть, чтобы мы оба не приложились о створку ближайшего отсека.
– Подъезжаем.
Поезд остановился у перрона, от которого прямая дорожка, обсаженная деревьями с двух сторон, вела к центру.
Мы высыпали из поезда неорганизованной толпой и пошли вслед за Кьерки и Стромом.
Рядом со мной оказалась Миссе – она была белой, как нижняя рубашка, и её потряхивало крупной дрожью. Интересно, подходил ли Стром к ней в поезде? Пытался ли успокоить её?
– Не бойся, – сказала я ей. – Будем держаться рядом, хорошо?
Она благодарно кивнула и нащупала мою руку своей.
Каждый раз после такого я грызла себя. Как будто мощная привычка, порождённая жизнью в Ильморе, не давала мне жить спокойно, не пытаясь взвалить на себя кого-то ещё.
В кармане у меня лежало одно из писем Ады – старательное, на разлинованной тупым карандашом бумаге.
«Дорогая Сорта, Седки потом сказал мне, что если я не перестану про него говорить глупости, он мне задаст, но я спряталась с Шасси в бане и всё равно сказала ей, что он в неё влюблён. Я ей расказала, какой дурацкий у него был вид, и она так смеялась, что отец услышол. Дорогая Сорта, когда ты приедишь домой? Мама болеет, кашляет. На деньги, которые ты прислала, она хотела купить всем тёплые кофты, но отец сказал, что починить курятник сейчас важней, потому что без яиц не важно будет, у ково есть кофта, а у ково нет. Дорогая Сорта, я скучаю по тебе, и все скучают по тебе. Когда ты приедишь домой?»
Талисман, оберег от Стужи. За это мне нужно было держаться, об этом помнить каждую минуту. Препараторы, служба – всё это было только средством, лучшим из тех, которые подарила мне судьба. Я должна была справиться со всем, быть лучшей везде, где можно. Ради Ады, ради всех своих сестёр. Ради матери. Кровь, пронизывающая плоть каждой из нас, соединяющая нас в одно пульсирующее, рассеянное теперь по Кьертании целое, – вот что было важно.
Миссе не имела к этому отношения. Её кровь была мне чужой. Но глядя в её испуганно вытаращенные глаза, я слышала: «Дорогая Сорта, когда ты приедешь домой?», и ничего не могла поделать с тем, что моё сердце рвалось ответить.
Центр был окружён лесом, но более облагороженным – похожим на парк. Кое-где стояли скамейки, и на одной вдалеке сидел, уронив лицо в ладони, человек, легко одетый для такой погоды. Он сидел и не двигался.
Никто не стал подходить к нему. Аллея продолжала уводить нас к центру – бескомпромиссно и прямо.
Сам центр оказался высоким зданием из жёлтого камня со стеклянным куполом. За ним молочно сияла Стужа, но зданию, казалось, это соседство было нипочём. Оно выглядело спокойным – почти уютным.
В просторном зале с очень высокими потолками, открывшемся нам сразу за входными дверями, мы отдали верхнюю одежду молчаливым и быстрым гардеробщикам в тёмной форме, и это было так странно, так буднично. В воздухе витало казённое предвкушение то ли дежурного праздника, то ли медицинского осмотра.
Гардероб, ряды ящиков и шкафчиков с резными деревянными дверцами – здесь можно было оставить вещи. Стены, выкрашенные зелёной краской. Большая и довольно уродливая скульптура у лестницы изображала охотника и препаратора, оседлавших огромного оскалившегося вурра со вздыбленной на холке шерстью, гибким змеевидным хвостом и лохматыми боками.
Когда Эрик и Кьерки повели нас к лестнице, лапы зверя нависли над нашими головами, и впечатление это производило тягостное и волнующее одновременно – скульптура выглядела прочной, но я всё равно не могла избавиться от чувства, что она может в любой момент рухнуть и погрести под собой нас всех.
– Похоже на музей, – прошептал кто-то, и Эрик Стром вдруг сказал:
– Может, однажды здесь и будет музей.
Кьерки покосился на него и принужденно хихикнул.
– Мы зайдём в зал, откуда выпускают ястребов, – сказал вдруг Стром, и Кьерки закашлял:
– Этого не было в плане, – он говорил негромко, но я всё равно услышала. Зато Стром отвечал, не понижая голос:
– Ничего. От лица Десяти и под мою ответственность. Кому-то из них предстоит стать ястребом. Пусть посмотрят.
Против этого, видимо, Кьерки нечего было возразить, и мы двинулись вперёд и вверх по широкой лестнице, покрытой зелёным ковром, истёртым сотнями ног. Стены у нас над головой были украшены щитами со снежинками Химмельнов. Тут и там виделись глаза и уши снитиров. Безопасность… Или наблюдение?
Должно быть, и то, и другое.
– Зал подготовки, – сказал Стром, заводя нас в очень простую комнату с множеством отдельных закутков и отвилков, заставленных кушетками, стульями и железными шкафами. – Здесь сонастраиваются ястребы и охотники. Убеждаются, что видят и чувствуют друг друга. Вводят эликсиры, проверяют препараты друг друга. Дальше они разделяются, и их проверяют уже кропари.
– Почему кропари не вводят эликсиры? – спросил вдруг Маркус, верный своей традиции задавать вопросы редко, но метко.
– Есть причины, – сдержанно отозвался Стром. – Чаще всего ястребы и охотники полагаются друг на друга больше, чем на кропарей. Для многих это часть сонастройки, знак доверия.
– Но кропари проверяют всех в обязательном порядке, – поспешно добавил Кьерки, бросая на Эрика опасливый взгляд. – Это часть протокола, которая не нарушается. И, разумеется, вводятся, вживляются или выдаются на руки только те эликсиры и препараты, которые одобрил в том числе личный кропарь. Хороший кропарь всегда знает показатели своего подопечного от и до. Если что-то не так – или если что-то было сделано неправильно – это сразу заметят.
Я сразу вспомнила всё, что успела услышать о контрабандных препаратах и эликсирах с чёрного рынка, о подкупленных кропарях и рискованных экспериментах, которые препараторы ставили над собой сами, лишь бы повысить рейтинг – и вероятность вернуться из Стужи живыми.
– В зале сейчас никого, – говорил Стром Кьерки негромко. – Покажем им капсулы и пойдём в зону охотников.
В зале ястребов действительно было пусто – и тем более поразительное впечатление он производил.
Высокие каменные стены – и прозрачный купол над ними, сквозь который в зал проникали солнечные лучи. Ряды капсул, рядом с каждой – панели с кнопками, длинными кишками, креслами.
– Ради Мира и Души, не трогайте здесь ничего, – сказал Кьерки нервно, видя, что некоторые начинают разбредаться, желая рассмотреть капсулы поближе.
Я стояла рядом с ним и Стромом и крепко сжимала руку Миссе, чтобы она не сунулась, куда не надо.
– Зачем нужны эти кишки? Те, длинные.
– Эти? – Стром подошёл к одной из капсул, коснулся её. – Она соединяет ястреба с капсулой. На время охоты они становятся единым организмом. Видишь вот это отверстие внутри? Из него капсула заполняется плиром. Это вещество заполняет и тело ястреба – всё, что можно заполнить.
– А дышать как? – пискнула Миссе.
– Дышать не нужно. Тело впадает в состояние глубокого сна – глубокого, почти как смерть. Процессы в нём максимально замедляются – это необходимо, чтобы душа могла отделиться и действовать в Стуже.
– Что происходит, если душа не возвращается в тело?
Наверное, жестоко было спрашивать вот так, прямо, но до сих пор Эрик Стром так же прямо отвечал на все наши вопросы. И в этот раз он не изменил себе.
– Тело остаётся в состоянии глубокого сна. – Он рассеянно погладил зелёный мягкий бок капсулы, как гладят старого пса. – Собственно, это похоже на состояние, в которое впадают снитиры, если убить их душу. Именно оно позволяет разбирать их на части и ставить нам на службу без труда.
– Не жизнь, не смерть, – сказала я, и Стром кивнул:
– Это вопрос для философов, и они, как вам наверняка известно, веками ломают над этим голову. Живы снитиры или мертвы? Сознают ли – хотя бы отчасти – что мы делаем с ними? – Он равнодушно наблюдал за ахающими и охающими рекрутами и Кьерки, который безуспешно пытался собрать их вместе. Может, в этом и заключался план Строма. Первоначальный страх схлынул, и воздух больше не звенел от напряжения. Нам всё равно предстояло пойти сегодня в Стужу, но зал ястребов разбавил обстановку, взбудоражив даже самых испуганных.
– А вы что думаете? – рискнула спросить я, и Стром улыбнулся недобро:
– Как я уже сказал, это вопрос для философов, Хальсон. Но в одном ястребы сходятся: я пока не встречал ни одного, который не просил бы, если придётся, отключить его тело от капсулы. Мы не снитиры – и без неё тело умирает быстро и практически безболезненно.
– Раны, которая получает душа, отражаются на теле в капсуле, нам так рассказывали. – Чем больше я нервничала, тем больше вопросов хотела задавать. – Как это возможно?
– Вероятно, мы узнаем ответ, когда связь между душой и телом будет полностью изучена. Пока что до этого далеко. В том числе потому, что ни у кого, кроме ястребов, это не получалось, а ястребы слишком ценны, чтобы расходовать их на столах у кропарей, где они кромсали бы их так, как кромсают снитиров. Некоторые не против уступить тела науке – но душ-то в них тогда уже нет, так что и польза невелика.
Миссе тихо пискнула.
– А как работает капсула? – торопливо спросила я. – Вот эти кнопки, например, и рычаги. Зачем они? Капсулой управляет кропарь?
Стром принялся объяснять, всё ещё не обращая внимания на затруднения Кьерки, которому явно пригодилась бы помощь.
Мне показалось, что Эрик Стром очень доволен, что я задаю много вопросов, но почему, я понять не могла. Время от времени он пытался вовлечь в наш разговор Миссе, но это было напрасной тратой сил, и в конце концов он сосредоточился на мне. Стром терпеливо отвечал, и только рассказав всё, что я хотела знать, перевёл взгляд на Кьерки:
– Что ж, нам пора переходить в зону охотников.
Пока мы шли туда по очень длинному коридору, успокоившийся и повеселевший Кьерки принялся рассказывать о других центрах – и точках входа в Стужу, рассеянных по южной окраине Химмельборга.
Эрик Стром молчал. И я тоже – мы с Миссе продолжали идти рядом с ним, и я боролась с парадоксальным и невыносимым желанием спросить о том, что так давно меня терзало.
Что случилось с его охотником? Почему он не найдёт нового? Почему для него делают исключения? Как ему удалось стать легендой?
Он так любезно отвечал на прежние мои вопросы, что легко было расслабиться, обмануться и представить, что он так же спокойно ответит и на эти.
Я вспомнила наш разговор в поезде. Если однажды Эрик Стром захочет расспросить меня о том, что случилось в детстве, вряд ли у меня получится отвертеться. Но что если тогда я смогу рассчитывать на ответную откровенность?
Пустые мечты. Только в книжках легендарные ястребы легко и просто выдают желающим свои секреты.
Мы вступили в зону охотников.
Больше всего она напоминала склад – ряды, ряды, бесконечные ряды деревянных кабин с резными дверцами, в каждой из которых могли уместиться два человека, не больше. По левому ряду шли кабины, на дверцах многих из которых бронзовели таблички с именами. По правую руку табличек не было.
Здесь, в отличие от зоны ястребов, пусто не было. Тут и там сновали люди в серой форме.
– Дежурные кропари, – сказал Кьерки, приветствуя их, – любезно согласились сопровождать вас сегодня.
«Как будто у них был выбор, а всё это – увеселительная прогулка».
– …Когда ваша служба начнётся, за каждым из вас будет закрёплен постоянный кропарь – и постоянная кабина. Сейчас выбирайте любую по правую сторону. Внутри будет всё необходимое. Разденьтесь до белья и нажмите на кнопку у двери. К вам подойдёт кропарь для осмотра. После этого – можно одеваться. Вас учили подгонять снаряжение, но, когда закончите, снова подойдите к дежурному кропарю. Он ещё раз проверит ваше самочувствие и убедится, что снаряжение подогнано верно.
– Если кому-то плохо, – пролепетала Миссе, вскидывая руку, – идти сегодня нельзя, да?
Это было ужасно. Видеть, как она делает это раз за разом, несмотря на все благие советы и предостережения людей, которым было на неё не плевать. Я покосилась на Эрика Строма и увидела, что он смотрит на Миссе со смешанным выражением жалости и чего-то ещё. Сомнения?
– Если кому-то плохо на самом деле, – сказал Кьерки, делая мягкий, но заметный акцент на этих последних словах, – кропари это заметят. Возможно, тебе стоит подойти к кропарю до того, как выбрать себе кабину.
Миссе рванулась было в сторону кропарей, но я вцепилась в её рукав, дёрнула на себя.
– Что?
– Миссе, если ты хочешь дурить, на здоровье, – прошептала я, снова услышав проклятый голос старшей сестры, прорезавшийся у меня в такие моменты помимо воли. – Но если ты продолжишь себя позорить, больше не жалуйся мне по вечерам, ясно? Возьми себя в руки.
Возможно, это было жестоко, зато сработало. Нижняя губа у неё задрожала, но Миссе подняла подбородок повыше и свернула в сторону кабин.
Мои товарищи по-разному подходили к выбору. Кто-то метался, кто-то высчитывал что-то по номеру, видимо, следуя суевериям, кто-то бежал к первой попавшейся.
Я зашла в первую же свободную кабину, плотно закрыла за собой дверцу и только тогда позволила себе недолго постоять, прижавшись к стене, прикрыв глаза, медленно вдыхая и выдыхая, следя за путешествием воздуха сквозь собственные лёгкие.
Теперь – к делу. Я нажала на большую круглую кнопку, и кропарь появилась сразу, как будто ждала за дверью. Девушка чуть старше меня самой – деловитая, с растрёпанным пучком, она едва ответила на моё приветствие.
Померила пульс, посветила в глаза и горло тонким валовым огоньком на длинном гибком щупе. Взяла мою руку, протёрла тряпицей с резким запахом трав.
– Сейчас будет немного больно.
Не соврала – рука у неё была менее лёгкая, чем у кропарей Гнезда. Я почувствовала прокол – а потом обжигающую боль от эликсира. Сложно было с чем-то сравнить эту боль – тогда я ещё не обжигалась слюной из пасти орма.
На руке у меня явно должен был появиться очередной синяк – один из многих, и, заметив мой взгляд, девушка слегка похлопала кожу.
– Потом вам установят разъёмы. Тогда никаких проблем не будет.
Среди препараторов принят был этот оптимистичный настрой. Разъём установят, вы будете служить долгие годы, закончите, когда хочется, перевезёте родных в столицу, и пенсия будет такая, что хватит им всем…
– Раздевайся.
Как нас учили в Гнезде, я быстро разделась до белья – холодок пробежал по коже, как чужой взгляд. Кропарь помогла нанести на кожу прозрачную липкую мазь из баночки – особенно густо на лицо, шею, корни волос, но ни одного участка мы с ней не пропустили. В этом не было ничего волнующего – она действовала быстро, и её руки были холодными.
– Это сер – мазь из кожи эвеньев. Защитит от обморожений.
Об этом нам рассказывали, но, видимо, частью её работы было всё мне объяснять.
– Теперь надевай струд. Когда выйдешь, я посмотрю ещё раз.
Я надела на себя струд, костюм охотника. Белый, под цвет Стужи, не пропускающий воздуха, плотно прилегающий к телу, надёжно охватывающий ноги и руки, шею под горло.
Подладив его под себя, затянув шнурки у ворота, на запястьях, поясе и под коленями, я надела сапоги – великоваты, но мне не хотелось никого беспокоить из-за такой малости, натянула на голову капюшон, убрала под него косы, чтобы ни волоска не выбивалось. Проверила плащ-крыло за спиной – мы тренировались планировать на таких с небольшой высоты в тренировочном зале. Костюм не стеснял движений, и я представила, как в случае необходимости выбрасываю плащ отточенным, резким движением – и прыгаю вниз с ледяного обрыва. В желудке неприятно заныло. Плащ позволял планировать только с высоты и двигаться в потоках ветра. Мы ещё ни разу не прыгали с вышки – и я совсем не была уверена, что смогу использовать его сейчас, если потребуется. Почему нам выдали струды с плащами? Просто потому, что так положено, или потому, что они могли нам пригодиться?
«Угомонись. Ты не Миссе».
Теперь оставалось надеть специальную маску – очки защищали глаза, мембранный клапан позволял дышать согретым воздухом, но при этом не разводить у губ сырость – как случалось на обычном холоде при поднятом до глаз воротнике или шарфе.
Я подняла с пола мешок, прикреплявшийся под крылом. По уставу в нём должны были находиться запас воды и еды, согревающий эликсир, запас сера, медицинский пакет, ткань для ремонта струда, запасные очки, запасной клапан. На поясе и за спиной должно быть оружие – копьё, праща, рогатка, сеть – но в этот раз нам его не дали.
Я вышла из кабины, не давая себе больше времени подумать ни о плаще, ни о струде – и столкнулась с Эриком Стромом и Кьерки. Оба они тоже были одеты в струды.
– Плащи можно было бы в этот раз и не надевать, – заметил Кьерки, но Стром покачал головой.
– Не стоит внушать никому ложные иллюзии.
Кропарь снова осмотрела меня и, одобрив, допустила до построения, в котором уже толпились другие рекруты. В одинаковых белых струдах мы стали неотличимы друга от друга. Снежные хлопья, которые вот-вот полетят, чтобы смешаться с холодными ветрами Стужи. От этих мыслей мне стало не по себе, и я заставила себя сосредоточиться на том, что говорил нам Стром.
– …Не стоит обманывать себя тем, что это ваш первый выход – тренировка, знакомство, экскурсия. Зовите как хотите… Не бывает безопасных выходов в Стужу. Да, вас много, да, вы с сопровождением – и да, сейчас мы идём от самого безопасного выхода. Сюда редко забредают снитиры, и поэтому охотники почти никогда не начинают отсюда. Но вы не в безопасности. В Стуже вы никогда не в безопасности. Поэтому помните всё, чему вас учили, ведите себя осторожно и слушайте, что вам говорят.
Кьерки сделал шаг вперёд:
– Мы выйдем в пространство Стужи и пройдём до первой вешки, развернёмся и пойдём обратно. Ваша главная задача – смотреть в оба и прислушиваться к своему самочувствию. Эликсиры и сер обеспечат вам защиту, ваше усвоение проверено много раз… Но бывает всякое. Иногда Стужа действует на человека непредсказуемым образом. Часто некоторым нужно больше времени, чтобы привыкнуть. Понадобится несколько таких походов – потом у каждого из вас появится наставник, и вы будете двигаться в своём темпе. Сейчас – разбейтесь, пожалуйста, на пары…
Само собой, Миссе тут же дёрнулась, как от укола, и, опередив Рорри и Маркуса, которые поглядывали в нашу сторону, встала рядом со мной – даже за рукав ухватила для надёжности.
Досадно, я бы предпочла Рорри. Он, может быть, не был гением вроде Гасси или даже находчивым, как Ульм, но рядом с ним я чувствовала нечто похожее на то, что ощущала в детстве рядом с ними обоими, – спокойствие.
А вот Миссе была совсем не тем человеком, от которого мне хотелось бы зависеть в Стуже. Я вдруг впервые подумала о том, что она может стать моим ястребом, и меня прошиб холодный пот. Страшным и внезапным оказалось простое осознание: не всё зависело от меня одной. Один – это только половина пары. Не больше, не меньше.
– Вы отвечаете друг за друга, – сказал Стром, подтверждая мои худшие опасения – по крайней мере, на сегодня. – Следите не только за обстановкой – за партнёром тоже. Это то, что делают ястребы и охотники. Если вашему партнёру станет плохо, если он начнёт вести себя странно – сообщите Кьерки, мне или другому сопровождающему немедленно. На рукавах у сопровождающих красные повязки, обратите внимание на ближайшего к вам прямо сейчас.
Разумно – мы и сейчас-то неотличимы друг от друга, а что будет в Стуже?
– «Вести себя странно», – повторила я, поднимая руку. – Что это может быть?
– Что угодно, – ответил Стром. – Специфичная походка, беспричинный смех, судороги. Переговаривайтесь друг с другом время от времени – чтобы убедиться, что всё в порядке.
– Нам не дали оружия! – выкрикнул кто-то, и Стром кивнул:
– Сейчас им вы скорее покалечите друг друга, чем защитите. Вы скоро получите его. До тех пор – вас защитят сопровождающие.
– Держитесь в том порядке, в котором стоите сейчас, – добавил Кьерки. – Запомните пары перед собой и за собой. Стужа искажает пространство и расстояния – поэтому, если не уверены, подождите или ускорьтесь, чтобы не потерять друг друга.
– Надеть маски. Проверить очки и дыхательные клапаны.
Миссе, всё ещё сжимавшая мой рукав, отплясывала у моего локтя, и мне очень хотелось её стряхнуть. Я сдержалась.
Мы прошли по коридору, и пол из неизвестного мне материала гулко отзывался под нашими шагами. Ворота, отделяющие мир, который я знала до этого, от нового, другого, плавно открылись, и не было времени остановиться и поразмыслить над красотой, опасностью и символичностью этого момента.
Прозрачность. Белизна. Молочная хрупкость и необыкновенная ясность – вот что я вспоминаю, когда думаю о первых шагах в Стуже. Снег хрустел под ногами – но не как хрустит обычный снег. Тонко звенели ледяные деревья и иглы, растущие тут и там, как скалы или гигантские диковинные цветы.
Мне было холодно – очень холодно, холоднее, чем я ожидала – в первый миг я даже успела испугаться и подумать, что эликсир и мазь не подействовали, и вот сейчас, сейчас я упаду и разобьюсь на куски, как ледяная статуя. Но ничего подобного не случилось.
Просто жгучий холод, сотрясавший меня, был по меркам Стужи теплом, и это мне ещё предстояло узнать.
Я выдыхала, как меня учили, в клапан, и постепенно стало немного теплее.
Стужа была безграничной, как небо. Сугробы, горы льда, ледяные леса простирались далеко-далеко вперёд. Казалось, обернись назад – там тоже не будет ни центра, ни входа в него. Только безграничная холодная белизна.
Постепенно глаза под очками привыкали к миру вокруг, и оказалось, что белизна только на первый взгляд кажется белой – и неподвижной.
Стужа жила – дышали сугробы, дробились бликами и отблесками, и по ним пробегали одна за другой длинные тени – серые, голубые, розовые, всех цветов рассвета.
Небо над Стужей было тёмным – я знала, что оно не бывает другим – над головами у нас светили звёзды, показавшиеся мне совершенно незнакомыми. Как будто это было чужое, искусственное небо. Созвездия медленно плыли над нами – я несколько раз моргнула, чтобы убедиться в этом, и они продолжили плыть. Нежный звон льда висел в воздухе – казалось, звенят звёзды.
Значит, по ним здесь ориентироваться невозможно – одна из ловушек Стужи, прекрасной и смертоносной. Продолжая идти вперёд и глядеть по сторонам, я понимала, что имел в виду Стром, говоря, что она может очаровать.
Красивая – такая красивая, что заполняет собой все мысли, и невозможно думать ни о чем, кроме неё… А думать необходимо.
Я стряхнула с себя ее красоту, как сон. Проморгалась, почувствовала, как эликсир струится по жилам. Боль от него прошла, осталось тепло. Теперь он был моим другом, опорой, а боль, которую он причинил ещё недавно – платой за это.
Белые спины маячили впереди. Фигуры позади были слабо различимы из-за снежной крошки, висевшей в воздухе.
Я посмотрела на Миссе, стиснувшую рукав моего струда так, что я начала бояться: она его порвёт. Лицо Миссе было неразличимо под клапаном, но я видела глаза под очками – они казались огромными.
– Ты как? – приглушённый клапаном голос звучал странно. Людским голосам здесь звучать не следовало. Мы были чужаками, вторженцами в этом обманчиво прекрасном мире.
Он холодно улыбался, приветствуя нас – но не был нам рад.
– Мне страшно.
– Не бойся. Смотри, рядом Кьерки.
Я вовсе не была уверена в том, что скользнувший мимо нас человек с красной повязкой на руке – именно Кьерки, но его упоминание сделало своё дело. Пальцы Миссе на моём рукаве слегка ослабили хватку.
– Вот так. Всё хорошо.
Мы шли дальше, и снежная дымка в воздухе становилась гуще, как будто кто-то впереди жестоко трепал старую пуховую подушку. Слишком плотно и яростно для обычного снега.
– Здесь всегда так? – спросила Миссе дрожащим голосом, как будто я была главным знатоком Стужи, готовым ответить на любые вопросы.
– Как – так?
– Погода так резко меняется.
Я не ответила. Итак, Миссе относилась к типу людей, что начинали говорить без умолку. Наверное, лучше, чем если бы она начала плакать или молиться – я, признаться, ожидала чего-то подобного.
Мне нужно было слушать её, следить за парой перед нами, парой позади, вглядываться в белизну по бокам – в надежде не увидеть снитира… Я почувствовала, что мне стало жарко под струдом.
– …Конечно, может, скоро снег прекратится… Но тогда… – Она по сторонам не смотрела. Взгляд Миссе был устремлён прямо перед собой, но широко распахнутые синие глаза смотрели, не видя.
Всё зависело от меня одной.
Слева промелькнула неясная тень – я успела подумать: снитиры, которых не должно было быть здесь. Убили сопровождающих, добрались до нас, бесполезных и безоружных… Но это был Кьерки, на этот раз точно он – я узнала его перекошенную походку.
– Всё хорошо? – он смотрел на Миссе, но ответила я:
– Мы в порядке.
Он кивнул и двинулся дальше. Его сапоги утопали в здешнем призрачном снегу, и двигался он кособоко, как обычно, но Стужа как будто придала ему сил и лёгкости – его глаза под защитными очками помолодели.
Наша вереница дошла до первой вешки, не повстречав никого.
Как-то я спросила Кьерки, почему у вешек не пытались строить укрытия. Оказалось, попытки были – но Стужа не любила зданий, как не любила огнестрельного оружия и вообще огня. Ружья, револьверы или самострелы превращались здесь в бесполезные игрушки. Здания, даже самые примитивные, не стояли больше дня. Их сносило ветром, ломало вздыбившимися ледяными плитами, складывало пополам.
Стужа умела говорить «нет» – коротко и ясно.
И препараторы знали, когда спорить не следует.
Поэтому вешка была просто каменной стелой – и ту, я знала, приходилось регулярно заменять. Вешки падали, ломались под грудами снега и льда, уходили под землю.
У вешки мы ненадолго сгрудились все вместе – сопровождающие пересчитали нас по головам, проверили пары.
Я почувствовала, что мышцы немного расслабились, хотя до этого каждая каменела от болезненного напряжения.
Первая же вылазка подтвердила правоту Строма. На обратном пути люди расслабились.
Миссе наконец осмелилась отпустить мой рукав, и шла теперь рядом, глядя по сторонам. Клапан у её губ шевелился от дыхания, опадал и поднимался, глаза блестели, и я позволила себе на время отвлечься от неё в пользу Стужи.
Снежная взвесь стала гуще, и пары впереди были едва различимы. Из белой занавеси возник рядом Стром, протянул нам верёвку. Его голос был плохо различим из-за усилившегося ветра.
– Держитесь. Если что не так – тяните.
И он двинулся дальше.
Верёвка туго натянулась спереди, сзади – и дальше наша группа двинулась, держась за неё, чтобы не потеряться в снегах.
Ветер сёк лицо, и стало не до того, чтобы любоваться видами. Пытаясь различить скрытые завесой спины идущих впереди, я споткнулась о ком снега, а потом вдруг почувствовала сильный толчок в спину и полетела вперёд – приземлилась на руки, и тут же, шатаясь, вскочила, пытаясь понять, что произошло.
Падая, я выпустила из рук верёвку, а теперь вцепилась в неё так, что пальцы свело. Поискала взглядом Миссе – её рядом не было.
В животе стало пусто – мгновенно, как от ещё одного удара.
– Миссе! – закричала я, но ветер съел мои слова.
Я дёрнула за веревку изо всех сил, но ничего не произошло. Ещё раз – недавно туго натянутая, она вдруг ослабела и упала к моим ногам. Похолодев, я наклонилась и увидела, что её перерезало, как ножом. Я и пары за мной были отрезаны от тех, кто шёл впереди, а Миссе не было видно!
Я глубоко вздохнула, стараясь успокоиться и думать быстро. Сопровождающие шли со всех сторон от нас. Уже скоро они поймут, что что-то случилось. Нужно подождать немного – всего пара секунд, и помощь придёт. Только пара секунд.
Секунды тянулись томительно и ощутимо – никто не приходил. Снежная взвесь стала густой, как водяной пар.
– Миссе! Кто-нибудь… – Я снова и снова дёргала верёвку, связывающую меня с тем, кто шёл позади, а потом ослабела и она.
Это было – как страшный сон, и вот так, посреди первого выхода в Стужу.
Они обещали, что будет безопасно.
Вдох, выдох.
Если не я, то другой. Нельзя бояться.
Стараясь не спешить – я понимала, что спешка усилит панику – я стащила с плеча мешок. Всё было на месте – вода, еда, аптечка, эликсир, сер… И комплект для починки струда. Я вытащила маленький швейный нож – хоть какое-то оружие, лучше, чем ничего. Я представила снитира, подбирающегося ко мне сквозь холод и снег – острые клыки бьерана, когти ревки, фонтан выброшенных валом острых, как бритва, льдинок…
Даже будь у меня настоящее оружие, я вряд ли сумела бы защититься. Но в этот момент я ненавидела их – тех, кто не дал нам его. Из-за кого сейчас я стояла здесь, беззащитная, посреди ничего.
– Если не я, то другой, – повторила я вслух, как молитву, от которой одной уже становилось легче. – Если не я, то другой. Не бойся. Не бойся.
В какой-то момент я едва не поддалась панике, осознав, что пока я крутилась, пытаясь понять, откуда ждать помощь, я совсем потеряла чувство направления. Где была вешка? Где центр? В какую сторону идти?
При мысли о том, что, запутавшись, я могу отправиться прямиком в глубину Стужи, хотелось кричать от страха.
Оставаться на месте? Наверное, это было разумнее всего. У меня был эликсир, и я могла ввести его, когда станет холодней. Нас учили ставить себе уколы – для этого придётся обнажить кожу, но у меня есть сер. Если действовать быстро, отделаюсь лёгким обморожением – как-то ведь другие препараторы справляются.
Я потрогала крыло за спиной. Теперь я порадовалась тому, что Стром настоял на нём – плащ можно было использовать, чтобы лучше укрыться от снега. Его изнанка была ярко-алой – а значит, вывернув его, можно будет привлечь внимание тех, кто придёт меня искать.
Кто-то непременно придёт – нужно было верить в это, и усилием воли я отогнала прочь мрачные фантазии о том, как всю группу, – всю, кроме меня – меня оставляют на закуску – пожирают снитиры.
Я почти успокоилась, когда новый порыв ветра вдруг донёс до меня тихий всхлип… А потом ещё один, и ещё.
– Миссе! Миссе!
Да, это была она. Сжавшаяся в комочек, обхватившая голову руками и глухо рыдающая. Я чуть было не споткнулась об неё. Миссе сидела всего в нескольких шагах от меня всё это время – но мы не видели друг друга из-за снега, не слышали из-за ветра – или шуток Стужи, искажающей порой расстояния, а вместе с ними и звук?
Я опустилась рядом с ней на колени, силой оторвала её руки от лица:
– Миссе! Эй! Эй, это я. Посмотри на меня. Да посмотри же, ну!
Наконец, мне удалось убедить её, и, когда Миссе наконец убрала пальцы, я ахнула. Клапан на её лице был надорван – видимо, в панике она умудрилась повредить его. Мембрана, в отличие от материала струда, была тонкой, и сделать это было нетрудно.
Из рваной раны в ткани валил пар, и видневшиеся сквозь прореху губы Миссе посинели от холода.
– Успокойся… Я сейчас. Подожди.
Я достала тюбик сера из своего мешка.
– Закрой рот. Плотно, ну!
Она послушалась, и я густо намазала её губы и кожу вокруг них сером, прежде чем извлечь набор для починки струда. Здесь же была запасная мембрана – я быстро сорвала повреждённую – Миссе всхлипнула от боли, видимо, несмотря на мазь, холод обжёг её – и закрепила новую.
– Ну, успокойся… Успокойся, Миссе, слышишь? У меня есть план.
Её глаза метались – вверх, вбок, куда угодно, но не на меня, не туда, куда нужно, и я встряхнула её изо всех сил.
– Я знаю, что делать, слышишь? Мы останемся на месте. Останемся здесь и будем ждать. Будем греть друг друга. Рано или поздно прояснится – мы увидим, куда идти. До тех пор – укроемся плащами. Они красные изнутри, слышишь? Нас будет видно издалека. Нас найдут. У нас есть эликсиры. Еда. Миссе, ты слышишь?
– С-с-слышу… – Из-под клапана её голос выбирался наружу искажённым, исковерканным, напоминая змеиное шипение.
– Вот и славно. Молодец. Успокойся.
Её било такой крупной дрожью, что даже руки и ноги подпрыгивали, как у куклы на палках в уличном театре. Но, по крайней мере, теперь она смотрела на меня.
– Что случилось? – жалко прошептала она. – Меня кто-то толкнул в спину. Что случилось?
Значит, мне не показалось. Я не просто споткнулась – кто-то или что-то помогло мне упасть. Но кто или что? Я лихорадочно вспоминала всё, что мне удалось узнать про повадки разных снитиров на лекциях или из книг. Мог ли это быть бьеран? Нет, он напал бы сразу, из снежной засады, и мы обе были бы уже мертвы. Ревки шумели бы так, что было бы слышно издалека. Вурры держались бы стаей – и уже ходили бы вокруг, разведывая обстановку, постепенно сужая круги…
Но что тут разведывать? Даже самый неопытный зверь уже понял бы, что мы с Миссе, отбившиеся от собственной стаи, – лёгкая добыча.
Вал? Он мог проплывать у нас под ногами, но толчок шёл бы не снизу – сбоку. Перебирать не было смысла. Ни один зверь – ни в Стуже, ни за её пределами – не атаковал так. Всё это казалось бессмыслицей.
Я коротко пересказала Миссе свои соображения – скорее, чтобы успокоить её, чем потому, что надеялась услышать встречные догадки. Говоря, я отстегнула плащ-крыло от струда Миссе, развернула и укутала им её, как пледом. В плане тепла плащ ничего особенно не менял – но я знала, что само такое укутывание обычно действует на людей успокаивающе. Кроме того, теперь мы с ней стали заметнее.
Вспомнились пожары, свидетелями которых пару раз я становилась в Ильморе. Погорельцев обязательно укутывали одеялами, давали чашку чая в руки – и через какое-то время рыдания стихали, превращались в тихие покорные всхлипывания – как будто одеяло и чай на самом деле могли чему-то помочь.
Я достала из мешка бутылку, сохранявшую тепло, открутила крышку.
– Здесь питьё. Травяное. Попей, тебе станет лучше.
Пока она послушно пила, я продолжала вслушиваться и всматриваться, и время от времени подавала голос – не слишком громко, чтобы не сорвать.
Не могли же они уйти прочь так быстро? И не могли не понять, что верёвка оборвалась, что вместе с ней группа оказалась разорвана. Хорошо ещё, если не на самом деле. Я нервно рассмеялась, и этот смех напоминал всхлип.
Миссе испуганно дёрнулась.
– Всё в порядке. Пей. Не отвлекайся.
Я прислушивалась к себе. В какой момент нам обеим нужно будет вколоть эликсиры? Чтобы прибегнуть к этому последнему средству, нужно выбрать миг, когда руки ещё не слишком замёрзнут, чтобы двигаться достаточно быстро и аккуратно.
Настоящие охотники подолгу выживают в Стуже – иногда больше суток. Но на их стороне – тренировки, вживлённые препараты, опыт…
Светлая прядь выбилась из-под капюшона Миссе и обросла ледяной ломкой корочкой – волосы сер не защищал. Я протянула руку в перчатке, стянула с прядки лёд, как чулок с ноги.
– Светлеет.
Я не утешала её – снег правда становился реже. Протирая очки, я вглядывалась в даль изо всех сил, щурясь, напрягая зрение так, будто центр можно вызвать сюда простым усилием воли.
Я надеялась увидеть фигуры других рекрутов и сопровождающих – всё ещё не могла поверить, что они исчезли вот так, по щелчку невидимой руки, – или что они вернулись в центр, несмотря на то, что часть людей потерялась в снежной буре.
Потом уже я узнала, что буря – даже в мыслях – это было сильно сказано. По меркам Стужи всё это и близко не напоминало настоящую бурю.
Я всё ещё сжимала швейный нож. Уязвимое место любого, даже самого опасного, снитира – глаза. Я планировала попытаться – хотя бы попытаться, если придётся. Если бы я преуспела – снитир бы умер совсем, окончательно, по-настоящему, а значит – стал бы бесполезен для Кьертании. За такое на препараторов налагались серьёзные штрафы, но лучше сохранить жизнь и надежду отработать, чем глупо пожертвовать собой.
Получится ли вонзить швейный нож в глаз снитира? Хотя бы теоретически. Не тот вопрос, ответ на который имеет значение, когда ты – в Стуже, один на один с холодной мучительной смертью.
Прошло ещё сколько-то времени – возможно, полчаса или около того…
А потом он вышел из-за завесы снега, буднично и спокойно, как на прогулке – только плечи под струдом напряжены, а глаза под очками перебегают справа налево – он смотрел точно так, как нас учили.
– Вы в порядке? Идём.
Я вцепилась в протянутую руку так, что ему, должно быть, стало больно. Он помог мне подняться, потом встряхнул Миссе за плечо:
– Вставай, Луми. Всё хорошо. Ну?
Она, кажется, не сразу поняла, что Стром пришёл за нами, что всё позади. Дико смотрела на него с полминуты, а потом разревелась.
– Ну, хватит. – Он неловко похлопал её по плечу, не переставая осматриваться. – Уходим отсюда.
– Что случилось? – спросила я его, когда мы с Миссе пошли рядом с ним по направлению к центру. Его пока не было видно, но Стром-то, в отличие от нас, явно знал, куда идёт, несмотря на снег. Может, радужка орма помогала ему ориентироваться? А может, он просто знал Стужу слишком хорошо, чтобы заблудиться – да ещё так близко к первой вешке.
– Верёвку перерезали, – я говорила негромко, чтобы Миссе не слышала.
– Такое бывает, – отозвался он. – Видишь ледяные иглы – тут и там? Такие же, даже если они только начали расти из-под снега, режут не хуже бритвы. Повезло, что никто не напоролся на них сапогом.
– Да, повезло, – пробормотала я, чувствуя, как отпускает наконец сумасшедшее напряжение, а руки начинают трястись. Я начала понимать. Вдали замаячило желтоватое пятно. Центр. Теперь я почувствовала, насколько на самом деле зла. – Ведь верёвку перерезало с обеих сторон. И в этой метели… С остальными всё в порядке?
Он кивнул:
– Да. – Его бархатистый голос звучал совершенно невинно. – Все уже в центре.
– Как удивительно. – Мой голос не дрожал, и я горжусь этим до сих пор. – Нас с Миссе как будто случайно отрезало ото всех. Вдвоём.
– Колоссальное невезение.
– Нас обеих толкнули в спину! – теперь я почти кричала. Есть предел любому самообладанию – особенно когда ты юн и впервые сталкиваешься с силами, для которых твоя жизнь – только разменная фигура на игровом поле.
– Довольно. – Стром говорил спокойно, но я мигом осеклась от опасных ноток, прозвучавших в его голосе. – Мы поговорим об этом позже. Не здесь. Ты так хорошо держалась. – Его голос снова стал мягким, бархатистым. – Потерпи ещё немного.
И я послушалась – что ещё оставалось.
Когда мы вернулись в центр, все кабины были пусты. Здесь никого не было – ни Кьерки, ни других рекрутов. Только пара кропарей, в том числе девушка, которая помогала мне перед выходом в Стужу. – Помогите им. – Эрик Стром кивнул на нас. – После того, как госпожа Луми приведёт себя в порядок, отвезите её в Гнездо. Кьерки ждёт. Он о ней позаботится.
Мне хотелось спросить: «А как же я?», но это было именно то, чего он ждал, поэтому я промолчала.
В одной из кабин я стащила с себя сапоги, струд, очки, клапан. Меня трясло. Все волоски на коже стояли дыбом.
В дверь деликатно постучали.
– Ты как? Дай мне осмотреть тебя – потом можно будет душ принять.
Я открыла дверь, впустила кропаря. Она осторожно пробегала пальцами по моему телу, мерила пульс, заглядывала в зрачки.
– Ты знала, что мы позже вернёмся?
Помедлив, она кивнула.
– И знала, почему?
– Со мной не делятся такими вещами, – неохотно пробормотала она, отводя взгляд. – Обучение – дело старших… А нас просто попросили задержаться. Меня зовут Лидола, кстати. Можно просто Лил.
Я не ответила, но её это ничуть не смутило.
– Если будут спрашивать, довольна ли ты работой кропаря, скажешь, что довольна, ладно? Это может быть важно. Что ты всем довольна.
– Конечно, – пробормотала я, слишком обессиленная для сарказма. – Я всем очень, очень довольна.
Она кивнула, убрала в карман серого фартука щуп с валовым огоньком.
– Одевайся. Я покажу тебе, где можно выкупаться.
В здешнем душе, тоже разделённом на отдельные сектора множеством деревянных перегородок, вода была горячей и остро пахла травами.
– Обеззараживает, – пояснила Лил, заметив, что я принюхиваюсь. – После Стужи всем надо проходить. На всякий случай. Волосы тоже вымой – вон там можно высушить, видишь трубы? Подставишь голову, пойдёт горячий воздух. Придумка механикеров. Я тебя оставлю. Ты давай побыстрее – тебя там уже ждут.
Но, несмотря на её слова, я стояла, подставив струям спину и плечи, по меньшей мере пятнадцать минут, смывая с себя страх и унижение.
Когда я вышла, в зале погас свет. Миссе и кропарей нигде не было видно, и я поплелась по коридору вниз – нужно было забрать обувь и верхнюю одежду. Я понимала, что мне ещё предстоит разговор с Эриком Стром, но не была уверена, что сегодня.
Когда я спустилась вниз, где уже не было гардеробщиков, он стоял там, держа моё пальто под мышкой.
– Готова идти? – спросил он, как будто само собой разумелось, что мы покинем центр вместе.
– Да.
– Хорошо. – Он очень внимательно рассматривал моё лицо, ловя каждое изменение. Изучал, как я теперь понимаю – но тогда мне казалось, что он ждёт от меня какой-то реакции, и из упрямства не хотела её давать.
Но не из одного упрямства. Все мои инстинкты и здравый смысл подсказывали: не знаешь, что сказать, лучше молчи. Дай другому сделать первый ход, чтобы подсказать тебе второй – и выиграть время.
Мы вышли из центра – на улице успело стемнеть, и я поняла, что понятия не имею, сколько здесь прошло времени – и направились в сторону станции.
– Поезд уже ушёл, но мы воспользуемся автомеханикой.
Нас уже ждала механическая повозка вроде кареты, собранная из кости и металла, больше всего смахивающая на огромного паука с глазами-окошками. Немногие даже в Химмельборге могли позволить себе такую.
Стром пропустил меня вперёд, и я забралась «пауку» в брюхо. Я ожидала, что оно будет таким же холодным, угловатым и металлическим, как снаружи, но внутри было тепло, мягко, и на двух сидениях друг напротив друга лежали мягкие красные чехлы.
Когда Эрик Стром сел напротив меня, лестница скользнула в паз, складываясь, дверца мягко захлопнулась, а потом я почувствовала движение – «паук» стремительно перебирал длинными ногами из хрящей, жил и шестерней, и делал это так быстро и ловко, что внутри почти не чувствовалось тряски.
Мы немного помолчали. Стром как будто забыл обо мне – смотрел в глаз-окошко, нахмурившись, и постукивал себя по колену рукой в чёрной перчатке.
У меня было время рассмотреть его, пытаясь понять по изгибу бровей – одной перебитой шрамом посередине, волосы там не росли – по тому, как слегка кривился уголок губ – что за разговор меня ждёт. Конечно, у меня была пара идей – как в игре в тавлы, я перебирала одну вероятность за другой, сравнивала их друг с другом, отбрасывала и переставляла. Все они мне не слишком нравились.
Стром – один из Десяти, поэтому разговор может иметь к ним отношение. Я думала, что он, возможно, попросит меня шпионить за другими рекрутами, – кто знает, зачем Десяти могло было быть нужно узнавать рекрутские настроения? Я бы на их месте не упускала такие вещи из виду.
Но всё упиралось в то, что другие должны были обратить внимание на то, что я возвращаюсь в Гнездо позже них. Не могут же вербовать в шпионы настолько небрежно?
Ещё один вариант, гораздо более простой, – секс. Дурацкое предположение – и самый странный способ предложить его за всю историю человеческого вида – но такой вариант я тоже обдумывала.
Но Стром не смотрел на меня, и выглядел задумчивым, а не возбуждённым. Вряд ли человеку вроде него было сложно с женщинами.
– Я думал, что мы могли бы поехать ко мне домой, – сказал он вдруг, и последний вариант вдруг резко перестал казаться абсурдным. – Но сейчас понял, что, наверное, не стоит. Ты голодна, Хальсон? Недалеко от Гнезда есть место, где подают отличную оленину. Можем отправиться туда.
– Л… Ладно.
То самое предположение резко перестало казаться смешным. Мне стало не по себе. В этом смысле я никогда о нём не думала – но даже если бы Стром меня привлекал, влезать в отношения с препаратором сильно старше точно было плохой идеей.
Или хорошей? Мог ли он предложить мне покровительство в обмен на секс? Щёки обожгло жаром, и я понадеялась, что он не заметил.
Стром был влиятелен, он мог бы обеспечить мне хорошее место, может, менее опасные задания, награды, визиты ко двору. Возможно, даже помог бы перевезти сестёр и маму быстрее.
Кто-то другой – да что уж там, много кто – радовался бы на моем месте. Шрамы шрамами, но он оставался по-своему привлекательным – а репутация легенды довершала дело. И у него была власть – власть одного из Десяти. Для него делали исключения – значит, возможно, и для тех, кто рядом с ним, сделают.
Что его привлекло? Не всё ли равно.
Готова ли я была зайти так далеко ради того, чтобы получить больше?
Если не я, то другой.
Всё так, но в тот момент мне стало куда страшнее, чем было в Стуже.
Автомеханика мягко остановилась, и дверца открылась, выпуская нас. На этот раз Стром вышел первым и подал мне руку, чтобы помочь вылезти, – я едва коснулась мягкой перчатки кончиками пальцев.
Место, «где подают отличную оленину», оказалось одним из тех, куда я бы не решилась зайти в одиночестве. По одной только обивке на креслах было ясно, что цены здесь способны преподнести мне неприятный сюрприз.
Я подумала: выберу из листка что-то самое дешёвое и возьму, но этому плану не суждено было сбыться. Никакого листка не было. Нас проводили за столик в углу, отгороженный от зала высокой ширмой, и Стром сказал подавальщице что-то негромко, после чего она тут же убежала – а через пару минут вернулась с бутылкой снисса, бокалами, корзинкой хлеба – я с трудом поборола желание тут же взять кусок – и миской зелёного салата.
– Мясо позже подадут, – сказал Стром, расслабленно откидываясь на мягкую высокую спинку кресла. Кажется, это был первый раз, когда я видела его расслабленным. На столе горела свеча, валовый свет над головой был приглушён, и в полумраке шрамы на его лице меньше бросались в глаза.
– Или ты хотела что-то другое? Я могу позвать…
– Нет, всё в порядке. Я вообще не голодна.
Враньё – но можно и потерпеть немного. В Гнезде я точно разживусь какой-нибудь едой – если сегодня вообще вернусь домой. В животе стало пусто и холодно. В очередной раз я с тоской подумала о треклятом завтраке, когда можно было наесться вдоволь – и из-за волнения я пренебрегла этой возможностью.
– Как скажешь, но я взял много. Одному мне столько не съесть. Так что, если захочешь помочь, не стесняйся.
– Спасибо.
Мы снова помолчали, и я вдруг поняла: он, легенда, один из Десяти, нервничает или, может, раздосадован. Почему? Чем я могла пугать его или раздражать? Я ничего не сделала. И даже если речь действительно шла о сексе – вряд ли он ожидал или тем более боялся отказа.
Он наполнил бокалы до середины, подвинул мне один.
– Выпей. После Стужи стоит выпить.
– В Гнезде этому не учат.
– Верно, – он усмехнулся. – И не научат. И тем не менее, все этому быстро учатся.
Он поднял бокал:
– Ну, за твой первый выход в Стужу. Пусть остальные будут столь же безопасны.
Звучала как издёвка – с учётом того, что случилось – но я покорно подняла бокал, сделала глоток. Питьё было более крепким, чем то, что я пробовала до этого, но вкус его при этом был насыщенным, благородным, мягким. Я не разбиралась в алкоголе, но этот наверняка был дорогим.
– Вкусно. – Явно не то слово, но лучшего у меня не нашлось.
Глоток горячо растекался, кажется, по всему телу, и я почувствовала, как расслабляется, смягчается каждая мышца, как от действия эликсира. Напряжение ушло – а вслед за ним и чувство неловкости, вызванное тем, что за другими столами сидели нарядно одетые столичные дамы, а на мне были простые штаны, свитер и пальто – к тому же, всё не новое и не самое чистое. Я всё не находила времени стирать что-то, кроме белья и нижних рубашек, и на свитере внизу было заметное зеленоватое пятно от сера, которое, снимая пальто при входе, я прикрыла рукой.
Теперь это не имело значения – гомон людей за ширмой из раздражающего стал приятным, умиротворяющим, как шум реки и леса.
– Лучше не пей пока больше, – сказал Стром, внимательно наблюдавший за мной. – С непривычки на голодный желудок может здорово дать в голову.
– Я в порядке. – Судя по тому, с каким трудом я сложила даже эти простые слова, Стром был прав.
– Хорошо. – Сам он сделал ещё глоток, покрутил стакан в руках, с которых только теперь, скрытый ширмой от посторонних глаз, снял перчатки. Ногти на его руках были тёмными, почти чёрными – видимо, эликсиры окрасили их так же, как волосы. В полумраке, на фоне белизны кожи, смотрелось это жутковато.
– Значит, мы можем поговорить.
Он помолчал, словно ждал от меня какого-то знака, и я, не зная, чего именно он ждёт, осторожно кивнула:
– Да, можем.
– Хорошо. – Он вздохнул, отставил стакан, потёр уголок золотистого глаза. – Скажу как есть, Хальсон… Я вообще постараюсь быть с тобой настолько честным, насколько это возможно. Мне не слишком это нравится… Некоторым образом… Всю эту историю мне навязали.
– «Всю эту историю», – повторила я, лихорадочно думая.
Его появление в Гнезде. Игра в тавлы. Разговор в поезде. Выход в Стужу. Я и Миссе, отрезанные от группы. Догадка была теперь уверенностью – потому что мне стало наконец ясно, зачем я здесь.
– Да. Это своего рода политика. Вдаваться в подробности сейчас не будем, но мне нужен новый охотник, и быстро. И охотник должен быть из рекрутов этого сезона.
Сердце моё колотилось, как сумасшедшее. Доволен он или нет – неважно. То, что случилось, было выше любых моих ожиданий, – и я мигом простила его.
– Вы испытывали меня… И Миссе.
– Верно. Но об этом ты уже там догадалась, не так ли?
– Когда увидела вас… Когда увидела, да. До этого… Мне было немного не до того.
– Ты хорошо справилась. – Он сделал ещё глоток и улыбнулся – довольно, как будто мои успехи были уже и его успехами.
– Спасибо.
– Ты действовала сдержанно, экономила силы, не паниковала. Твой план действий был безупречен с учётом всех обстоятельств.
– Вы всё это время были рядом, смотрели и слушали?
– …Кроме того, ты не забыла о товарище. Поддержала подругу. Она сильнее тебя, если говорить об усвоении, но мне важнее личные качества. Научить трюкам можно и собаку. С характером дело обстоит куда сложнее.
– Вы всё это время были рядом, – повторила я, и он, помедлив, кивнул.
– Конечно. Я не стал бы подвергать никого из вас реальной опасности – но мне нужно было понять про тебя и про неё, и побыстрее. Тренировки дают слишком мало информации. Мне нужно было больше. И я получил, что хотел. Тебя это задевает?
– Нет. – Я говорила искренне, не потому, что боялась, что если начну жаловаться, он откажется от идеи предложить мне место. В его словах был смысл, а возбуждение от открывшейся возможности изгнало последние остатки гнева. – Мне предстоит рисковать жизнью каждый день, и я это понимаю. – Я помедлила. – Можно задать вопрос?
– Конечно.
– Почему именно Миссе или я?
– Хороший вопрос. Видишь ли, я менее суеверен, чем иные ястребы, но в чём-то это и меня не обходит стороной. Кроме того, я уже получил представление о вас – на Шествии, в поезде, Гнезде. Больше, чем о других.
– Вы хорошо разбираетесь в людях.
– Стараюсь. – Он отпил ещё глоток. – И тебе тоже придётся учиться этому, как и другим препараторам. Независимо от того, будем ли мы работать вместе. Наблюдательность может спасти жизнь не только в Стуже.
«Независимо от того, будем ли мы работать вместе». Значит, он ещё не решил насчёт меня.
– Что ещё вы хотите про меня узнать?
Он смотрел на меня, слегка сощурившись, и собирался ответить, но в этот момент подавальщица принесла нам большое блюдо с дымящимися кусками оленины, разложенными на листьях салата с красными брызгами соуса и кислицей – точно такой, какую мы собирали в лесу Ильмора каждый сезон.
– Поешь, – сказал он, – и я задам все свои вопросы.
Так я и сделала – намерение перетерпеть и поесть после растаяло от одного только запаха горячего мяса. Эрик Стром брал его с тарелки руками, игнорируя нож и вилку, и я с облегчением последовала его примеру.
Мягкое, нежное – я такого никогда не ела, и некоторое время мы оба молчали, занятые едой. Стром не стал есть салатные листья, и я постеснялась – хотя мне хотелось – зато вслед за ним вытерла остатки красного соуса хлебом.
Потом мы выпили ещё немного – я с тревогой прислушивалась к своим ощущениям, но после еды снисс не оказывал на меня такого разрушительного эффекта.
– Очень вкусно.
– Что ж, ещё один тест пройден.
На этот раз я поняла, что он шутит, и осторожно улыбнулась. А вот он, наоборот, улыбаться перестал – и больше не сидел расслабленно, а сел прямо, почти напряжённо, слегка наклонившись в мою сторону и глядя мне в лицо пристально, как хищная птица.
– В Ильморе тебя называли Сортой. Почему?
– Это прозвище. Из-за волос и глаз.
– Это тебя обижало?
– В детстве да. Потом нет.
– Кто-то называл тебя «Идё»? Имя, написанное в бумагах.
– Только отец и мама.
– Я видел на вокзале детей. Это все – твои сёстры и братья? Сколько их?
– Четыре сестры. Брат один, и он старше.
Вопросы сыпались, как быстрый снег во время метели, и времени думать над ответами не было.
– Ты хорошо играешь в тавлы. Кто учил тебя?
– Бабушка моего друга. И учитель из школы.
– Я смотрел твои результаты – выписки из Ильмора и по Гнезду. Ты хорошо справляешься с задачами. Ты пробовала участвовать в математическом конкурсе?
– Нет.
– Ты не хотела?
– Хотела. Но отец решил, что дома я нужнее.
– В вашей семье принято не подвергать его решения сомнению, так?
– Как и во многих других.
Он сделал паузу – крошечную, возможно, чтобы перевести дух; возможно, чтобы решить, о чём спрашивать дальше.
Я ожидала, что он продолжит говорить об отце, но, видимо, по моим глазам и голосу Строму и так уже всё стало ясно.
– Твои волосы и глаза. У кого-то из твоих бабушек и дедушек были такие же?
– Мама говорила, у прадедушки, но я его, конечно, не знала.
– Вы с Луми друзья?
– Я бы так не сказала. Но я общаюсь с ней чаще, чем с другими в Гнезде.
– Почему?
– Я не знаю. – Я начала нервничать, потому что перестала понимать, почему он задаёт именно те, а не иные вопросы. – Так просто получается, и всё.
– Ты заволновалась. Я тебя смущаю?
– Нет… – Врать ему не следовало. – Ну, немного.
Он ждал.
– Я пытаюсь понять, что именно вы хотите выяснить. Что для вас важно, а что нет.
Он улыбнулся:
– Расслабься. То, что я ищу, либо есть, либо нет. Изобразить это невозможно. Ты привыкла анализировать всё, что видишь и слышишь, верно? Это хорошая привычка. Редкая для уроженки окраины – уж извини мне столичное самодовольство.
– Вы родились в Химмельборге?
Сама не знаю, как это вышло, – само собой. Свой вопрос я произнесла, в точности повторив интонации, с которыми он атаковал меня.
– Нет. В Тюре. В пригороде Тюра, если быть точным. Но в раннем детстве меня привезли сюда.
– Ваших родителей вызвали сюда работать?
– Отца вызвали. – Он моргнул, как будто отгоняя ненужное воспоминание. – Но обо мне мы сегодня говорить не будем. Лучше поговорим ещё о тебе.
Он не позволил мне перехватить инициативу в разговоре – впрочем, я и не рассчитывала, но попытаться стоило.
– Хорошо.
– Какие книги ты любишь читать?
Мы поговорили о книгах. О моих впечатлениях от жизни в Гнезде.
Наш разговор перестал напоминать допрос и стал просто разговором – но я не позволяла себе расслабляться, чувствуя, что всё ещё не закончилось. И я не ошиблась.
– Давай вернёмся к тому, о чём мы говорили в поезде. Ты не против?
На этот раз я сама, не дожидаясь его, отпила глоток, поморщилась.
– Я против. Но если это необходимо, я расскажу вам то, что вы хотите узнать.
– Хороший ответ. Да, прости, Хальсон. Это необходимо. Мне не нужны подробности – сейчас. Но между нами не должно быть места лжи и недоверию. Расскажи мне то, что сама сочтёшь нужным, идёт? Но я хочу знать, как вышло, что ты знала заранее.
Это было трудно – труднее, чем я ждала. В горле как будто разбили стекло. Я никогда и никому не рассказывала о том, что случилось. И теперь мне было очень больно. Такая боль – из тех, что не утихает со временем. Такая боль мучает годами – и становится одной из опор, на которых стоишь ты сам. Если поделиться ей с кем-то, отдать – с чем ты останешься?
Кроме того, мы с Унельмом поклялись друг другу никогда не делать этого. Стать клятвопреступницей – или отказаться от возможности, о которой нельзя было и мечтать?
Не лги, если можешь не лгать.
– Я поклялась не говорить об этом.
Он пожал плечами – на него это явно не произвело большого впечатления.
– Чем-то всегда приходится поступиться.
Подавальщица унесла блюдо из-под оленины и корзинку с остатками хлеба и заменила их на блюдечко с мелким белым печеньем и горячий чайник на высокой костяной подставке. Чашечки к нему она принесла крохотные, я таких никогда не видела – в каждой помещалось не больше нескольких глотков.
Бутыль со сниссом она тоже хотела унести, но Эрик Стром покачал головой.
Когда я заметила его на концерте в Гнезде, он тоже много пил. Справлялся с каким-то горем – или это была обычная его привычка?
Вряд ли, выпивая постоянно, можно было стать ястребом-легендой.
Если он справляется с горем – с каким именно? Могло ли это быть связано с гибелью его охотника – ведь должен был быть у него прежде охотник? Я знала, что парная работа заканчивается только со смертью одного из двоих – смертью или выходом в отставку.
– Это чай? – спросила я, чтобы потянуть время, и Эрик Стром сочувственно кивнул.
– Да. Из Вуан-Фо. Смесь из гриба лунг и соцветий лимонного дерева. Пьется понемногу. Лучше возьми сперва печенье. Оно нужно, чтобы освободиться от вкуса еды и подготовиться к вкусу чая.
– Понятно. Непросто всё у вас тут, в столице. – Теперь уже я позволила себе пошутить – на пробу, и Эрик Стром улыбнулся. Я взяла одно печенье, положила в рот и не почувствовала вкуса. – Скажите… Если мы не… Если я вам не подойду, вы возьмёте Миссе?
– Нет, – он с видимым сожалением покачал головой. – её показатели усвоения великолепны. Редкая удача. Но она мне не подходит. Если не ты – я буду искать кого-то другого в Гнезде.
Я взяла ещё одно печенье, сжала в руке, превращая его в белую пыль – такую же пыль мы трое держали в руках тогда, в тот день в лесу.
– Мы были детьми, – сказала я тихо, и тут же возненавидела себя за такое начало: я как будто искала оправдание тому, что нельзя было оправдать. – Я, Ульм и Гасси. Мы дружили, сколько я себя помню. Гасси был умнее нас… Вообще-то он был умнее всех.
– Вы были детьми, не так ли? – мягко переспросил он, и крошки от печенья впились мне в ладонь.
– Да, но он был… Он умел читать уже в два. Как взрослый. Решал задачи. Писал стихи. Придумывал… И мечтал открыть все тайны препаратов. Того, как они воздействуют на организмы людей.
– Как и многие другие до него – и наверняка после.
– Да. Но в Ильморе книг было не так уж много. Ему было десять – а он уже перечитал их все. Занимался в школьной лаборатории. Мечтал выиграть математический конкурс и стать инженером в столице. Думаю, я всегда пыталась за ним угнаться, но это казалось невозможным. В общем…. У него были свои теории. Он верил в то, что сумел найти средство нейтрализовать препараты… Сделать так, чтобы любой человек мог их усвоить. И он… Он решил попытаться. А мы его не остановили… И согласились участвовать. Мы подумали, что…
– Безумие, – неожиданно резко сказал Стром, наливая ещё немного снисса мне и себе.
– Я понимаю, но…
– Я не о самой идее. Сейчас она кажется фантастической, но многие учёные верят в её достижимость. Я о том, что вы сделали. Дети, да… Но вы не могли не понимать, к чему это может привести. Кто-то мог погибнуть…
– Кто-то и погиб. – Я замолчала, потому что все мои силы уходили сейчас на то, чтобы не заплакать при Эрике Строме – а это было не так просто, когда в горле горьким колючим комом застряла боль.
– Ладно. Хватит.
Я вскинула на него глаза – и он наверняка заметил, что я испугалась. Он отказывался от меня, хотя я честно отвечала на все его вопросы – даже те, ответы на которые не хотела давать никому.
– Я расскажу. Расскажу, что хотите. Что именно вы хотите узнать?
– Я уже узнал, что хотел. – Он постучал по ширме, вызывая подавальщицу. – Я говорил: подробности мне не нужны. Того, что ты рассказала, достаточно.
Он ничего не сказал о том, что узнал. О том, что совпадение, сохранившее мне и Ульму жизнь, было удивительным, невозможным. Не спросил о Гасси. Не осудил – но и утешать не стал.
Он передал подавальщице несколько монет – я не разглядела, сколько – и налил чая себе и мне.
– У каждого есть свои секреты. Некоторые бывают опасны – даже годы спустя. Спасибо, что поделилась своим.
Вот так – намёк на то, что я теперь – в его руках? Угроза? Утешение? Его бархатистый голос, который бывал самым разным, сейчас был абсолютно нейтрален, и я не могла распознать чувство, с которым он говорил.
– Вы сказали, что мы должны доверять друг другу, – сказала я, тщательно выбирая слова. – Это работает в обе стороны?
– Разумеется, – мягко сказал он. – Во всём, что касается службы и может повлиять на качество нашей работы.
Эрик Стром сказал «нашей», и внутренне я задрожала, как натянутая струна. Не испортить всё неосторожным вопросом – но и не молчать. Он всё ещё ждал от меня чего-то – проявлений того самого характера, который был ему нужен?
– Могу я тоже спросить кое о чём?
– Конечно.
Чай пах лимоном и чем-то пряным, резким – видимо, грибом лунг, что бы он из себя ни представлял.
У меня в голове крутилась добрая сотня вопросов, но я чувствовала: сейчас задать можно будет только один, и он должен быть правильным.
– Что случилось с вашим прошлым охотником?
Пар плыл над нашими чашками, и странный запах дурманил получше снисса.
Эрик Стром долго молчал. Я начала думать, что он не станет мне отвечать. По крайней мере, не разозлился – этого я боялась больше всего.
– Откровенность в ответ на откровенность, но без подробностей – идёт? – спросил он, и я поспешно кивнула.
– Она погибла. На охоте в Стуже. В этом была моя вина.
Эрик Стром, в отличие от меня, не боялся произносить эти слова: «В этом была моя вина» вслух, не делая ни малейшей паузы перед ними.
Он мог стать мне хорошим наставником.
– В Стуже случается всякое, – продолжил он. – Даже лучшие из нас ошибаются. В Гнезде об этом не говорят, стараются замалчивать. Всё обучение подчинено идее вселить в вас веру в собственные силы, убедить в том, что всё всегда заканчивается хорошо, что каждый из вас дойдёт до конца службы, уйдёт, когда поймёт, что с него хватит, и будет жить припеваюче где-нибудь в особнячке в пригородах Химмельборга. Возможно, избежит последствий – заведёт семью, а по выходным будет захаживать в Гнездо, перекинуться парой слов… – Он осёкся, потёр уголок глаза. – Ладно. Это всё – опасная иллюзия, Иде. – Он вдруг назвал меня по имени, и оно, не звучавшее ни из чьих уст давным-давно, прозвучало странно, как чужое. – Стужа опасна. Служба опасна. Не все истории заканчиваются хорошо. Иногда причинённый ущерб невозможно исправить. То, что случилось в твоём детстве, печально. Но ты извлекла из этого урок, и уже знаешь, что всё, что я говорю, – правда. Ты готовилась к приезду сюда вместо того, чтобы дрожать от страха перед судьбой. Продолжай в том же духе. Твоё везение зависит от тебя. И твоего ястреба. Я, как и ты, учусь на своих ошибках. Умный учится всю жизнь. Если готова пойти со мной – будем учиться вместе. Но, прежде чем ты ответишь… Я хочу быть честным до конца. Твои результаты в Гнезде впечатляют, а усвоение достаточно высоко. Через месяц ты могла бы подать на комиссию по пересмотру. Это не гарантирует, что они решат дать тебе шанс стать ястребом… Но такое может произойти. Я бы сказал, вероятность такого исхода – процентов сорок. Вероятность того, что после этого ты и вправду сумеешь им стать – около двадцати. Много это или мало – решать тебе… Но, увы, я не могу ждать месяц. Ученик нужен мне прямо сейчас. Итак?
Голова закружилась, и воздух вокруг тонко звенел от гула голосов, и резко пах пар над чаем – а мне нужно было ответить Эрику Строму… И от этого ответа – и быстрой оценки вероятностей – зависела вся моя жизнь.
– Я хочу работать с вами, – ответила я, всё ещё не до конца веря в происходящее.
Мы пожали друг другу руки, и его прикосновение – крепкое, тёплое и быстрое вернуло мне веру в то, что всё это не сон.
– Тебя не пугает то, что сказал? О моём прежнем охотнике?
– Нет.
– Почему? – он продолжал испытывать. С ним мне всегда казалось, что ошибаться нельзя – такой уж была его манера задавать вопросы.
– То, что случилось тогда, в детстве… Я помню это. И сделаю всё, чтобы этого не повторилось.
– Я тебя понял. Да, разумно. – Он улыбнулся немного вымученно, и я поняла, что и ему нелегко дался наш разговор. – Тогда завтра я подам заявку на тебя в Гнездо. Когда они её одобрят, я официально стану твоим наставником. Оставшееся время до начала службы ты будешь продолжать учиться в Гнезде – но я буду определять, как и чему. Кроме того, мы с тобой начнём тренироваться в паре. В зале – и в Стуже. Чем быстрее, тем лучше.
Итак, всё это происходило на самом деле.
Мне не бывать ястребом – но я стану служить с одним из самых прославленных ястребов современности.
Мне очень хотелось спросить его, что будет дальше – больше всего, конечно, меня тревожило вживление, но я решила, что вопросы успею задать и потом.
Он выглядел утомлённым – как человек, колебавшийся, но смирившийся с принятым решением. Мне не хотелось, чтобы он о нём пожалел.
Возможно, за этим решением стояло что-то ещё. «Политика», о которой он говорил, то, что случилось с его прежним охотником, – вот, значит, почему он горевал – всё это складывалось вместе, и я была только частью его проблем.
– Спасибо, – сказала я тихо. – Я… Понимаю, что вы, наверное, не в восторге от того, что так вышло. – «И мне страшно подумать кому – и зачем – может быть нужно навязывать вам кого-то вроде меня». – Но я буду стараться. Я сделаю всё, чтобы вы не пожалели о своём выборе.
Он улыбнулся как-то странно – много позже я поняла, что, по всей видимости, это была первая из увиденных мной настоящих улыбок Эрика Строма.
– Не сомневаюсь. А теперь позволь мне отвезти тебя домой. В Гнезде уже был отбой, но я всё объяснил Кьерки. На тебя не наложат взыскания.
Обсуждать больше было нечего. На выходе служащий помог мне надеть пальто. Его беспристрастный вид – он ни жестом, ни взглядом не показал своего отношения к старой и не самой чистой одежде – окончательно утвердил меня в подозрениях: Стром заплатил за наш ужин немало.
– Я отдам вам деньги из жалованья, – сказала я, решив, что глупо делать вид, будто сейчас подобный ужин не ударит по моему карману.
– Просто накорми меня ужином в следующий раз, и будем в расчёте.
И тут я вдруг поняла, что наша с ним совместная служба будет сопряжена ещё и с этим – нам предстоит проводить много времени вдвоём или в одной компании. Судя по тому, как редко Стром появлялся в Гнезде, он проводил время где-то ещё – и вряд ли в злачных районах Химмельборга. Я часто слышала его имя среди других имён препараторов, принятых во дворце у Химмельнов. И были ещё и Десять.
Работа с Эриком Стромом открывала головокружительные перспективы – если только я не разочарую его. Если не сделаю так, что он захочет ограничить общение со мной только пространством Стужи – ведь возможно и такое?
Я знала, что не все охотники и ястребы были не разлей вода. Многие принципиально и целенаправленно старались проводить меньше времени вне Стужи. Бытовало мнение, что чрезмерная дружба может сыграть злую шутку в принятии решений, от которых зависела своя или чужая жизнь.
Но пока что Стром подбросил мне реплику о следующем ужине – а значит, у меня был шанс.
Я думала, что мы поедем вместе, и лихорадочно придумывала темы для нового разговора, но, открыв передо мной дверцу «паука», Стром, поколдовав на приборной доске, спрятанной под крышкой сбоку, слегка кивнув мне, вдруг сказал:
– Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня.
– Хорошо. Что именно?
– Мне нужно передать кое-что одному человеку в городе. Закрытый конверт. Письмо. Мне нужно, чтобы ты отнесла его, не читая, и передала мне ответ.
– Это ещё одно испытание?
– Нет. Просто просьба. Ты мне поможешь?
– Да. Конечно.
– Очень хорошо. Тогда вот. – Он достал из кармана конверт – не запечатанный, не заклеенный – и протянул его мне. – К северу от Храмового квартала есть кабак. Называется «Весёлый элемер». Там работает женщина, Веньеда. Письмо нужно будет отдать ей.
– Хорошо. Я сделаю.
– Спасибо.
– Отлично. Что ж, доброй ночи, Хальсон. До встречи. Советую хорошо выспаться, потому что завтра начнётся настоящая работа. Не хочу давить, но, думаю, ты понимаешь, что пока мы договорились только о наставничестве. Я рассчитываю на тебя – но пока вживление не произведено, наше общее решение ещё может быть изменено – любым из нас. Мне нужно, чтобы ты работала изо всех сил. До сих пор мои результаты были безупречными. Мне нужно, чтобы так оно и оставалось.
Как и обещал, в том, что касалось службы, он был совершенно честен.
– Я начну спать сразу, как вы закроете дверцу.
– Очень разумно, – и он её закрыл.
Самое забавное и удивительное из того вечера – я действительно уснула, хотя думала, что от волнения и роя мыслей не смогу глаз сомкнуть, даже когда доберусь до Гнезда. Но то ли дело было в сниссе, то ли в мерном ритме движения «паука», я проснулась, только когда он остановился у ворот Гнезда и приглашающе открыл дверцу, как будто наделённый собственной волей.
Стоило мне выйти, он захлопнул дверцу и деловито затрусил прочь, негромко клацая и щёлкая своими металлическими и костяными лапами.
Почему-то «паук» высадил меня у чёрного хода – возможно, выполняя какую-то договорённость между Стромом и Кьерки. Обычно калитка здесь была заперта, но сейчас открылась без скрипа.
Сад беспокойно спал. Обычно здесь вечно кто-то говорил, смеялся, шумел – сейчас рекруты, вечно шатающиеся по садовым дорожкам, схлынули, как муравьи на ночь, разошлись по своим отсекам-комнатам, и робко заговорили струи поливальных ручьев – в Ильморе сейчас их бы уже давно сковало льдом – задрожали на ночном ветру листья, запели то тут, то там перепрыгивающие с ветки на ветку с каким-то лягушачьим звуком мелкие местные птицы. Моё появление их не взволновало – сад продолжал жить своей таинственной ночной жизнью, как будто, ступив сюда, я стала его частью и меня можно было не принимать в расчёт. Мне хотелось побыть здесь ещё немного – послушать голоса воды и листьев, раствориться в этом – и ненадолго забыть о себе. Здесь, в Химмельборге, мне не хватало встреч с природой – раньше, дома, у меня никогда не было случая задуматься о том, что я люблю её. Это я почувствовала только здесь – и только из-за её нехватки.
Но Стром велел мне выспаться – и я не собиралась откладывать решение слушаться его на потом.
Я долго не могла уснуть – вспоминала наш разговор, взвешивая и измеряя каждое слово, думая, правильно ли я поступаю. Может быть, мне стоило рискнуть, отдаться крохотной вероятности исполнить всё же свою давнюю, детскую мечту? Но глубоко внутри я чувствовала: обратной дороги нет.
Строго говоря, мои возможности в плане рейтинга от службы со Стромом могли только возрасти – вряд ли, как ястреб, – даже стань я им – я когда-то добилась бы сравнимых результатов.
И всё же в ту ночь я думала о слое Души – тёмном, неизведанном – и о полёте над ним.
Кроме того, мне не давало покоя письмо. Незапечатанное. Манящее. Чтобы справиться и с бессонницей, и с соблазном, я уселась за дневник Гасси, и сидела над закорючками оша, пока не начали слипаться глаза.
«Эксперимент удался», – писал Гасси. «Мы с Сортой смешали все ингредиенты хорошенько, а потом Улли поджёг фитиль. Хорошо, что бабушка не узнала, что мы сделали. И что Сорта потушила то бревно…
Вечером опять говорили. Завтра надо попробовать посчитать. Координаты – похоже ведь на координаты?»
Мысли Гасси путались – он и говоря вот так же терял нить и начинал смешивать несколько потоков рассуждений в один.
Когда я наконец улеглась спать, у меня под веками плясали отблески едва не устроенного нами в детстве пожара.
На следующий же день, вместо обеда, я отнесла письмо Строма в «Весёлого элемера». Найти его оказалось нетрудно – первый же случайный прохожий на границе Храмового квартала указал мне путь. Улыбчивая Веньеда, протиравшая стаканы за стойкой, не выказала ни малейшего удивления. Она только кивнула, спрятала письмо под стойку и спросила, не хочу ли я чего-нибудь выпить.
Письмо я так и не прочитала – и, наблюдая за тем, как оно скрывается под стойкой, почувствовала, как целая глыба льда свалилась у меня с плеч.