Проходили дни, недели, месяцы. Лудела больше не открывала ему дверь – и даже толком не здоровалась с ним, когда они сталкивались, только кивала. Ульм сначала немного расстраивался, а потом перестал. Было не до того.
День начинался с часовой зарядки – они бегали, прыгали, поднимали грузы. Вкупе со специальным питанием это должно было подготовить их тела к дальнейшим испытаниям. Пища была простой, но питательной, без сахара и специй, с минимумом соли.
Большинство, правда, не удерживались и время от времени ускользали в город, чтобы быстро, воровато озираясь, съесть что-нибудь повкуснее – и вернуться назад.
После тренировок занимались задачами и черчением, вести которые приходил очень старый учитель с трясущейся головой на тонкой шее. С началом урока он, впрочем, преображался – и злобный взгляд выбрасывал в сторону ошибавшихся быстро и резко, как лассо.
Потом были уроки по анатомии людей и анатомии снитиров, составам вещей, природе явлений и вычислениям формул, фармакологии, первой помощи, механике, химии… На некоторые ходили только те, кто имел шанс стать в будущем кропарём – другие были общими для всех рекрутов.
Практик усвоения Унельм боялся больше всего – но всё оказалось не так уж и страшно, во всяком случае, поначалу.
Под наблюдением кропарей они принимали эликсиры и частицы препаратов. За их показателями следили – измеряли пульс и температуру, меряли давление. Если что-то шло не так – кропари сразу начинали суетиться вокруг с уколами и припарками, и вся эта суета успокаивала.
Многие переносили практики не очень хорошо – кого-то шумно тошнило по вечерам – стены в Коробке были тонкие, всё слышно – кого-то трясло, как от озноба, кто-то валялся вечерами в горячке. Но в целом всё это не слишком отличалось от простуды или отравления – и хотя в том, чтобы простужаться или отравляться почти каждую неделю, приятного, конечно, мало, к этому можно было привыкнуть.
К тому же госпожа Сэл всегда подчёркивала, что со временем неприятные эффекты уменьшатся. Вещества вводились понемногу, постепенно, чтобы приучить организмы рекрутов к их присутствию.
– Тяжело, да, зато потом будет легко, – говорила она, прохаживаясь между рядами зеленеющих и бледнеющих подопечных. – Когда начнётся настоящая работа, ваши тела будут готовы. И тогда вы вспомните этот день с благодарностью.
Кого-то звонко вывернуло в стоявшее рядом ведро.
Ульм, несмотря на свой низкий порог усвоения, переносил первые практики на удивление легко. Да, тошнило и знобило, но уже к обеду всё обычно проходило, и к вечерним лекциям и занятиям он начинал соображать достаточно, чтобы пытаться впечатлить преподавателей.
Господин Олке присутствовал почти на всех их занятиях – сидел где-нибудь в тёмном углу, как сова, выслеживающая добычу. Кто-то, может, привык к нему и перестал обращать внимание на его присутствие, но не Ульм.
Холодный тяжёлый взгляд Олке всё время лежал у него на макушке, как чья-то ладонь. Отвечая на вопросы, решая задания на бумаге – и изо всех сил призывая призрак Гасси себе на помощь – Ульм не переставал гадать. Олке – паритер? Угадал он или нет? Что нужно сделать, чтобы быть им замеченным?
Он старался на всех занятиях, но особенно – на задачах и тех, где им задавали вопросы на проверку кругозора.
Каждый раз, рассказывая об Авденалии или Рамаше, – иногда он прикладывал немалые усилия, чтобы притянуть знания о чужих землях к вопросам, которые задавались, – Унельм косился на Олке: заметил ли? Слушает?
Однажды он решился на отчаянную меру. Учитель по задачам дал им большое задание, которое нужно было сдать в течение недели. Только открыв его, Унельм впал в отчаяние. Бесконечные ряды цифр и допущений, таблицы, в которых он не смог бы разобраться, даже если бы очень хотел…
Он написал письмо Сорте – в Гнездо, отнёс на почту почти бегом, чтобы не передумать. Потом его трясло от стыда и он надеялся, что письмо потеряется где-нибудь в дороге или придёт слишком поздно… Но оно пришло вовремя – исчезло в огромной трубе, отвечающей за центральные районы Химмельборга, и уже через два дня пришёл ответ. Сорта не написала ни строчки, но прислала решение – полное, подробное, с чёткими и сухими объяснениями.
Он поклялся больше не делать так – но от сердца отлегло. В конце концов, от этой работы могла зависеть вся его жизнь. И Сорте это ничего не стоило – раз она нашла время вот так подробно всё для него расписать.
Пришла зима – и она ничуть не походила на те, что знал Ильмор. Родители писали, что зима в Ильморе обещала быть лютой – препаратов к Шествиям привезли меньше, чем в прошлый раз – и имевшихся запасов могло не хватить.
Мать рассказывала, что дом Хальсонов совсем обветшал с отъездом Сорты – как-то резко, как будто до сих пор именно она была той главной подпоркой, на которой он стоял. Спроси кто-то Ульма, он был ответил, что, бесспорно, так оно и было.
Мать и отец подкармливали сестёр Хальсон – не писали об этом напрямую, но и так было ясно. Неясно было, почему им приходится, – Сорта наверняка, как и он, отправляла домой большую часть денег… Впрочем, Ульм догадывался, на что уходили эти деньги.
Мать писала каждый день, отец – через два, и в конце недели Ульм получал пачки писем.
«Холод злой, – писала мать. – Молюсь Снежной деве и всем её слугам, чтобы сохранили Ильмор. Но меня согревает сама мысль о том, что тебе тепло. На твои деньги мы с отцом купили новые шубы и тёплые носки, которые связала госпожа Луми; одни я и тебе присылаю, сынок. Таких ведь и в столице не сыщешь.
В общем, одеваемся мы так тепло, как можем, спасибо, что побеспокоился. По утрам, когда надо вставать и выходить на улицу, я думаю: может, это лучше, что тебе выпало ехать в столицу, Улли».
И он отвечал: да, конечно, лучше носков от Луми не бывает в целом свете, а в Химмельборге тепло, так тепло, как в Ильморе не бывает даже летом.
Последнее было правдой. Горожане утеплились – на улицах появились вышитые приталенные куртки, камзолы с меховой окантовкой, лёгкие пальто, изящные перчатки, разноцветные детские шапочки, длинные шарфы…
Всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что носили сейчас в Ильморе.
Химмельборг встретил его несколько месяцев назад цветением и нежным ароматом – теперь всё отцвело, и корзины с растениями убрали с улиц. Листва на деревьях пожелтела или осыпалась, и сухие листья сгребали к обочинам улиц и сжигали на задних дворах – так, чтобы дым не тревожил обитателей богатых кварталов.
Столики у кабаков убирали с улицы, и в залах жарко запылали камины. Редкий снег не пугал горожан, а радовал.
Где-то в Ильморе люди страдали от холода, который унесёт не одну жизнь – жертвами станут старые, слабые, больные. Здесь, в Химмельборге, зима была поводом уютнее устроиться с горячей чашкой в руках.
В один из последних дней на задачах им, как обычно, раздали листки. Учитель тряс головой как-то неодобрительно, как будто выдавал задание помимо собственной воли, а вот господин Олке, устроившийся в углу, выглядел более заинтересованным, чем обычно. Унельм насторожился.
Ещё не вчитываясь в задание, он уже услышал, как перешёптываются взволнованно соседи – видимо, там было что-то особенно сложное.
Приуныв, он начал читать: «Препаратор, показавший наивысшие результаты в Стуже, получил в награду встречу с владетелем. Владетель сказал ему: ты получишь все богатства столицы, если решишь мою задачу. Перед тобой две двери. За одной – богатство. За другой – смерть. Выбирай, какую открыть. «Как же мне быть?» – спросил препаратор. «Я не хочу действовать наугад». «Если не желаешь», – ответил ему владетель, – «изучи таблички на дверях и хорошо подумай…»
Ульм нахмурился, потряс головой. На миг ему показалось, что он спит и видит сон. Это были не те задачи с цифрами или чертежами, которые давали обычно, – а логические задачки вроде тех, что Сорта с Гасси постоянно решали в детстве, чтобы развлечься.
Тогда он ужасно бесился, когда они тратили целый день на бесконечные, сводящие его с ума обсуждения… Сейчас, возможно, это ему помогло бы – сумей он напрячься и вспомнить ход их мыслей.
Сам он никогда не участвовал в таких обсуждениях – чаще слонялся вокруг, изнывая и надеясь, что им скоро надоест.
И всё же Ульм помнил: в таких загадках нет ничего нерешаемого – но, чтобы найти ответ, думать нужно определённым образом. Гасси умел это лучше всех – но иногда Сорте удавалось опередить его. А один или два раза – даже самому Унельму, просто потому, что они так доставали его своими проклятыми загадками, что он и вправду начинал стараться изо всех сил.
Значит, и в этот раз он может постараться.
«Надпись на первой двери гласила: «В этой комнате находится богатство, а в другой – смерть». Надпись на второй – «В одной из этих комнат находится богатство; кроме того, в одной из них – смерть». Владетель улыбнулся: «Надпись на одной из комнат – правда. На другой – ложь». «Может ли в обеих комнатах таиться смерть?» – спросил его препаратор. «Да, и тогда не повезло тебе. Впрочем, в обеих комнатах может быть и богатство»…
Унельм втянул воздух носом, стараясь справиться с паникой. Эти задачки пугали, всегда пугали его своей запутанностью – но ведь потом, когда Гасси или Сорта объясняли ему решение, оказывалось, что всё совсем не так страшно, как казалось…
Что им известно? Надпись на одной табличке – правда, а на другой – ложь. Но как понять, какая из них правдива?
В подобных задачах – это он помнил – в первую очередь стоило проверить все возможные варианты. Могло ли быть так, что первая утверждение – правда, а второе при этом – ложь? Точно нет. Такое предположение рождало противоречие.
Приободрившись, Ульм записал это на черновике. Немного, но уже что-то. Что, если попробовать наоборот? Всё получалось. Он записал и это. Если второе утверждение было истинным, получалось, что за одной дверью действительно прячется смерть, а за другой – богатство. Но, если это так и лживой была первая табличка, получалось, что она вводила препаратора в заблуждение по поводу того, за какой именно дверью что находилось.
Торжествуя, Ульм записал первый ответ. Препаратор входил во вторую комнату – и там, за ней, в синем небе скользили быстрые и лёгкие паритеры, неведомые страны манили золотым сиянием и ароматами невиданных фруктов и цветов…
«...На этот раз владетель разместил таблички иначе, чтобы проверить, достоин ли следующий препаратор войти в совет Десяти. На первой было написано: «По крайнем мере в одной из этих комнат находится вурр». На второй – «Право войти в Десять – в другой комнате. «Истинны ли эти слова на дверях?» – спросил препаратор. «Может истинны, а может, оба ложны», – улыбнулся владетель».
«Легко улыбаться, когда ты – тот, кто задаёт задачи», – подумал Унельм с досадой. Эта была труднее. Он помнил, как устроены такие задачки, когда они идут серией, одна за другой. Каждая новая – сложнее, нанизывается на предыдущую.
Но были и плюсы – если получалось решить одну, разум как будто, раскачиваясь, уплывал всё дальше и дальше, и думать было уже легко – хотя так далеко в решениях, как заплывали Гасси или Сорта, ему никогда не удавалось заплыть.
Но сейчас думать об этом не стоило.
Сорты и Гасси не было рядом, чтобы ему помочь, а значит, нужно было постараться успеть столько, сколько получится. Чем больше – тем лучше.
Унельм быстро огляделся. Судя по всему, другим приходилось туго. За соседним столом Васс, будущий кропарь, который был хорош в решении обычных задач, озадаченно грыз костяшки пальцев. Лист перед ним был чистым – значит, он пока даже с первой задачей не справился. Это обнадёживало, и Ульм принялся перечитывать условия второй задачи про зловредного владетеля и очередного бедолагу.
Постепенно он увлёкся. Пару раз рассуждения заводили его в какие-то дебри, и он начинал паниковать, но в этот момент из ниоткуда появлялся вдруг Гасси – не повзрослевший, со своей робкой улыбкой и взъерошенными волосами – клал призрачную руку ему на плечо и говорил: «Да успокойся ты, Улли. Просто вернись на шаг назад и попробуй думать по-другому, заново».
В детстве он огрызался в ответ, стряхивал с плеча дружескую руку, но не теперь.
Теперь он мог прислушиваться – вот только на самом деле Гасси не было рядом, чтобы оценить это и сказать: «Видишь? Теперь всё складывается! Запиши это и двигайся дальше». Поэтому Унельм делал это вместо него.
Он ощутил азарт. Про пару задач он не был до конца уверен, но зато, судя по всему, успевал решить их все. В какой-то момент он поймал на себе заинтересованный взгляд господина Олке, и один из ответов едва не ускользнул от него – он слишком отвлёкся на паритеров, надежду, собственное выражение лица – вряд ли высунутый язык делал его лицо умнее.
«Не отвлекайся», – строго сказал Гасси. «Неважно, что они все думают о тебе. Единственное, что имеет значение, – решение задачи».
Однажды Гасси и вправду сказал что-то подобное, когда придурки из школы, воспользовавшись тем, что ни Ульма, ни Сорты не было рядом, вываляли его в грязи.
Гасси тогда уже начал увлекаться своими идеями про препараты, землю континента, дравт, тела и прочее – и везде как будто спал на ходу со взглядом, обращённым глубоко внутрь. Даже самого Унельма это немного раздражало, хотя он любил Гасси.
Других приводило в неистовство… Как будто, не желая уделять много внимания тому, что волновало всех в Ильморе, – работе, урожаю, оценкам в школе – Гасси наносил им личное оскорбление.
– Время вышло.
Все отложили листы мгновенно, даже те, кто явно не успел дописать; к условиям в Коробке относились строго.
Тем же вечером Ульм собирался дойти до кабака – может, познакомиться с кем-нибудь. Пока он не был настоящим препаратором. У него ещё находилось немного времени, свободного от службы – и не появилось чешуи, пятен на коже, наростов или чего похлеще. Пока он был молодым и красивым. Лудела больше не пускала его к себе не потому, что он ей разонравился. В Ильморе он втайне боялся, что пользуется успехом у девчонок по большей части потому, что выбирать им особенно не из кого. Но здесь, в Химмельборге, он продолжал выделяться – и девичьи глаза следили за ним с прежней заинтересованностью.
Тем вечером ему особенно хотелось быть любимым – хотя бы ненадолго. У девушки, которую он представлял себе, было красивое, белоснежное тело Хельны – и блудливые, весёлые Луделины глаза.
Уже выходя из комнаты, он вдруг подумал о Сорте и Миссе. Интересно было, как складывается сейчас их обучение – ходят ли они вечером по кабакам, есть ли шанс встретить их там случайно? После отчаянного письма с просьбой о помощи, которое он отправил Сорте, вышло бы неловко. С другой стороны, неловкость быстро проходит, а увидеть её после такого долгого перерыва было бы хорошо. Они бы поговорили о доме, рассказали друг другу про обучение – ради такого она наверняка забудет о своём решении не общаться с ним после смерти Гасси.
Правда, тогда о поиске девушки придётся забыть. На Сорту не повесишь табличку «просто друг детства, с которым я пытаюсь начать говорить после многих лет перерыва после совместного убийства».
Ульм думал, что давно уже отучился думать об этом так. Но вот – снова.
– Эй. Гарт? Ты что, оглох?
Он моргнул и пришёл в себя.
Господин Олке – как обычно, одетый в потёртый коричневый камзол, из-под которого выбивалась не самая свежая рубашка. Впервые Унельм видел его так близко. Так он выглядел даже более болезненно. Под глазами пролегли глубокие тёмные тени, и левое веко мелко подёргивалось, как насекомое, запутавшееся в траве. Кожа у него была какого-то землистого цвета, и очень сухая, пронизанная трещинами и рытвинами глубоких морщин.
Зато глаза не были уставшими – живые, яркие, цепкие глаза.
– Простите.
– Ты уходить собирался? Куда?
Унельм неопределённо повел плечами.
– Так… Прогуляться.
– Ясно. Отменяется. Следуй за мной.
Сердце Унельма упало. Он покорно пошёл за господином Олке в сторону общей комнаты. Время учёбы на сегодня закончилось, а с расписанием в Коробке было строго. Если Олке отрывает его от отдыха, случилось что-то серьёзное.
Он лихорадочно перебирал события последних дней… Вспомнил о письме Сорте и похолодел. Что если каким-то образом Олке узнал, что он сжульничал?
Ясный след парителя мелькнул в темноте – и пропал навеки.
– Сюда.
Он покорно зашёл в общую комнату вслед за Олке, по его знаку сел в кресло поближе к камину.
Сейчас никого здесь не было. Погода была хорошая – возможно, один из последних настолько тёплых вечеров – все высыпали в сад или разбрелись по городу. Они знали, что распределение наставников не за горами, а значит…
Распределение наставников. Он не успел даже подумать об этом – отдаться безумной, безумной надежде, когда Олке заговорил.
– Я хочу тебе кое-что показать. – Не дожидаясь реакции, достал из карману стопку бумаг и разложил перед Ульмом на столике для тавлов, небрежно отодвинув в сторону фигуры. – Посмотри.
Унельм покорно склонился над столом… И отшатнулся.
На бумаге были очень точно изображены люди – израненные, изломанные, мёртвые юноши.
– Что это?
– Не пугайся. Я хочу, чтобы ты внимательно посмотрел на эти изображения и сказал, что думаешь.
Ульм нервно сглотнул, чувствуя, как обед подступает к горлу – очень уж реалистичными были эти изображения.
– Это фототипы?
– Верно.
Он только пару раз видел такие – фототипия была дорогим удовольствием для жителей Ильмора.
Теперь он по-новому взглянул на эти изображения. Все эти люди погибли на самом деле – и кто-то снял их покалеченные тела, сохранил для чужой памяти.
– Ну же, – сказал Олке мягко, – не смущайся. Неправильных ответов не бывает, если учитель хочет узнать, что думает ученик. Что ты думаешь?
Унельм кашлянул – он не понимал, чего именно ожидает господин Олке, но молчать было худшим решением.
– Ладно… Все на этих фототипах – взрослые люди. Молодые мужчины. Детей нет. Пожилых людей – тоже. Все… Молодые и красивые. Ну… Были красивыми. – Насколько он мог судить по их изуродованным телам, но этого Ульм не стал говорить вслух. Ему и так было не по себе. Смотреть, даже на фототипах, на эти распластанные в своей наготе белые фигуры казалось… Кощунственным.
– Хорошо. Что-то еще?
– Их… Убили.
– Кто их убил? – вдруг спросил Олке, подаваясь вперёд.
– Убил… Их убил… – Что от него хочет этот сумасшедший? Вдруг его осенило: он понял, о чём Олке спрашивает. – Их убил один и тот же человек. Кроме того… Человека с края.
– Верно. Почему ты так решил?
– У него другие раны. И лицо… Повреждено. А у тех нет. Раны… У них похожие раны. Вот здесь. И тут… – Он показывал на них пальцами, но старался не касаться гладкой поверхности фототипов. – И то, как руки повернуты. Они сломаны?
– Верно.
Он увлёкся – как ещё недавно задачками про владетелей и препараторов – и собственный цинизм на миг ужаснул его.
– Человек, который их убил, был физически сильным. Нанести такие раны… Сломать кости. Это точно был мужчина. Наверное, высокий и широкоплечий. И хромой!
– Что? Почему ты так решил?
Ульм снова ткнул пальцем в фототипы:
– Вот тут и тут – на двух фототипах – следы от грязи. Как будто одну ногу подволакивали. На других, правда, следов нет, но, может, другая погода… А ещё… Ещё… Цветы.
– Что с цветами?
– На трёх фототипах видны цветы в корзинах. На подоконниках. Они все… Засохли? – Унельм запнулся. – Я не знаю, почему. Может быть, какая-то отрава? Я читал, что в Вуан-Фо…
– Ха! – Он вздрогнул от неожиданности, а подняв глаза, увидел, что Олке смотрит на него торжествующе – как будто оправдались его смелые ожидания. – Очень неплохо, Гарт. Ты прав. Все, кроме крайнего справа юноши, были убиты одним и тем же человеком. Следы – хорошее наблюдение, но оно напрашивалось. Я попросил подкрасить их на фототипах, чтобы тебе проще было заметить. Ты правильно сказал всё о физической силе – но убийцей была женщина. Препаратор. Охотница.
– Вот как, – сказал Ульм, просто чтобы что-то сказать. Голос у него сел от волнения.
– И цветы… Цветы – это действительно хорошее наблюдение. Молодец.
– А… Почему они завяли?
– Газ. Она использовала особый газ, чтобы одурманить их перед убийствами. Он оказал воздействия на комнатные растения. На чёрном рынке такой можно раздобыть – Стужа дарит много того, о чём говорить не принято.
– О.
Господин Олке сощурился:
– Ты из Ильмора, верно?
– Да. – Сердце Унельма заметалось.
– Хороший город.
– Вы там действительно были?
– Давно… По делу. – Глаза Олке затуманились, будто он вспоминал что-то очень приятное, а Ульм лихорадочно думал: скорее всего, увы, он не имеет отношения к парителям. Паритерам в Ильморе делать нечего – вряд ли хоть когда-то один из них приезжал туда, на окраину мира.
– Судя по тестам и общим беседам, ты немало читал. В Ильморе хорошая библиотека?
– Ну, не то чтобы очень… Но у одного моего друга было много своих книг. И я читал всё, что находилось, если…
– Если?
– Если в них шла речь про путешествия, приключения… Загадки… – Он всё ещё надеялся вывести разговор на службу на парителе.
– У тебя были книги задач? Не таких, какие решают в школе.
– Таких, как нас последнем тесте? Нет, но… Мы с другом решали.
– Этот друг сюда не поехал?
– Нет.
– Жаль. Ну да ладно. – Господин Олке потёр переносицу и перенёс вес вперёд так, что от его взгляда некуда стало деться. – Гарт, не буду ходить вокруг да около. Судя по твоим работам, твоим расспросам – и тому, что тебя несколько раз за последнее время видели в Парящем порту, ты мечтаешь служить на парителе. Этого не будет.
– Да я и не думал. – Но, видимо, скрыть разочарование у него вышло не слишком хорошо.
– Не расстраивайся, Гарт. Ты же не дурак, правда? Ты наверняка прекрасно понимал с самого начала: туда берут тех, за кого есть кому попросить. Это слишком престижная и безопасная работа – и это несмотря на превратности путешествий. Простому парню из Ильмора рассчитывать на неё не приходится.
– Ясно… – пробормотал Унельм, и вдруг спросил в порыве внезапного вдохновения. – Но бывает такое, что служба препаратора меняется? Если, например, кто-то проявил себя… – Брови господина Олке поползли вверх, и Унельм прикусил язык.
– Это не конкурс талантов, Гарт, – голос Олке звучал прохладно. – Здесь, в Коробке, мы оцениваем ваши способности, чтобы вы могли наилучшим образом служить Кьертании.
– Да, я понимаю. Конечно.
Некоторое время они оба молчали, и Ульм с ужасом почувствовал: Олке что-то хотел предложить ему, но теперь засомневался. Нужно было срочно исправить ситуацию.
– Кстати, о талантах. Я умею показывать фокусы. Это вам не пригодиться? – Олке поперхнулся, но Унельм продолжил: что угодно, лишь бы не дать ему сразу уйти.
– Про паритеры – это просто мечта, – добавил он, – она не помешает мне выполнять любую другую работу… Хорошо.
– Как сказать… – пробормотал Олке, как будто думая о чём-то своём. – Чтобы делать работу – любую работу – действительно хорошо, нужно отдавать ей душу. Как думаешь, ты на это способен?
– Думаю, да, – ответил Унельм, помедлив. – Если вы говорите метафорически.
Господин Олке ухмыльнулся:
– Не буду ходить вокруг да около, Гарт. Мне нужен ученик – и ещё один помощник. Я и мои коллеги, все, – механикеры… Но, можно сказать, мы образуем особый, пятый круг. Наши команды разбросаны по всему Химмельборгу – и по всей Кьертании, но каждая по отдельности не так велика, как хотелось бы. В этом году нам наконец одобрили заявку на нового рекрута. Негусто, но лучше, чем ничего. Ты нам подошёл бы. Твоё низкое усвоение в данном случае – преимущество… – Олке нахмурился. – Это было одним из условий на одобрение нашей заявки. На рекрутов с более или менее высоким усвоением мы претендовать не можем – по мнению Десяти, знаешь ли, фототипы вроде этих – не повод для серьёзного рекрутинга, раз такое случается редко.
– Кто вы? – спросил Унельм, невольно подавшись вперёд к господину Олке, помолодевшему в мягких отсветах камина.
– Мы – детективы. Читал про такое?
Унельм молча кивнул. Во рту пересохло от волнения.
– Но мы не просто детективы, – продолжил Олке, явно довольный произведённым эффектом. – Мы занимаемся преступлениями, в которых замешаны препараторы. И препараты. И эликсиры. Вообще всем, связанным со Стужей, – и противозаконным. Прежде всего – насильственным. С чёрным рынком всё просто – совет и Химмельнов не нужно убеждать в том, что его надо контролировать. Они не любят терять прибыль… С жизнями людей всё куда менее однозначно, особенно если преступления препараторов против чьих-то жизней – не самая частая история. Поэтому наша группа невелика – и, пока в плане убийств в Химмельборге затишье, мы помогаем охранителям с делами чёрного рынка.
– Зачем кому-то вообще совершать такое? – Ульм кивнул на фототипы.
Господин Олке хмыкнул:
– А ты как думаешь, Гарт? Проведя немного времени среди нас… В уютной Коробке, где вас учат самые славные и симпатичные, чьи раны и шрамы не вывернуты наизнанку. Но ведь ты видел и других, не так ли?
Да, Унельм их видел. Искривлённые конечности, горбы под камзолами, изменённый цвет волос, ногтей, глаз, кожи; странная, подпрыгивающая походка… Тела, затянутые коричневой или серой тканью так плотно, что ничего нельзя разглядеть, даже если хочется. Среди препараторов не принято было выставлять полученные на службе увечья напоказ – но были и те, кто плевал на приличия.
– Как думаешь, – продолжал Олке, – все препараторы в восторге от своей судьбы? Все любят Химмельнов беззаветно, преданы Кьертании и не мечтают ни о чём другом?
Унельм молчал. В наступившей тишине огонь в камине с аппетитом захрустел углями и дровами вперемешку.
– Кроме того, – Олке заговорил тише, – о физическом ущербе здоровью препараторов говорят много… Но о том, что происходит у них здесь, – он постучал себе по лбу длинным кривым пальцем, – говорят куда меньше.
– Вы хотите сказать, среди препараторов есть… Сумасшедшие? – Унельм невольно понизил голос. Конечно, господин Олке лучше него самого должен был знать, о чём стоит, о чём не стоит говорить в Коробке – и всё же Ульму не по себе стало от мысли, что кто-то их услышит.
– Большинство, – Олке улыбнулся. – Но если ты спрашиваешь о настоящих сумасшедших – таких, которых даже самые любящие родные сдали бы в скорбный дом… Да, есть и такие. Препараты и эликсиры без меры – не шутка. Они подтачивают не только тела, но и рассудки и души. Такие люди способны на самые чудовищные преступления – из мести или злобы… Или по таким причинам, которые ни тебе, ни мне, слава Миру и Душе, попросту не дано понять. Но раскрыть такие преступления могут только препараторы… Потому что только один препаратор может понять другого. Кроме того, как и в преступлениях, связанных с чёрным рынком, в преступлениях такого рода часто фигурируют дары Стужи – как в истории с газом, убившим растения. Обычным людям нельзя контактировать с ним. Служитель, пришедший на место первого убийства – вот этот фототип – получил серьёзные повреждения гортани, теперь хрипит, как фагот. Хорошо, что он успел дать понять остальным, что стоит вызвать нас, прежде чем лишиться сознания – или пустить туда ещё кого-то. Газ был ненейтрализованным – даже у нашей команды после этой комнатки какое-то время кружились головы и темнело перед глазами.
Господин Олке, судя по всему, не кривил душой, говоря о том, что работе нужно отдаваться целиком – сам он свою любил, судя по тому, как легко отвлекался на пересказ новых подробностей.
– Значит, вы выбрали меня потому, что я… Ну, плохой препаратор?
– Не только. Мне понравились твои работы – твоя фантазия и твой пыл. Иногда ты нестандартно подходил к решению стандартных задач.
– Это потому, что я не всегда помню, как их решать правильно, – пробормотал Ульм, решивший, что лучше говорить честно.
– Недостаток знаний – не порок, если он становится поводом шевелить мозгами. – Олке протянул Унельму квадратную карточку. – Завтра жду тебя здесь, Гарт. К семи… Не опаздывай.