– Итак, ты наконец вернулся.
– Сложно отрицать, пресветлая.
– Хватит! – она была раздосадована тем, что даже эта крошечная шутка заставила её губы дрогнуть – и тем, что, оказывается, скучала по нему больше, чем думала. Понимает ли он это? Видит ли её насквозь?
Они сидели в одной из дальних парковых беседок. Про неё Омилия точно знала, что здесь их никто не услышит – во всяком случае, если ничего снова не изменилось. Мать и отец любили время от времени, независимо от того, что за настроения витали между ними, перетасовать шпионов и ловушки, прослушки и подгляды. Пожалуй, в перемирия они делали это даже чаще. Оба пытались воспользоваться мнимым довольством другого, и оба готовили оружие загодя, зная, что очередная битва не за горами.
– Как велит моя пресветлая.
Мать всегда говорила: если допустила промах, сделай из него ещё одно оружие. Поэтому Омилия опустила глаза, поболтала ногами, не достающими до пола, покрутила в руках бокал, поставила на место. Вот так, пусть думает, что она – взволнованная девчонка, которая не могла дождаться его возвращения. Так даже лучше.
– Расскажи, как прошла твоя поездка. Ты привёз нам новых рекрутов? Как там, на окраинах? Очень холодно? Очень ужасно?
– Вам бы там не понравилось, пресветлая, – сдержанно отозвался он. Что-то сегодня с ним было не так: смотрел он как будто немного сквозь неё, и голос звучал рассеянно. Обычно, приходя к ней, он больше внимания уделял своим волосам, а сейчас они лежали как-то небрежно, растрёпанно. Ухо, часть которого когда-то срезали острые, как пилы, зубы ревки, было открыто – а обычно он опускал на него пряди волос.
Впрочем, это было единственной уступкой, сделанной специально для неё. Омилия знала, что для светских приёмов и выходов многие препараторы часто использовали элемеровую костную муку – под ней шрамы и следы от вживления препаратов становились почти не заметны. От муки кожа становилось матовой и слишком гладкой – мать и отец пользовались такой же – поэтому Омилия легко замечала её на чужих лицах.
Эрик Стром никогда не прятал своих шрамов, и ей это нравилось. Обычно он и об ухе не заботился, даже для балов и приёмов, если её там не было. Пару раз она специально не появлялась, распустив об этом слухи заранее. Проверенные люди донесли, что Эрик Стром приходил туда с волосами, зачёсанными назад, какое-то время проводил в тёмном углу со скучающим видом и очень скоро уходил – так скоро, как позволяли приличия.
Мелочь – но жизнь во дворце приучает придавать значение мелочам.
Ему плевать было, как он выглядит, когда её не было рядом, ещё больше, чем обычно, – вот что это значило. Впрочем, может, не так уж ему было и плевать – просто он всегда был умнее других.
Некоторые препараторы из тех, что появлялись на балах, маскировали не только шрамы – даже увечья. Омилия знала, почему, например, госпожа Анна, одна из Десяти, никогда не появляется на людях без длинных, до локтя, перчаток.
Надеялась, как и многие из них, поймать кого-то из знати на крючок? Смешно. Омилия не раз слышала, как молодые люди обсуждали девушек-препараторов, а девушки – мужчин, обычно охотников или ястребов. Опасность их жизни возбуждала многих – а шрамы только напоминали об этой опасности. Но для большинства они были экзотичной игрушкой, не более того. Эрик Стром понимал это – и это делало его гораздо более привлекательным, чем многих других.
Небрежность – или продуманность?
Человек, изо дня в день входящий в Стужу, ставший одним из Десяти в его годы, не может быть небрежным.
– Сколько тебе лет, Стром?
Его губы дрогнули.
– Двадцать девять, пресветлая.
– Вот как, – протянула она. – Но ты служишь уже третий срок.
– Я начал раньше, чем положено.
– И сильно раньше, если знание счёта мне не изменяет. Как так получилось? – Это было обычной манерой Омилии вести беседу. Внезапно ошарашивать собеседника ворохом прямых и точных вопросов, задавая их ни с того ни с сего. Удобно быть наследницей Химмельнов – как правило, все начинали волноваться, теряться, и в итоге выкладывали всё, что она хотела узнать.
Кроме Эрика Строма.
– Однажды я с удовольствием расскажу вам об этом, моя пресветлая. Но мы говорили о рекрутах. В этом году я посетил Вестбод, Рурмор и Ильмор.
– Впервые слышу. Я думала, что все города моей страны знаю, как свои пять пальцев.
– Это очень маленькие населённые пункты, госпожа. Меня отправили туда в том числе потому, что годы прошли с тех пор, как кто-то из Десяти был хоть в одном из них в последний раз…
– Да уж, людям нужно время от времени давать повод посудачить о великом событии.
– В том числе.
– И что же там, в этих прекрасных местах?
– Вестбаду и Рурмору нечем оказалось вас порадовать. Зато Ильмор подарил столице трёх рекрутов.
– Маленькое поселение – сразу трёх?
– Вы правы, это редкое явление.
– Они сильные?
– Пока трудно сказать. – Он потёр уголок золотистого глаза, сощурился. – Они должны пройти обучение. По его итогам можно будет сказать точнее. Один из них не представляет особого интереса – он прошёл только первую Арку. Двое других обладают большим потенциалом.
– Они мужчины?
– Нет. Девушки. Одна из них прошла три Арки, а другая – все четыре.
– Это значит, что они станут ястребом и охотницей?
– Необязательно. Это зависит от нескольких факторов. Обучения, особенностей их характера… Одна из них по складу характера и ума могла бы быть ястребом – судя по моему впечатлению и рассказам её учителей. Но уровень усвоения ей это вряд ли позволит. Другая…
– Ладно. Мне надоело говорить о других девушках. – Он и глазом не моргнул, и Омилия почувствовала, как нарастает в ней смутное раздражение. Он всё время заставлял её чувствовать что-то непредвиденное, даже когда она готовилась к встрече, а сам оставался спокойным и холодным, как лёд. Это бесило.
– Как угодно пресветлой госпоже. Я могу идти?
– Ты обиделся, Стром?
Уголки его губ снова дрогнули:
– Нет.
– А я думаю, обиделся.
– Как вам будет угодно.
Некоторое время они сидели молча. Эрик Стром всё ещё смотрел куда-то сквозь неё, сосредоточенно, как будто решая в уме сложную задачу.
«Пожалуйста, перестань быть таким холодным. Скажи мне хоть что-то не по протоколу, вскрикни хотя бы от одного из моих уколов, смейся надо мной – не только глазами, вслух. Дай мне повод. Дай мне повод понять, что я чувствую, – и зачем мы можем пригодиться друг другу».
Разумеется, вслух она не сказала ничего подобного. Вместо того она придвинулась чуть ближе и кивнула своей служанке, Веделе, которая всё это время стояла неподвижно и бесстрастно, готовая налить вина или отхлестать себя по щекам, если потребуется, – в её преданности Омилия не сомневалась. Ведела была единственной из её служанок, которую не контролировали ни мать, ни отец, – по крайней мере, пока что.
– Иди принеси нам апельсинового печенья к вину.
Ведела помедлила всего на миг – оставлять Омилию один на один с мужчиной, да ещё и настолько ниже её по положению, не разрешалось. Но выучка оказалась сильнее – Ведела послушно удалилась.
– Стром… Если я задам тебе вопрос, ты ведь ответишь, верно?
– Разумеется. Вы же Химмельн, пресветлая госпожа. А препараторы, как известно, принадлежат Химмельнам.
Вовсе она не чувствовала, что он ей принадлежит, – никогда, и это бесило и будоражило.
– Очень хорошо. Тогда ответь… Что такое Сердце Стужи?
Есть. Всего на секунду – в его глазах, чёрном и золотом, промелькнула неясная тень. Тревога? Настороженность? Удивление?
– Это простой вопрос, пресветлая, – он принужденно усмехнулся. – Видите ли, в центре вашего дворцового парка…
– Довольно. Я спрашиваю не об этом, Стром. Что такое Сердце Стужи… На самом деле?
Он помедлил, но всё же заговорил.
– Это старая легенда, принцесса. Откуда вы её услышали?
– Неважно. Что за легенда? Расскажи мне.
Его лицо снова стало сдержанным – и немного насмешливым, как обычно.
– Если верить этой легенде, в Стуже есть некое тайное место, подсказка, оставленная для нас богами.
– Миром и Душой?
– Более древними богами. Теми, что правили континентом до того, как на него опустилась Стужа. Чьи имена оказались забыты после того, как люди цивилизации, уповавшей на них, погибли в пришедшем холоде.
– И что за подсказка спрятана в этом очень тайном месте? Туда ведь, наверное, непросто попасть?
– Непросто. По легенде вход туда охраняют «дьяволы». Что до того, что там спрятано… Думаю, вы и сами понимаете, чего больше всего жаждали люди, чей мир умирал у них на глазах. – Стром отпил из её бокала, но она не стала указывать ему на это. – Надежды на то, что Стужу можно остановить.
– Остановить?
– И повернуть процесс вспять. Ведь наш континент не всегда был скован льдом.
– Да, я знаю. Ученые считают, что это климатическое явление, Барнтстон – что магия, служители Мира и Души – что это кара, упавшая на наших предков, другие философы… А что говорит легенда?
– Легенда говорит, что боги что-то не поделили между собой, – как это всегда бывает в старых легендах. Многие хотели получить зелёную цветущую землю себе – и война за неё привела к тому, что она стала непригодна ни для кого из них.
– Как… По-человечески.
– Так и есть. Боги из древних легенд – о которых не принято говорить в школах с тех пор, как учение Мира и Души стало обязательным и повсеместным – вообще гораздо больше похожи на людей, чем на богов.
– Откуда ты всё это знаешь, Стром?
– Люблю чтение.
– Ты веришь в это?
– В то, что люблю чтение?
На этот раз она не удержалась – хихикнула.
– В то, что у Стужи есть сердце, и что в нём…
– Я был в Стуже очень много раз, моя госпожа. На обоих её уровнях. И не я один. Сотни ястребов и охотников исследуют её годами. Веками… Её рельеф часто меняется – но, если бы подобное место существовало, кто-то бы обнаружил его давным-давно.
– Стром… – Она помедлила. – Бывает такое, что кто-то исчезает в одном месте, а появляется в другом? Исчезает бесследно? Может быть, препараторы… Ты о таком не слышал?
– Нет, не слышал. Что с вами сегодня, Омилия?
Грубейшее нарушение этикета – как будто случайное. Но он ничего не делал и не говорил случайно – её сердце предательски дрогнуло.
– Ничего.
– Вам показалось, что вы видели что-то подобное?
– Мне никогда ничего не кажется, – огрызнулась Омилия. – Я всегда знаю, что видела, а что – нет.
– Простите. Я не хотел вас обидеть.
– Я не обиделась! – Само предположение, что он мог обидеть её, было оскорбительно. Проклятый Стром платил ей её же монетой, а Омилия ничего не могла поделать с тем, что сидеть здесь, в удалённой беседке, в его компании, ей хочется гораздо больше, чем быть где-то ещё – и с кем-то ещё.
Всё она портила – говорила с ним, как взбалмошная девчонка, сбивалась и путалась, пытаясь продумывать каждый шаг, как обычно, – и постоянно наталкиваясь на его ледяную, непробиваемую защиту.
– Эрик… – Ведела могла появиться в любой момент, и Омилия вдруг плюнула на осторожность. – Ты сказал, что ответишь на любой мой вопрос, потому что я – Химмельн. Значит… Ты и сделаешь для меня кое-что, если я попрошу, да?
Он молчал.
– Если я… – она замерла и почувствовала, как по коже пробегают мурашки, как перед погружением в холодную воду после бани в купальне. – Если я прикажу тебе поцеловать меня – ты и это сделаешь?
Он не выглядел удивлённым – повернулся к ней, наклонился чуть ближе, и она вдруг очень остро почувствовала, что он, даже сидя, гораздо выше неё. Его лицо оказалось очень близко – она могла бы коснуться его кожи, если бы захотела, провести пальцами по каждому из шрамов – светлых, поверхностных, и тёмных, глубоких. Темнота, расползающаяся от золота глаза орма, – шероховатая или мягкая? Тёплая, как змеиная кожа, или холодная, как снег?
Она могла бы поцеловать его первой – Омилия много раз целовалась и хорошо знала, как это делается. Поцелуи были хорошим способом вывести кого-то из равновесия – или больше узнать о том, кого целуешь.
Но он должен был сделать первый шаг – подчиниться, признать, что он – только один из многих, жаждущих заполучить её расположение, подобраться через неё ближе к власти и богатству.
Она почувствовала его дыхание – от него пахло вином, которое они пили вместе, и травяным чаем – и прикрыла глаза…
А потом тепло его дыхания исчезло, и она увидела, что он снова сел прямо.
– Благодарю за честь, пресветлая. Вы лучше меня знаете, что этого делать не нужно.
И больше он не сказал ничего – или не успел сказать, потому что сразу вслед за этим зелень на одной из дорожек дрогнула, и Омилия увидела Веделу, нёсшую перед собой серебряный поднос с апельсиновым печеньем, парой чашек и дымящимся кофейником.
– Я позволила себе принести вам кофе, моя госпожа.
– Как удивительно приятно, – выдавила Омилия, – когда слуги лучше тебя знают, что тебе нужно. Ты зря принесла две чашки, Ведела. Господин Стром уже уходит.
Эрик кивнул, поднялся, прихватив чёрные перчатки – втайне она рассчитывала, что он их забудет – коротко поклонился и пошёл прочь. И ни разу не оглянулся.
– Чтоб его… – пробормотала Омилия, добавив ещё несколько слов, определённо не предназначенных для дворцовых стен и ушей.
– Налить вам кофе, моя госпожа?
Омилия с великим трудом сдержала рвущийся с языка грубый ответ. Она точно знала, что Веделу минимум дважды пытались подкупить, чтобы она передавала матери или отцу, чем заполнены дни наследницы. Веделе удалось ускользнуть от них, не настроив их против себя, и остаться преданной своей госпоже. А значит, она была умна – и её стоило сохранить при себе, даже если ради этого придётся порой проявить сдержанность.
Ведела понимала намёки и была деликатна – за пресловутым апельсиновым печеньем, например, она явно ходила куда дольше, чем было необходимо.
– Да, налей. Благодарю.
Ведела была старше неё самой; ей было около двадцати лет. Всё в ней было маленьким и неприметным. Маленький острый нос, маленькие светлые глаза, маленькие аккуратные уши. Хорошая внешность для компаньонки – внешность, с которой можно где угодно остаться незаметной. Пару раз это уже оказывалось полезным – и может оказаться снова.
– Ведела… Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня. Кое-что выяснила. И никому не сказала об этом.
Служанка наклонила голову.
– Конечно, госпожа.
– Я хочу, чтобы в свои свободные дни ты узнала всё, что можно, не привлекая внимание, об Эрике Строме. Как он проводит свободное время… И с кем. Если получится, я хочу узнать все слухи, которые ходят о нём. Довольны ли им Десять. Не было ли… Странностей в его охоте в последнее время. И ещё… – Омилия подумала, прежде чем продолжить. – Какое-то время назад погибла его напарница. Я хочу узнать больше о том, как это случилось. Препараторы – плохие сплетники, когда дело касается смерти. На приёмах об этом не говорят.
– Я слушаю, моя госпожа.
– Он скоро должен будет взять нового охотника. – Омилия нахмурилась, постучала пальцем по нижней губе, как часто делала в минуты особенной сосредоточенности.
– Моя госпожа?
– Нет, ничего. Узнай всё, что можешь, – повторила Омилия. – И не привлекай внимания. Задействуй кого-то ещё, если нужно – но позаботься о том, чтобы они не узнали, для кого это. Если сделаешь всё, как в прошлые разы, награда будет ещё более щедрой, чем обычно.
Ведела кивнула:
– Да, пресветлая. – Она оставалась совершенно спокойной, и это тоже нравилось Омилии. Конечно, вряд ли Ведела готова на любые услуги по доброте душевной или из глубокой личной симпатии – но Омилии нравилось, что она, по крайней мере, не выражает корыстолюбия в открытую.
– Надеюсь, однажды хороший муж не заберёт тебя у меня, – Омилия улыбнулась – достаточно дружелюбно, но не и не так широко, чтобы служанка подумала, что они говорят на равных. – Ты знаешь, я ценю тех, кто мне верен.
Ведела поклонилась:
– Спасибо, госпожа. Я рада вам помочь. – На этот раз она улыбнулась, и на миг Омилия подумала: а может, и вправду, дело для неё не только в деньгах. Но если не в деньгах – то в чём?
Ведела выглядела так, как будто очень хочет сказать что-то, но колеблется, и Омилия ободряюще кивнула ей:
– Ты что-то хочешь сказать? Говори.
– Я только хотела сказать про Эрика Строма, пресветлая, – выпалила Ведела, и судя по отчаянному выражению её глаз, решиться сказать то, что она собиралась сказать, было для неё нелегко. – Я не думаю, что…
– Оставь нас.
Непростительная беспечность. Омилии так интересно было услышать, что скажет служанка, и она была так взбудоражена и расстроена уходом Строма, что не заметила вовремя: они не одни.
У входа в беседку стояла никто иная, как её мать.
Корадела II Химмельн, пресветлая владетельница Кьертании, владычица тепла и госпожа огня, хранительница Души континента. Последний титул был пожалован ей первослужителем главных храмов Мира и Души.
Тогда в храме Души – потому что, как ни крути, провести церемонию в двух местах одновременно было невозможно, и в храме Мира посвящали отца Омилии – было не протолкнуться, столько жителей города пришли взглянуть на её мать, благославляемую первослужителем. Очередное трогательное воссоединение Химмельнов с религией – бабушка Омилии, которую она ни разу в жизни не видела, не переступила бы даже храмовый порог.
Мать и вправду выглядела святой – так что перешёптывания людей, повторяющих «светлая», «она свет», «святая», казались не такими уж глупыми.
Копна золотых волос, пышных, перевитых лентами, спадала почти до пят, – для такого случая мать распустила их. Она вступила под своды храма босиком, в простом белом наряде, отказавшись от синих цветов дома Химмельнов, и мехов на ней в этот раз не было, и украшений почти никаких – кроме фамильного ожерелья из кости элемеров, серебра и сапфиров. По сравнению с обычной пышностью это выглядело почти скромно, и люди из небогатых районов города, обступившие храм плотной толпой, кричали от восторга, завидев владетельницу, идущую к дверям священного места пешком, отрешённо глядя в небо и слабо улыбаясь в ответ на приветствия.
Когда, повернувшись к людям, Корадела бросила в толпу зелёную ветвь и белое перо – символы Мира и Души – кто-то забился в экстазе, а двое в толпе сцепились за перо, и растащили их с трудом.
К перу заблаговременно прикрепили бусину-утяжелитель – иначе бросить его так эффектно не получилось бы.
Лицо матери было припудрено костной мукой, поставляемой ко двору препараторами, и сияло такой красотой и юностью, что мало кто мог бы поверить, что перед ним – взрослая женщина и мать, а не девушка.
Отец был не таким мастером эффектных появлений, и толпа у главного храма Мира собралась поскромнее, а восторги звучали посдержанней.
– Матушка.
– Омилия. Я сказал: все прочь.
Её собственная служанка и Ведела, обе, опустив глаза, шмыгнули в сторону живой изгороди – туда, где под сенью листьев был спрятан вход в эту часть парка, о котором не знали чужие.
– Позволишь мне присесть? – спросила мать вкрадчиво, и Омилия потеснилась, давая ей место на подушках, где ещё недавно сидел Стром.
– Зачем ты спрашиваешь, мама? Всё здесь принадлежит тебе.
– Пока нет, – заметила владетельница, вытягивая ноги под пышными синими юбками и берясь за ручку чайника. – Но ничего, моя милая дочь. У нас с тобой всё впереди.
Как всегда, по старой традиции, мать присваивала её каждым словом.
«Мы с тобой, дорогая дочь. Двое. Против твоего дурня-отца – и всего мира в придачу, если потребуется».
– Бери печенье, мама. Оно с апельсинами. Моё любимое.
– Вот как? Заманчиво, – но она и не взглянула на печенье. На памяти Омилии мать никогда не ела ни хлеба, ни сладкого. Берегла фигуру и красоту кожи – и Омилия не удивилась бы, если бы узнала, что таким образом мать и волю тренирует заодно.
Вместо этого мать принялась цедить обжигающе горячий травяной чай крохотными глотками. На подносе стоял кувшин с водой, но владетельница никогда не разбавляла чай. Может, это поглощение горячего было ещё одним способом проявить волю – почему бы и нет.
– Что привело тебя ко мне в такой час? – спросила Омилия.
«И когда ты собираешься меня покинуть».
– О, дорогая дочь, – владетельница по-кошачьи потянулась, отставив чашку, – разве я не могу прийти к тебе просто так, чтобы насладиться теплом, которое может подарить только твоя любовь?
«Напрасно стараешься».
– …Сама знаешь, как нелегко мне приходится в последнее время. Каменные как никогда активны…
«Каменными» называли негласно сформировавшуюся вокруг отца партию. Омилия не знала, почему, – из-за твёрдости взглядов, которые они всё время подчеркивали, требуя всё большего ужесточения условий работы как для препараторов, так и для рядовых жителей Кьертании, или того, что одному из самых заметных её членов, динну Усели, принадлежали крупнейшие фабрики по обработке камня в стране, – собственно, почти всю промышленность, связанную со строительством, он прибрал к рукам. Отец ревностно следил за тем, чтобы все решения, принимаемые Усели, принимались только с его одобрения. Без препараторов Химмельнов большая часть материалов производства фабрик Усели была бесполезна. Динн принимал постоянные попытки раздобыть собственных препараторов, обойти, опередить систему Шествий. Как-то раз отцу едва удалось замять скандал – десятки подростков погибли из-за того, что Усели, пообещав им немыслимую награду, взялся проводить тесты самостоятельно. И всё же именно отец помог замять скандал – потому что интриги Усели были для него привычными, уютными, почти семейными. Они хорошо знали друг друга – и несильные покусывания были частью того, что вполне можно было назвать дружбой, когда речь идёт о дворце.
– Я провожу целые дни в молитвах, надеясь, что Душа наставит их на верный путь, – сказала мать, брезгливо отставляя чашку. Видимо, чай оказался недостаточно горячим для неё.
Каменные с самого начала делали всё, чтобы не допустить обращения Химмельнов к храмовым служителям, возобновления связи между Миром, Душой и владетелями. Отец тоже был не в восторге от этой идеи – но в этот раз мать и её сторонники одержали блестящую победу.
Долгие подковёрные игры стоили того. Сейчас в народе мать обожали – особенно после её объединения со служителями. В сотнях храмов Души и Мира изо дня в день говорили о жертве, любви, служении. Омилия считала, что то, что там предлагают, не слишком отличается от того, чего хотели для людей (или, точнее, от людей) континента каменные, но, что ни говори, обёртка у них была куда приятнее.
А обёртка имеет в политике решающее значение – куда более решающее, чем содержание, это Омилия усвоила давно.
Конечно, ситуация могла измениться в любой момент. Отец тоже никогда не прекращал действовать. Но пока что Корадела выигрывала в поединке за людскую любовь – поединке, не прекращавшемся уже много лет.
Впрочем, во многом другом отец опережал её, и с этим нельзя было не считаться.
– Я тоже постоянно молюсь, матушка. За тебя – и за то, чтобы Душа уберегла тебя, а Мир придал тебе сил.
«Теперь ты уйдешь? Вряд ли».
– Спасибо, дорогая. – Владетельница потрепала её по щеке, затем осмотрела кончики пальцев. – Ты не используешь муку. Почему?
«Началось».
– Сейчас ведь утро, матушка. И мы не ждём приёмов…
– Тем не менее, одного гостя ты уже приняла. Разве нет?
Конечно, она была в курсе. Странно было бы, если нет, и всё-таки Омилия с трудом удержалась от вздоха досады. Совершенно не имело значения, что последней репликой она так подставилась. Мать в любом случае заговорила бы об этом.
– Да, приняла.
– Но ушёл он как-то рано. Интересно, почему.
Омилия пожала плечами.
– Наверное, ему тоже не понравилось моё печенье. Что-то оно никому не нравится.
– Ну, не расстраивайся, дорогая. Отдай его своей служанке – она у тебя такая смышлёная. Нужно её отблагодарить.
Намёк? Угроза? Случайность?
– Спасибо за совет.
– Всегда рада помочь своей дочери. Ведь ты знаешь, Омилия, что для меня нет ничего и никого дороже в этом мире, чем ты. Ты – моё будущее, более того… Будущее всей Кьертании.
«И все мы понимаем, к каким выводам это ведёт».
– Кстати, как тебе молодой Раллеми?
«Резкая смена темы – не к добру». Эту манеру Омилия переняла у матери, и поэтому прекрасно знала, что она путает, сбивает с толку, чтобы потом резко и внезапно начать обстрел вопросами, действительно имеющими значение.
– Мальчик как мальчик. Я показала ему Сердце Стужи в парке.
– Очень любезно с твоей стороны. Его отец сказал, что юный Дерек сражён тобой.
«Ещё бы».
– …Не может ни есть, ни спать. Живёт ожиданием новой встречи. Я пригласила их на предстоящий бал – и дала согласие на первый танец с тобой от твоего имени.
– Благодарю за заботу.
Значит, мать всё же продолжала копать в сторону внутреннего брака. Упорства ей не занимать. Союз с одной из богатейших семей Кьертании упрочил бы финансовое положение Химмельнов – и позволил погасить внешние долги, о которых вне дворцовых стен не было широко известно. Отец-то прекрасно представлял себе размеры долгов, само собой, но его они волновали мало. И союз с кем-то из стран внешнего мира – например, с Вуан-Фо или Рамашем и их техническими чудесами, не зависящими ни от препараторов, ни от дравта, – прельщал его куда больше.
Омилия представила себя рядом с принцем жаркого и шумного Рамаша, в хрустящих золотых тканях, с прикрытым газовым платком лицом, с короной размером с дом на голове, сидящей долго, молча и неподвижно во время всех утомительных приёмов и вечеров, собраний и заседаний… Её передёрнуло.
По сравнению с этим брак с дурнем-купцом, может, был не худшей перспективой. По крайней мере, она останется дома.
Вот только Омилии никогда не нравилось выбирать из двух зол.
– Кстати, про бал… Я слышала от надёжных источников – ты их не знаешь, моя милая…
«Как всегда. Это Магнус, что ли, её постоянный «надёжный источник»?»
– Что Биркер планирует там появиться.
«В этот раз – не Магнус. Биркер его ненавидит».
– Ты ничего не знаешь об этом?
– Честно говоря, нет.
Мать озабоченно покачала головой.
– Так я и думала. Что за безумная идея, не правда ли? На Биркера это не похоже. В его состоянии присоединяться к шумным сборищам… Возможно, мне стоит с ним побеседовать?
«Попробуй – я бы на это посмотрела».
– Ты так заботлива, матушка.
Кажется, она переборщила – глаза матери недобро блеснули.
– Я очень люблю тебя, Омилия, и многое готова тебе простить, но не дерзи.
– Прости, мама. Я ничего такого не имела в виду… Правда. Просто Бирк… Биркер, я думаю, не станет тебя слушать. Он никого не слушает, ты же знаешь.
Корадела смягчилась:
– Безусловно. Он порочен и взбалмошен, и, как бы ужасно это ни звучало, порой я думаю, что, быть может, Мир и Душа хотели, чтобы случившееся с ним удержало его от необдуманных поступков…
Омилия промолчала – и сразу же возненавидела себя за это молчание. Но вступаться за Бирка в разговоре с матерью было бесполезно – и опасно.
– Я пришла, чтобы поговорить об Эрике Строме.
Это не было неожиданностью – Омилия ни на минуту не расслаблялась в присутствии матери, и к этому разговору была готова.
– А что с ним? – спросила она как можно более небрежно.
– Ты знаешь что. – Мать откинулась на подушки, мнимо расслабленная, опасная. Её взгляд не отпускал ни на секунду – пришпиливал, как булавка насекомое.
Омилия знала, что именно сейчас лицо не должно подвести её. Дёрнувшийся уголок рта, отведённый взгляд, даже лёгкий румянец на щеках – от Кораделы ничто не укроется. Но Омилия родилась во дворце и была дочерью своей матери – поэтому она смотрела на владетельницу спокойно, почти скучающе, и щёки её оставались бледны.
– Честно говоря, не знаю.
– Ты привлекаешь внимание, Омилия. – Теперь она говорила прямо, а значит, первый тест был пройден успешно. – Стром – один из Десяти, поэтому протокол позволяет его визиты к членам дома Химмельнов. Но ты – незамужняя девушка, и ваши разговоры один на один неуместны.
– Я общалась с Дереком Раллеми один на один, и со многими другими гостями…
– С благородными – да. Но к Эрику Строму это не относится. Даже если бы он происходил из знатной семьи – а это, как мы обе знаем, не так – прежде всего, он препаратор. Неподходящая для тебя… Компания.
– Я думала, на препараторах стоит Кьертания. – Омилия дословно повторила то, что не раз слышала в столь любимых матерью храмах, но та и глазом не моргнула.
– Бесспорно, так оно и есть. Именно поэтому мы зовём их на балы, кормим со своего стола, щедро награждаем за подвиги – и хороним с почётом.
– И даём им титулы, разве нет? Если препаратор отслужил четыре срока, он может…
Куда-то не туда её понесло. Она говорила с матерью так, будто и вправду имеет виды на Строма, – годы практики, и всё равно Омилия то и дело запутывается в её крючках.
– Верно. Понимаешь, почему выбрана именно такая цифра? Четыре срока… Уверена, что понимаешь. – Корадела покачала головой. – Любое общество, стремящееся к человеческому благополучию, требует жертв. И препараторы приносят эту жертву за всех нас. Этого мы не забудем. Но это всё не имеет к тебе никакого отношения. О чём вы говорили с этим Стромом?
Значит, по крайней мере здесь у матери не выходило её подслушать.
– Ни о чём особенном. О новых рекрутах. О его поездке. О…
– О новых рекрутах и Шествиях ты можешь узнать из отчётов, дорогая дочь. Зачем для этого приглашать одного из препараторов к себе?
– Мне нравится разговаривать с ним, мама. Это преступление?
Она начала сбиваться с верного тона, выходить из себя – мать заметила это мгновенно и тут же бросилась в проделанную брешь.
– Разумеется, нет. Не преступление, Омилия. Более того, когда ты выйдешь замуж, ты можешь разговаривать с ним сколько пожелаешь. Я бы выбрала кого-нибудь более юного – и с меньшим числом шрамов. Но у каждого свои вкусы. В остальном – это хороший выбор. Препараторы часто бесплодны. Но до тех пор – ты не должна давать ни малейшего повода для сплетен и подозрений. Для планов твоего отца это, может, и не имеет значения, – вряд ли в Вуан-Фо кто-то знает о тебе больше имени – но для наших с тобой планов…
– Я не думаю, что кого-то из твоих претендентов отпугнёт от меня даже армия любовников.
– Не будь вульгарной. – Мать, как ни странно, не разозлилась. Может, сочла, что пришла пора для них разговаривать друг с другом, как двум женщинам? – Да, любой из них бросится на яблоко с моей руки, с какой бы гнильцой оно не оказалось.
– Это я вульгарна?
– …Но это не шутки, Омилия. Стром молод, но не глуп. В Десять его привели образцовые показатели, и никто не понимает, как такие вообще возможны. Сейчас идёт его третий срок, хотя по возрасту он должен быть на втором. Для него сделали исключение – а люди, для которых делают исключения, опасны. Среди препараторов он имеет большое влияние, и если однажды – в очередной раз – они зайдут слишком далеко в своих фантазиях о том, что заслуживают большего, его легко могут поднять на знамя. Тогда твоё расположение может сыграть ему на руку. Но ты, разумеется, подумала об этом, когда в очередной раз звала его на чай.
– Ты боишься препараторов?
Наследница тоже знала кое-что о провокациях. Её мать с силой сжала чашку, и Омилия испугалась за тонкий фарфор.
– Конечно, не боюсь, – сказала мать, внешне спокойная, – но Омилия заметила, что уголок её алых и влажных губ слегка подрагивает. – Но меньше всего Кьертании сейчас нужно ещё одно течение, раскачивающее лодку. Сейчас, спасибо твоему отцу, её и так бросает из стороны в сторону… Что ты не могла не заметить.
– Стром – не такой, как ты думаешь, мама, – сказала Омилия после непродолжительного молчания. – Он не похож на людей во дворце. Да, вероятно, у него есть свои мотивы, но я уверяю тебя, что…
– Омилия. – Голос матери смягчился, но это не могло обмануть дочь. – Поверь мне, я знаю, что ты чувствуешь. Высокое положение многое даёт нам – но многое забирает взамен. За преимущества, данные нам от рождения, приходится платить высокую цену…
Омилия упорно смотрела на сверкающие перстни на длинных пальцах владетельницы. Кость и серебро, сапфиры и изумруды.
Какую цену заплатила её мать? Отказалась от выпечки?
– …Искушение найти кого-то, кто тянется к тебе просто так, вне твоего положения, велико. Но ты – та, кто ты есть. Ты – Химмельн. Будущая владетельница Кьертании – и поверь, Омилия, я сделаю всё ради того, чтобы именно ты сидела на верхнем троне. Тебя никогда не будут воспринимать вне всего этого – потому что твоё положение – это тоже то, что ты есть. По-другому не будет.
Омилия молчала – потому что, когда на мать находило желание говорить долго и нравоучительно, пытаться вклиниться в ход её рассуждений было бесполезно.
– Впрочем, – Корадела смягчилась, видимо, приняв молчание дочери за печаль, – это бремя по-своему несёт каждый человек, дорогая моя. В работнице с фабрики всегда будут видеть прежде всего работницу. В благородной динне – динну. В препараторе – препаратора. Все мы – сумма навязанных нам по рождению обстоятельств. Огонёк души во всей сумятице разглядеть бывает очень трудно… Даже сам человек не всегда чувствует его присутствие.
– Это из проповеди главного служителя Харстеда, мама?
– Моя импровизация.
Тщеславие – один из немногих крючков, на который Омилия могла поймать свою мать – хотя бы ненадолго, чтобы перевести дух.
– Это очень красиво сказано. Думаю, ты права. Мне стоит быть осторожнее со Стромом. Впредь я буду действовать осмотрительнее.
– Возможно, я выразилась недостаточно чётко. Я не хочу, чтобы ты действовала осмотрительнее, – сказала владетельница, и в её голосе зазвенел лёд. – Я хочу, чтобы ты перестала принимать его – и общалась с людьми, чьё общество прилично твоему положению.
Омилия взяла одно печенье, откусила кусок и не почувствовала вкуса. В глазах побелело от ярости – звенящей, чистой. Такой прежде она не испытывала. Дело было уже не в Строме.
Мать всегда старалась контролировать её, предъявлять на неё права, – но впервые это было настолько открытое заявление власти.
Вот только если и вправду однажды именно Омилии суждено сидеть на верхнем троне, она не может позволять другим диктовать ей, что делать. Больше нет.
– Конечно, мама, – сказала, продолжая жевать. – Я тебя поняла.
– Очень хорошо, – отозвалась Корадела. – Уверена, когда однажды я решу убедиться в твоём благоразумии, ты меня не разочаруешь.
Но по тому, как она удалилась прочь, по подозрительному взгляду, брошенному дочери напоследок, Омилия понимала: мать не поверила ей.
Она поднесла к губам салфетку, выплюнула в неё недожёванное печенье.
– Ещё посмотрим, – прошептала она, бездумно комкая тёплый влажный кулёк. – Посмотрим.
Стром отверг её, играл с ней – и, быть может, она и в самом деле не захочет больше видеть его – никогда. Корадела может праздновать победу – но дело не в Кораделе.