Вслед за Дайной ушли холи – он разжигал костер, а когда закончил, обнаружил, что зверей на месте нет, а Артем, само собой, не видел, когда и куда они ушли.

«Они сделали свое дело и теперь свободны», – шепнула Тофф.

Ган закатил глаза и сказал Артему:

– Кажется, дальше они нам не понадобятся.

– Это же хорошо, да? – спросил Артем неуверенно. – Жалко, конечно… что Одиссей ушел. Мне казалось, что мы подружились.

– Думал, он обнимет тебя на прощание?

Становилось жарко, и озеро, рядом с которым они разбили лагерь, все больше манило к себе.

Некоторое время Ган швырял камни в самые темные и глубокие с виду места, пристально вглядываясь туда, где, равнодушные к его сомнениям и терзаниям, весело носились из стороны в сторону юркие золотистые рыбки.

– Ты что делаешь? Хочешь искупаться? – Артем был тут как тут – бил по воде сломанной веткой, щурился в глубину. – Это не опасно?

Ган пожал плечами:

– Я рискну. Становится все жарче… Да и помыться хорошо бы.

– Я тоже пойду, – с облегчением отозвался Артем, явно радуясь, словно ему будет легче, если кто-то сожрет их обоих. – Можно же далеко от берега не отходить.

Но изжить страх перед незнакомым водоемом Артему оказалось не так-то просто – он заходил в воду осторожно, будто каждую секунду ожидая, что озеро проглотит его целиком.

– Как вода? – спросил Ган, стягивая рубаху через голову, и вопрос прозвучал странно буднично – как будто они были обычными ребятами, может, даже друзьями, решившими искупаться в жару недалеко от дома.

– Отличная. Теплая, как молоко.

Вода и вправду была чудесной. Все тело, кажется, стонало от благодарности. Ган прикрыл глаза – солнечные лучи играли на воде, слепя бликами, – и вспомнил: он совсем маленький, отец и мать все еще живы. Они нагрели воды и наполнили ею деревянную лохань, которая кажется ему, маленькому, бездонной. Отец поддерживает его, мать с улыбкой льет теплую воду ему на макушку. Прежняя мать, еще не разучившаяся улыбаться. Она улыбается, даже смеется, золотистый локон падает на лицо, льется вода, стелется запах трав, в комнате тепло, и отец подбрасывает в печку дров, а за окном воет метель – нестрашная, как из сказки.

Воспоминание пришло неожиданно – он редко вспоминал родителей, – и, чтобы избавиться от наваждения, он вбежал в воду разом, упал, подняв тучу брызг, и поплыл вперед широкими сильными гребками.

– Лучше не заплывай далеко! – крикнул Артем.

– Спасибо, но напомню: я уже в своем уме. – И все же он повернул назад, набрал побольше воздуха и нырнул.

Виски сдавило, но он оставался под водой, пока не почувствовал, что больше не может терпеть. Это выгнало из головы лишние мысли, и только тогда он вынырнул – чтобы увидеть перекошенное от ужаса лицо Артема.

– Тебя долго не было…

– Ну да. В этом и смысл, знаешь, ныряния. – Ган смягчился, заметив, что Артем дрожит… Хотя в последнее время Артем стал куда смелее – и Ган догадывался почему. – Да брось. Все в порядке.

Он подплыл к берегу, чтобы вымыть голову, а потом почувствовал на себе взгляд – там, где на боку, животе и груди вились, как будто в причудливой пляске, тонкие белые шрамы, непохожие на те, что украшали его подбородок и скулу. Со шрамами на лице, светлыми, почти неприметными, ему повезло – но вот те, что покрывали тело, были куда заметнее.

– Тебе не кажется, что так пристально кого-то разглядывать – невежливо?

Артем торопливо отвел глаза.

– Извини, – пробормотал он. – Я просто заметил… и смотрел на…

– Шрамы? – Ган, отфыркиваясь, вылил на голову еще воды из сложенных вместе ладоней. – Да, я так и подумал. Кая тоже их заметила. – Мелочно было сказать это, но Артем пропустил – или сделал вид, что пропустил, – его слова мимо ушей.

– Да, шрамы. – Артем попытался пригладить влажные волосы пятерней и погрузился в воду по самые уши. – Откуда они? Какая-то драка с нечистью?

– Можно и так сказать. – Гану вдруг захотелось выйти из воды. Поначалу такая теплая, она казалась теперь прохладной, да и день как будто помрачнел.

Он вышел из воды по камням, вытерся рубашкой, натянул штаны и пошлепал к костру босиком, неся перед собой сапоги. Подбросив веток в костер, он порылся в сумке Дайны и достал бутыль с крепким напитком, сделал большой глоток, который обжег горло.

– Отличная вещь. И согревает после купания. Будешь?

– Давай, – согласился Артем как-то неохотно.

– Надо будет постирать, пока мы рядом с озером. Выпьем чая? – предложил Ган, возвращая себе бутылку. – Здесь, в мешке, что-то вроде него… Пахнет отвратительно. Вообще больше похоже на грибы, чем на чай, не находишь? – Без предупреждения Ган бросил Артему тканевый мешочек.

Тот попытался поймать его, но упустил – содержимое мешочка рассыпалось по мху. К лучшему – пусть Артем займется чем-то полезным вместо того, чтобы задавать вопросы.

– Не уверен, что теперь это можно пить. Все перемешалось с оранжевым мхом.

– Да и ладно. – Ган махнул рукой. – Хуже точно не станет. Сгребешь? Я еще веток подкину.

Некоторое время оба молчали. Артем покорно сгреб чай обратно в мешочек. Ган подкинул дров костру – тот благодарно загудел, – поставил сапоги поближе к теплу и перебросил вперед длинные волосы, мокрые после купания.

И тут Артем снова заговорил:

– Так что все-таки случилось…

Ган нахмурился:

– Удивительно. Я вроде бы достаточно ясно дал понять, что не хочу говорить об этом. Разве нет?

– Пожалуй. – Уши Артема заалели. – Но я подумал…

– Что? – Ган приподнял бровь. – Что я жажду откровенничать с тобой? – Он сделал особый акцент на этом последнем слове.

Прежний Артем, должно быть, вспыхнул бы как сухая еловая ветка в костре, различив такие интонации в его голосе, – но нового, кажется, труднее было сбить с толку.

– А почему нет? – спросил он, не отводя взгляда от костра. – У всех есть свои секреты, но… теперь, когда мы здесь… разве это имеет такой большой смысл, как раньше?

Ган молча сделал еще глоток – и, отставив бутылку, осторожно закрепил котелок с озерной водой на треноге над огнем.

– Кае ты тоже не рассказал про них?

Он как будто специально нарывался – Ган глубоко вдохнул, стараясь успокоиться.

– Нам с ней было не до разговоров.

– Вот как. – Артем сосредоточенно разглядывал костер. – Забавно… Я думал, когда, ну… у тебя есть чувство к кому-то, ничего от него не скрываешь. Но с ней ты, выходит, тоже не был честен?

– Чего ты добиваешься, Артем? – прямо спросил Ган, делая еще один глоток из фляги. – Хочешь подраться? Не думаю.

– Я хотел поговорить, и все. – Артем отвернулся. Угроза Гана его явно не слишком напугала – и это раздражало не меньше расспросов. – Мне всю дорогу интересно… бываешь ли ты хоть с кем-то откровенным. Видимо, нет.

Ган помолчал – вдох-выдох.

– Некоторые тайны делают нас теми, кто мы есть. Откроешь их кому-то – изменишься. Потому что, может, тебя и делало тобой именно то, что ты никому и никогда об этом не рассказывал. – Кажется, питье из бутылки Дайны было крепче, чем он ожидал.

– И что ты сказал Кае про шрамы?

– Вот оно, да? – Ган швырнул ветку в костер. – Отдаю тебе должное: ты долго удерживался от того, чтобы заговорить о нас с ней. Ну, все хорошее когда-нибудь заканчивается.

Артем вдруг протянул к нему руку – Ган не сразу понял, что он хочет взять бутылку.

– Я думал, тебе тоже хочется поговорить о ней. – Артем сделал глоток, закашлялся. – В смысле… может, ты ее уже никогда не увидишь.

– Увижу.

– Ты не можешь знать это наверняка. – Артем упрямо тряхнул головой и вернул питье. – Я подумал, если поговорить о ней, может, нам обоим…

– Артем. Мне не нужны душеспасительные разговоры. Мне не нужно говорить о ней – тем более с тобой, – чтобы почувствовать себя лучше. Я и так чувствую себя отлично. Всегда. Чувствовать себя отлично – это, знаешь ли, навык. И у меня с ним все хорошо.

– Конечно, – пробормотал Артем с неожиданной яростью, – да, ты, ты и такие, как ты… У вас всегда все отлично.

– «Такие, как я»… Может, пояснишь? – Ган вдруг почувствовал, что начинает злиться – по-настоящему. Они были так близко к цели своего путешествия, и теперь проклятому мальчишке потребовалось заводить этот разговор – разговор, который мог привести только к ссоре.

– Да, такие, как ты. – Артем продолжал упорно смотреть в костер. – Уверенные. Сильные. Такие… у которых все всегда выходит с первого раза. Которые дерутся лучше всех и ныряют лучше всех, все делают лучше всех… У нас был один такой в общине, и я знаю. Наверняка у тебя тоже был кто-то, кто мог тебя поддержать. Конечно, ты ей понравился. Чего тут удивительного? Такие, как ты, все получают просто так. Тебе не говорили изо дня в день, что ты никчемный, что из тебя никогда ничего не выйдет, над тобой не издевались почем зря…

– Ты так заговорил после того, как Дайна сходила с тобой в лесок? – Это заставило Артема заткнуться, но Гану было мало – от гнева голова стала пустой и легкой. – Хочешь пооткровенничать? Давай. Рассказать о том, как легко мне все доставалось? Или о том, откуда эти шрамы? Знаешь, большая удача – всего одна история ответит сразу на два вопроса. Сэкономим время.

– Я… – Кажется, теперь Артем испугался, но Гана это не остановило. В Агано никто не посмел бы говорить с ним так, и уже давно он не чувствовал такой злости – освобождающей, пьянящей. Смешно – кто такой этот мальчишка, чтобы на него злиться? Но его слова – и воспоминания о Кае, о ее пальцах на его груди и боках и о том, как он ей не ответил, – все это вместе затронуло в нем что-то, что теперь он и сам не смог бы унять.

– Твоя взяла, братец. Спроси меня.

– Слушай, я…

– Я сказал, спроси. – Кажется, теперь он и вправду был готов врезать Артему – и тот это почувствовал. Нервно сглотнул, отодвинулся подальше:

– Ладно… Откуда у тебя эти шрамы?

Теперь Ган перевел взгляд на пламя.

– Север был братом моего отца. Сколько я себя помню, он был рядом. Отец погиб, когда мне было пять лет. Осталась мать, но после гибели отца она сломалась. Помню вечер, когда дядя пришел и рассказал о том, что случилось с отцом. Описал во всех подробностях. Север сказал тогда, что никогда не бросит семью брата. Что он всегда будет с нами рядом. Всегда. И он сдержал обещание.

Ган вспомнил, как его мать дрожала – ее пальцы стиснули руку так, что стало больно. Он видел это как будто со стороны. Плачущая женщина. Испуганный ребенок – он сам.

И мужчина, обещавший им защиту.

Ган слегка приподнял край рубахи и ткнул себя в бок.

– Этот – когда мне было девять. Этот – в десять. Этот – год спустя, после праздника летнего солнцестояния. Этот, выше, – когда мне было уже четырнадцать. Тогда я впервые попытался ударить в ответ… и поэтому у меня появился еще и вот этот. Могу продолжать, если хочешь. – Ган говорил нарочито равнодушно, но Артем поспешно ответил:

– Нет. Не надо. – Теперь он наконец смотрел на Гана. – Слушай… Мне… мне жаль. Зачем он это делал?

Стало холоднее, и небо пооранжевело – на озеро лег яркий рыжий отблеск. Ган поворошил угли в костре палкой и подбросил веток.

– Я тоже часто задавался этим вопросом, знаешь ли. Потому что бессчетное число раз после того, как он взял нас под защиту, я думал: лучше бы его не было рядом. Лучше бы он оставил нас в покое. Сам не помню, в какой момент начал думать: лучше бы он сдох.

Ган сделал глоток из бутылки – стало теплее – и передал бутыль Артему. Тот взял ее автоматически.

– Да… Я стал думать об этом часто – с тех пор, как мне исполнилось девять. Север был одержим идеей выживания. Он считал, что только самый сильный, самый хитрый и умный уцелеет. Считал, что ради собственного выживания можно пойти на все без малейших колебаний – даже если знаешь, что пострадает кто-то другой. И что завоевание власти – самый надежный путь к выживанию.

– Он… он хотел тебя этому научить?

Ган протянул пальцы к огню – стало горячо.

– Думаю, да. Учил меня с самого начала – с тех пор, как не стало отца. Мама рассказывала, что он и раньше пытался, но отец не позволял ему к нам приближаться. Но я этого не помню. Может, отец его боялся. Севера все боялись. Все группы, к которым мы прибивались, все, кто прибивался к нам. Те, кто знал его несколько дней или много лет, – все. В нем всегда было что-то… – Ган помедлил, подбирая нужное слово, – безумное. Неистовое. Сумасшедшее. У большинства людей, даже сейчас, есть внутри что-то… что их удерживает. От жестокости, насилия. Убийства. Воровства. Лжи. У каждого свой предел дозволенного – но какой-то есть. А у Севера его никогда не было.

Артем побледнел – и Ган продолжил, потому что, кажется, не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Слова, долгое время сдерживаемые, хлынули из него неудержимым потоком.

– Вначале он делал все это под видом заботы. Мать пыталась его останавливать, но он говорил, что это его долг как дяди, раз уж моего отца нет рядом. Он говорил, таким и должно быть мужское воспитание. Если не научить мальчика стоять за себя, он вырастет слабым – и тогда его точно ждет то же самое, что случилось с отцом. – Ган усмехнулся. – Для мамы это звучало убедительно, и она позволяла ему все больше и больше, потому что после смерти отца была такой… потерянной. До того, как все это случилось, она пела мне песни. Рассказывала сказки. Но потом… Когда я был совсем маленьким, он уже учил меня драться, свежевать дичь, задерживать дыхание под водой. Не бояться темноты. Не бояться боли. Не бояться холода, голода, грусти… – Ган запнулся – что-то внутри не давало ему рассказывать об этом подробнее. – Страх делает тебя слабым – страх стоит на пути выживания. Так он говорил. Он всегда брал меня с собой – на охоту или когда шел воевать, добывать припасы. Мама перестала пытаться меня защитить. – Ган помолчал, а потом вдруг сказал то, в чем до сих пор не признавался даже себе – потому что и думать об этом было больно. Но сейчас, говоря уже не с Артемом, а с ночью, костром, гладью озера, он почему-то почувствовал, что может сказать.

– Мне кажется, я стал ее пугать. Мне пришлось убить в первый раз, когда мне было десять. И, думаю, она об этом знала. Это странно, но… знаешь, меня все это увлекло. Не могу объяснить – до сих пор. Я ненавидел его, но… я бы не смог выдерживать все это, если бы не начал ему верить. Я был мальчишкой. А он был моим богом… Грозным богом. – Ган через силу усмехнулся. – Потом я узнал еще кое-что… про нее и Севера. Я даже не знаю, хотела ли она этого. Не знаю, зачем это было ему нужно.

Ган наклонился к костру, протянул пальцы к пламени – еще ближе.

– Он всегда называл ее слабой, жалкой. Говорил, что она обуза и что, если бы не я, он бы ее давно бросил. Одно время мы кочевали с повозками – и я каждую ночь боялся, что утром проснусь – а ее нет. Не мог спать. Мне кажется, иногда я не спал по неделе – следил за ним. Наверное, тогда я стал желать его смерти.

Где-то за озером тоскливо закричала птица.

– Он все равно приходил к ней… время от времени. Иногда мне кажется, что это было нужно ему, чтобы мучить – меня, ее, нас обоих. Она становилась слабее день ото дня и, даже если бы захотела, не могла бы ему отказать. Я должен был ее защитить…

– Ну, ты же был ребенком, – прошептал Артем, но Ган не обратил на него внимания.

– Должен был. В конце концов жизнь, которую мы вели, ее доконала. Она болела – я не знаю чем. Когда ей стало совсем плохо, мне хотелось только сидеть рядом с ней, никуда не уходить. Я даже на секунду боялся ее оставить, боялся, что вернусь и… Но Северу я все время был нужен – то на охоте, то еще где-то. Однажды я ослушался, сбежал к ней – он заставил меня целый день сидеть и вырезать по дереву: «NB, NB, NB…»

– Что это значит? – Кажется, Артему уже давно хотелось сквозь землю провалиться – но любопытство оказалось сильней. Неожиданно для себя Ган усмехнулся – и, взяв ветку, начертил буквы на песке.

– Сокращение от «Nota bene». Латынь. Значит: «Обрати внимание». Я не смел с ним спорить. И никто не смел. Ну, то есть все знали, что он меня бьет, но ведь многие родители бьют своих детей.

– Это не то же самое, так? – прошептал Артем.

Ган помедлил, а потом кивнул. Ему становилось легче – чем дальше он говорил. И в самом деле, какое значение все это имело теперь? Артем прав. Они оба даже не знают, сумеют ли вернуться.

– Да, он умел причинять боль. Но я знал, что он меня не покалечит. Каждый раз, когда он наказывал меня, он наказывал с умом. Если резал – потом всегда обрабатывал рану, делал перевязку. Следил, чтобы все хорошо заживало. Говорил, что шрамы – это летопись проступков. Считал, что они помогают запоминать.

Лицо Артема подозрительно позеленело.

– Так что у него были правила. Принципы. Он выполнял обещания. Его логика всегда была извращенной – но, если знать ее… можно было предсказать его следующий шаг. И в какой-то момент я стал его понимать. Наверное, тогда мама начала смотреть на меня так. Так, как будто я – продолжение его. Как будто я больше не имею к ней отношения. – Теперь слова лились стремительным потоком, принося облегчение, и Ган говорил все быстрее, повторяясь и пристально глядя в костер.

– Когда я вернулся в тот день, ее уже не стало. Тогда я впервые набросился на него. Он даже не стал меня наказывать – просто врезал один раз так, что в ушах зазвенело, и спросил: «Ну что, успокоился?» – Ган повел плечами, как будто отгоняя наваждение, – он почти слышал этот голос. – Да… Потом он сказал, что я должен быть благодарным. Что мне не стоило видеть того, что с ней было. И что он обо мне позаботился.

– И вы остались вдвоем, – прошептал Артем.

Ган кивнул.

– Да. Оказалось, что при ней он сдерживался. К тому же его характер портился. Он стал недоверчив, его юмор – а он всегда обладал довольно-таки извращенным чувством юмора – еще чернее. Он и раньше действовал жестоко, но со временем, казалось, контролировал себя все хуже. Мы осели на одном месте, у нас было все для того, чтобы наладить хорошую жизнь. Плодородная земля… Рядом с поселением – река. Много крепких домов еще со старых времен. Каменная кладка… Надежные стены… Река разветвлялась… – Ган поймал себя на том, что увлекается: воспоминания об Агано согрели его, как будто не было тех, других, воспоминаний. – Я лучше нарисую… Вот так. На два рукава. Вот. И здесь, и здесь были очень хорошие места для других поселений. У правого – старая мельница. Здесь – каменная церковь. Из нее получился бы отличный склад… Можно было создавать новую цивилизацию! Но дядя как будто не хотел этого замечать. К нам часто пытались прибиться новые люди, но он никому не доверял и принимал кого-то редко. Даже я уже не мог понять, по каким критериям он делал выбор. Его интересовало оружие, боевая мощь, он любил стравливать людей друг с другом – говорил, это делает их сильнее… Его вообще не волновало развитие. Хватает, чтобы пережить зиму, – и ладно. Так не могло продолжаться.

Ган поймал взгляд Артема и улыбнулся – и невеселой была эта улыбка.

– Ты уже понял, что произошло, Артем. Хотелось бы мне сказать, что это случилось по какой-то благородной, возвышенной причине. Например, из-за любви. Скажем, он бы пытался помешать мне быть с возлюбленной. Или – тоже драматично – пытался бы ее у меня увести. Но нет. Когда у меня появилась девушка, я все еще был… его. Она меня жалела, знаешь. – Ган неприятно усмехнулся. – Собственно, она была единственной, кто знал. Это вышло случайно. Наткнулась на нас в лесу, когда он меня резал. Все остальные считали, что я – его любимец. Считали, что я ему предан. Даже Тоша думал так до поры до времени. Но не она. Она знала, что я его ненавижу. Север знал, что она знает. Но он был не против нее – вот что странно. Когда он увидел нас вдвоем, я был готов драться с ним насмерть, если он… – Бутылка в руках задрожала – совсем чуть-чуть. Не стоило вспоминать Вету. Это было уже слишком. – Но он… обрадовался. Сказал, она мне подходит. Чтобы научиться терять. Он не воспринимал ее как угрозу. Считал, что я продолжу его слушаться.

– Но она… – Артем нервно сглотнул. – Это она сказала тебе… ну… сделать то, что ты сделал?

– Вета? – Ган усмехнулся. – Ну что ты, Арте.

Золотые волосы – у мамы были такие же. Огромные глаза – в них как будто плыли облака. И улыбка – улыбка ребенка. Ган прикрыл глаза и заставил ее исчезнуть – потому что, останься она с ним, он не сумел бы продолжать.

– Просто в какой-то момент я понял, что не могу больше это терпеть. Он издевался надо мной реже, чем в детстве, – знал, что я могу дать отпор, играл в игру «мы теперь на равных», но время от времени все равно срывался. Мне до смерти надоело наблюдать, как он гробит все то, что мы могли бы сделать. Как он отпугивает людей. Как разрушает все, что просто так попадает ему в руки. И я не мог больше позволять ему… Я делал все так, как он учил, и через какое-то время склонил на свою сторону многих – особенно молодых. С какого-то момента все его промахи были мне на руку. Об этом не говорили – но я знал, что многие хотели бы, чтобы я занял его место. Нужен был просто толчок. Все, что было у него под контролем, рухнуло бы как карточный домик. Он был слишком уверен в себе. И во мне. – Ган снова невесело улыбнулся. – Уверен, что хочешь услышать конец истории? Глупый вопрос. Конечно, хочешь. Все любят страшные сказки.

– Не надо, – поспешно сказал Артем. – Правда. Не надо. Я и так понял… И, ну… это твое дело. И… прости.

Он поспешно принял у Гана из рук бутыль, в которой оставалось теперь сильно меньше половины.

– Мне не нужны твои извинения, Артем. Раз ты спросил – тебе придется меня дослушать. Я мог бы попробовать подставить его… Заманить в ловушку. Не рисковать. Но я хотел убить его сам. Сделать это один. Хотел, чтобы ему было больно и страшно, чтобы он умолял меня о пощаде.

Пламя утихло, и Ган тоже заговорил тише, бессильно уронив руки на колени.

– То, что между нами случилось, не назовешь боем чести, о котором менестрели славного Аганского княжества могли бы сложить высокие песни. Мы с ним были вдвоем. Я спровоцировал его, а с тех пор, как я стал взрослым, он никогда не наказывал меня при посторонних. Место было безлюдное. За несколько недель до этого я начал распускать слухи о том, что Север и я ведем переговоры с группой чужаков, которые хотят к нам присоединиться.

Ган вдруг заметил, что руки у Артема дрожат. Что ж, он всегда был хорошим рассказчиком.

– Не кори себя. Рано или поздно для любой истории наступает момент, когда она должна быть рассказана… И тогда остановить ее на середине уже невозможно. – Ган снова протянул руки к огню, обжигая пальцы. – Он чуть меня не убил. Он всегда был очень, очень силен… И даже то, что я бросился на него со спины, – и то, что он не был готов, не дало мне большого преимущества. Мы были на втором этаже дома – развалюхи в лесу. Если бы пол не прогнил… думаю, это я мог остаться там, а не он. Но мне было уже плевать. Я хотел, чтобы его не было. Хотел никогда больше его не видеть. Хотел освободиться.

Его голос изменился – стал каким-то хриплым, и глаза защипало – должно быть, от жара костра.

– Он хорошо учил меня. Он был сильным – но и я тоже. Умел сражаться – но и я тоже. Он был ранен – и я тоже. В какой-то момент я ударил его ножом в лицо – наискосок, и кровь залила ему глаза. Он потерял равновесие… А потом не выдержали доски пола, и он провалился вниз. Думаю, он что-то сломал. Некоторое время я слышал, как он стонет – сначала громко. Он звал меня. Меня. Потом все тише и тише. И звуки стали такие… как будто что-то булькало у него внутри. Это было ужасно. То есть… я, конечно, убивал и до этого. Врагов. В бою. Тогда я знал, что иначе нельзя. Но… так… это было со мной впервые. Я просто сидел там, перевязывал раны, смотрел в окно, пока все не стихло. Только тогда я решился заглянуть в пролом. Он был там, почти целиком выбрался из-под обломков. Он был весь в крови… Нога и рука вывернуты… И он не дышал. Я точно видел: он не дышал. Конечно, мне нужно было проверить. – Этого он до сих пор не мог себе простить. – Я должен был спуститься. Всадить в него нож. Но… не стал. Он успел хорошо меня потрепать… Я потерял много крови и боялся, что, если спущусь вниз, наверх уже не выберусь. Выход на первом этаже был завален. Я провел там почти всю ночь. За окном выли лесные псы, и мне было так… так плохо от того, что его больше нет. От того, что я убил его. Я не могу это объяснить. Не могу этого понять… до сих пор. Как не могу объяснить – и не могу понять, – зачем он делал со мной то, что делал. Когда наступил рассвет, я снова посмотрел на него. Он не шевелился. Он был мертв. Я был в этом уверен – и не стал спускаться.

Они оба молчали – ничто не нарушало тишину, кроме потрескивания костра и плеска воды.

– Вот так. Я вернулся домой. Рассказал, как все было. О том, как Север спровоцировал чужаков недоверием – и они напали на нас. Все поверили… А некоторые сделали вид, что поверили. Вета вот не усомнилась. Она слишком любила меня, чтобы по-настоящему хорошо знать. К тому же ей повезло… Она видела не так много жестокости. А Тоша сразу понял. Я знаю. Я послал группу, чтобы забрать его тело, – но они его не нашли. Сказали, в доме были следы нечисти, и я решил, что его сожрали лесные псы. Меня подлатали… и началась моя игра. Я ответил на твой вопрос, Артем. Надеюсь, ты доволен.

Артем молчал.

– Не говори ничего, – посоветовал Ган. – Я вот доволен. Мне стало… легче. Хотя по мне, может, и не скажешь.

– Прости, – вдруг выпалил Артем. – Правда… То, что я сказал… Я чувствую себя ужасно.

– Прекрасно. Так и должно быть. – Но почему-то Ган вдруг почувствовал, что больше не злится. – Князь вознаградил тебя своим доверием. Гордись. Теперь ты знаешь мой секрет – ведь мы с тобой все равно что мертвецы… для мира, для которого все это может иметь хоть какое-то значение. Не будь мы здесь – не думаю, что ты удостоился бы этой чести…

– А Кае ты, значит, не сказал.

– И ты ничего не расскажешь – если такая возможность вообще представится. Вся эта грязь ее не касается. Не касается и не коснется – никогда не коснется, пока я жив.

– Я не думаю, что она бы так это восприняла, – сказал Артем, снова отводя взгляд. Утешал его? Смешно. – Ты был ребенком. Ты ничего не мог сделать… И он… он поступал с тобой ужасно. Любой бы захотел… ну… сделать это.

«Но не любой бы сделал».

– К тому же, – продолжил Артем торопливо, – ведь он не умер. Он же жив.

Ган кивнул:

– Верно. Но я ведь хотел сделать это. И был абсолютно уверен, все эти годы, что мне удалось. И если придется… я должен буду довести дело до конца. Должен буду убить его – потому что теперь, когда мы оба знаем, мы не оставим друг друга в покое. Он не отступит… И он – сумасшедший. Поверь. Пока он жив – я и те, кто рядом со мной, в опасности. Я этого не допущу.

– Людям сейчас часто приходится убивать друг друга, – пробормотал Артем.

Убивал ли он сам человека? Точно нет. Такие вещи Ган чувствовал безошибочно.

– Конечно. И мне приходилось, как всем. Но одно дело – убить в бою, защищая свою жизнь… Планировать убийство собственного дяди – совсем другое.

– Ты сказал, тебе было плохо.

– Верно. До первого же решения, принятого мной в качестве князя. – Ган пожал плечами. – Я чувствовал себя свободным при одном воспоминании о том, что его больше нет, хотя… Мне никогда не доставляло радости думать о том, как… вспоминать все это. И все же… иногда мне это снится. И когда я просыпаюсь, я… улыбаюсь. Я всегда улыбаюсь, Артем. Но еще меня трясет.

Он отхлебнул из бутылки, и на этот раз Артем тоже хлебнул – честно и много.

– Обстановка стала какой-то угнетающей. – Необъяснимо, но Ган вдруг почувствовал, что веселеет – то ли от питья, то ли от эйфорической легкости после рассказа. – Предлагаю ее разбавить. К тому же было бы честно с твоей стороны отплатить мне откровенностью за откровенность. Что произошло между тобой и Дайной? Какой она была? Тебе понравилось?

Артем поперхнулся, закашлялся, и Ган рассмеялся. Значит, он был прав.

Ожидаемо.

– Понятно. Что ж, поздравляю. Продолжай в том же духе. Тебе это поможет.

– Да что ты говоришь, – прохрипел Артем, когда к нему вернулось дыхание.

Он не смотрел Гану в глаза. Было видно, что меньше всего на свете ему хотелось обсуждать эту тему с князем – и в то же время его терзало желание поговорить об этом хоть с кем-нибудь.

– Абсолютно точно, – кивнул Ган.

Это был идеальный момент для того, чтобы отомстить Артему, заставить его почувствовать себя глупо или неловко, но почему-то делать этого не хотелось. Ган вспомнил, как несколько лет после гибели Веты верил в то, что никогда не сможет никого полюбить. С какого-то момента он стал считать, что это и необязательно. Девушки влюблялись в него, а ему нравились – больше или меньше. А потом он встретил Каю.

Артем тоже, должно быть, думал, что никогда не полюбит никого, кроме нее. Но однажды это должно измениться.

– Ты ведь почувствовал себя по-другому? Увереннее. Сильнее.

– Не знаю, – пробормотал Артем. – Я не уверен, что она… что мы, ну…

– Что ты влюблен в нее? Это ничего. Поначалу это только мешает. Зато потом, когда встретишь кого-то особенного, все это тебе пригодится.

– Для тебя Кая – такая… особенная? Это ты хочешь сказать?

На Артема было жалко смотреть, но Ган кивнул:

– Да. Кая особенная.

– Если так, – уши Артема алели, – если тебе так нравится Кая, то почему в Красном городе Саша была уверена, что вы с ней… вместе или вроде того?

Ган шумно выдохнул – он не ожидал, что Артем спросит об этом. Вспоминать о Саше оказалось неприятно.

– Не слишком ли много откровений с моей стороны, м-м? Да, у Саши были основания так подумать. Мне не стоило давать ей эти основания, но… – Ган помедлил. – Я знал, что давно нравлюсь ей. Мне вроде как не хотелось ее обижать…

– Не хотелось обижать, – повторил Артем и поморщился. – Звучит ужасно. И Кая…

– Слушай, ее там не было, – буркнул Ган. – И я не мог знать наверняка, что мы с ней вообще встретимся. Такое случается… между людьми. Это не всегда значит, что их ждет любовь до гроба. Я думал, Саша в курсе. Но, очевидно, я ошибался. Увы.

– Даже я с самого начала видел, что для нее это важно, – прошептал Артем, глядя на угли. – Даже когда она только рассказала нам про тебя.

– Да брось, Арте. Она была ребенком, когда познакомилась со мной. Просто ребенком. Детская влюбленность – это не серьезно. И рано или поздно она проходит.

– И ты ей в этом так помог, – сказал Артем – зло, гораздо злее, чем если бы речь шла только о Саше.

– Саша уже не ребенок, – резко ответил Ган. – Как и все мы. Ни у кого из нас не было роскоши подольше задержаться в безоблачном детстве. Она приняла решение – и могла подумать о последствиях.

– Ты тоже.

– Справедливо. Возможно, я подумал недостаточно хорошо. – Ган вздохнул. Он перестал злиться так же быстро, как начал. – И если придется иметь дело с последствиями – я буду. Это я тебе могу сказать точно. А если Кая узнает о том, что случилось, от тебя – и ты будешь иметь дело с последствиями. Это тоже точно.

– Не собираюсь я ни о чем рассказывать.

– Вот и отлично.

Они помолчали.

– Ган. – Артем заговорил снова, когда Ган начал расстилать у костра подстилку. – Ты сказал, что начал игру… Что ты имел в виду? Чему именно учил тебя Север?

Ган хмыкнул:

– Надеешься, что я открою тебе секрет успеха? Похвально. Извини, это так не работает. Учиться нужно долго – и самостоятельно. Игра – дело сложное. Но, думаю, у тебя есть потенциал.

– Правда?

Вот, значит, кем он был. Просто маленьким мальчиком, искавшим одобрения – чьего угодно. Неудивительно, что он так легко угодил в сети Сандра.

Гану вдруг стало его жаль – парадоксально и неудержимо.

– Да брось, Артем. Я видел тебя в Красном городе. Тебе понравилась власть, не так ли? Но ты уже успел понять, что для того, чтобы получить власть, всегда приходится перестать быть самим собой. Сперва немного – маленькая жертва, только чтобы тебе позволили начать игру. Потом – все больше и больше. Чтобы люди тебе верили, чтобы они на тебя рассчитывали, чтобы делали на тебя ставку.

– А что, зная тебя таким, какой ты есть, люди не…

– Конечно, нет. – Ган качнул котелок закопченной палкой, которой они мешали угли в костре. – Внутри все мы примерно одинаковые. Одинокие, нерешительные, слабые. Мы нуждаемся в любви и поддержке, хотим славы и признания, мечтаем избавиться от призраков прошлого. Все. Ты, я… Наверное, даже Сандр. Может, даже Тень, м-м? Интересно, что бы он порассказал о себе, если бы захотел. Может, там, у нас, ночами он грезил о доме… Как думаешь?

– Может быть.

– Но кто захочет доверить свою жизнь кому-то, кто так похож на него самого? Нет, Арте, так игра не работает. Ты должен разрастись…

– Ты имел в виду «вырасти»?

– Я имел в виду то, что я сказал. Разрастись, стать больше себя самого. Ты должен придумать того, кем хочешь быть, разжечь огонь. Стать сильным, смелым, идти вперед без сомнений и страха, брать то, что тебе нравится, не сомневаться ни в чем, шутить, когда тебе страшно, и смеяться, когда больно… И вот тогда – только тогда – они пойдут за тобой. Если, конечно, будешь играть убедительно. Их успокоит сама мысль о том, что кто-то может быть настолько отличающимся от них самих. А ты не раз подведешь их. Но и тогда будешь продолжать играть – или всему конец.

Ган замер, хмурясь, глядя на огонь, – немного варева из котелка пролилось на ветки, и в воздух, мешаясь с легким серебристым дымком, повалил вязкий темно-зеленый туман, который стлался по земле как змея.

– Ты правда думаешь, что только так все и может работать?

Ган рассмеялся:

– Думаю? Братец, я знаю, что только так все и может работать. Я видел это не раз. Видел, как заканчивают те, кто пытается получить власть – но не готов ради этого чем-то жертвовать. Видел, как заканчивают те, кто не может держать себя в руках и расклеивается при первой же неудаче. Малоприятное зрелище – и то и другое, скажу я тебе.

– Верю. – Туман не рассеивался, все продолжал плавать, покачиваясь, как верный пес у их ног. – Значит, думаешь, все притворяются?

– Все или почти все. – Ган пожал плечами. – К некоторым маска прирастает слишком крепко. – Маска. Тусклый блеск глаз. Он так и не увидел, что под ней. Возможно, к лучшему. – Такое тоже бывает. Они перестают быть собой – иногда они даже перестают быть людьми. Обычно у них все хорошо получается… Вот только не хотелось бы мне стать одним из них. И тебе не советую.

– Ну, тут у нас обоих вряд ли будет возможность проверить, на что мы способны… – пробормотал Артем, и Ган приподнял брови:

– Почему же? Арте, Арте… Честное слово, тебе надо что-то делать со своим настроем. Нельзя смотреть на все в таком унылом свете, если не хочешь, чтобы твоя жизнь стала сплошным кошмаром. Учись видеть не препятствия, а возможности, которые за ними стоят. И на этой жизнеутверждающей мысли предлагаю ложиться спать. Нужны силы.

Артем кивнул, а потом, поколебавшись, протянул Гану руку:

– Мир?

– Не о чем говорить, – но он все равно пожал протянутую руку.

Артем уснул почти сразу – а вот темные узоры под веками Гана еще долго крутились, когда он лег, и не желали приходить в равновесие.

Когда он наконец уснул, ему приснилась Кая – благословенный сон, сон-подарок: она улыбалась ему, манила к себе, но все никак не давалась в руки, ускользала… А потом явилась красно-синяя маска – и он проснулся в холодном поту и понял, что проспал куда дольше, чем хотел, а Дайна все еще не вернулась.

* * * *

– Ждать больше нельзя.

Он и сам собирался сказать это, но Артем его опередил. Вид у него был хуже некуда – его трясло как при горячке, на лбу выступили крупные капли пота, волосы стояли дыбом.

– Дай потрогаю лоб. – Ган потянулся ко лбу Артема и тут же отдернул руку. – Плохо. У тебя температура, надо ее чем-то сбить. Эти ночные пьяницы, или как вы их там называете?.. У тебя осталось немного? Или, может, нарвать…

– Нет… – Артем смотрел куда-то сквозь него. Его изуродованная кисть то и дело конвульсивно подергивалась, словно под кожей поселилось кусачее насекомое. Ган вспомнил, как нагревалась или зудела татуировка Тофф на его руке.

– Что «нет»? Предпочитаешь умереть здесь от лихорадки?

– Нет, это не поможет. Что-то происходит прямо сейчас. Надо пойти и выяснить…

– Дайна просила…

– Ган, это уже неважно. Скорее всего… Дайна в беде.

Помедлив, Ган кивнул.

– Ладно. Забросай костер, я соберу вещи.

Быстро и молча они собрали самое необходимое, а остальное затолкали за камень неподалеку от кострища.

– Вернемся за этим после, – сказал Ган, но почему-то подумал: «Нет, не вернемся».

«Это ты, Тофф?»

Она молчала.

Артем рвался вперед с целеустремленностью перелетной птицы. Гану приходилось прибавлять шагу, чтобы поспевать за ним, а ведь обычно это Артем его догонял.

Небо потемнело, хотя до заката было еще далеко. В воздухе запахло грозой. Не было слышно звуков леса – умолкли птицы, не копошились в грудах гниющих листьев звери и насекомые. Замерли даже ветви деревьев – несмотря на прохладный ветерок.

– Как-то тихо, – пробормотал Ган.

Эта тишина нервировала. Обычно он был только рад, когда что Артем, что Тофф помалкивали, но сейчас ему захотелось услышать кого-то из них.

– Лес молчит, – отозвался Артем как будто целую вечность спустя. – Все молчит… Но, похоже, мы близко.

Его покалеченная кисть отплясывала у бедра, билась, дергалась, как подстреленная птица.

– Тебе плохо?

– Ему плохо, – сказал Артем, с явным трудом сглатывая. – Аждая плохо. Дайне тоже плохо.

Даже теперь, когда что-то страшное висело в воздухе, поверхность озера Карок рябили темные волны. Плеску волн отвечали крики редких водоплавающих птиц – они будто каждый раз стыдились своей шумности и выжидали некоторое время, прежде чем закричать опять.

Озеро было большим. Дальний берег терялся вдали, за нечеткой линией горизонта. Полоска песчаного пляжа, вымытая водами озера добела, волнилась, как масло из-под ножа. Тут и там чернели прибрежные валуны, замаранные птичьим пометом, и у одного из валунов Ган увидел Тень и Дайну.

Тень лежал, распластанный на песке, как огромное водяное чудовище, выброшенное на берег. Его бока, топорщащиеся перьями и чешуей, тяжело и редко вздымались. Тьма над клыкастой мордой, из которой на белый песок вытекло немного черной крови, клубилась, но как-то неуверенно.

Дайна лежала рядом. Ее ноги, безвольно раскинутые в стороны, были как-то неестественно согнуты в коленях. Левая рука пропахала глубокую борозду в песке. Правой не было – рукав зеленой рубахи, пустой как шкурка от яблока, пропитался кровью. Огромная темная лужа растеклась по песку совсем недавно, судя по тому, что кровь не успела свернуться. Побледневшее лицо Дайны сливалось с белым песком, поэтому вначале Гану показалось, что никакого лица нет вовсе – только расширенные от шока и боли глаза под облаком волос.

– Дайна! – Артем бросился вперед прежде, чем Ган успел его остановить, упал перед ней на колени – совсем рядом с одной из длинных когтистых лап. Он повернулся к Гану:

– Скорее, нужно что-то сделать.

Словно откликаясь, Тень вздрогнул и издал слабый рев.

– Она умирает, – мягко произнес Ган, касаясь плеча Артема и не выпуская Тень из виду. – Рана серьезная.

– Дай свой ремень, – сказал Артем упрямо, шмыгнув носом и не глядя Гану в глаза. – Скорее. Пожалуйста.

Ган послушно отдал ему ремень, хороший, крепкий, который достался ему еще в городе Тофф, – теперь он мгновенно пропитался кровью. Руки не было по локоть – сустав, судя по всему, уцелел. С этим можно было бы жить – не потеряй Дайна столько крови. И все же Ган помог Артему туго затянуть жгут. На губах Дайны вздулся и лопнул пузырь, глаза слепо таращились куда-то, вылезая из орбит, рот был распахнут, но из него не доносилось ни звука.

Кровь потекла медленнее и постепенно перестала течь совсем. Она была повсюду – у них на руках, на песке вокруг.

– Кровь остановилась, – сказал Артем и в первый раз поглядел Гану в лицо – с ужасом и надеждой. – Все будет хорошо? А?

– Я не знаю, Артем, – как можно мягче сказал Ган. Но он знал.

Будто очнувшись ото сна, Тень вздрогнул, взрывая песок лапами, и снова глухо взревел. Совсем рядом с его мордой на песок села крупная озерная птица.

– Аждая, – Артем повернулся к Тени, – ты можешь ей помочь?

Ган дернул его за рукав.

– Отойди от него, Артем, – сказал он негромко. – Ты что, не видишь? Это он с ней сделал.

– Нет, – прошептал Артем, не отводя взгляда от Тени, Дайны, крови на песке. – Нет, не может быть…

Дайна вдруг громко всхлипнула, застонала – ее тело дернулось, выгнулось дугой. С трудом она повернула голову, посмотрела на то, что случилось с рукой… Ган видел: она хочет кричать, но не может. Жрица перевела взгляд на своего бога, медленно облизнула сухие губы.

– Аж… Аж…

Смотреть на это было невыносимо. Ган сделал шаг вперед и подхватил ее под плечи – девушка застонала, запрокинула голову. Золотистые глаза побелели.

– Что ты делаешь?

– Отнесу ее подальше… от него. Пусть все случится не здесь.

Он чувствовал: так будет правильнее, чище, но Артем покачал головой:

– Пожалуйста… подожди.

Артема все еще била крупная дрожь, руки тряслись, но теперь он смотрел на Тень – туда, где над пастью клубилась тьма, и в его взгляде Ган вдруг увидел странное спокойствие – словно в темноте Артем увидел ответ… А потом его глаза закатились так, что стало видно белки, и он вдруг мягко осел на песок – осторожно, как будто не потерял сознание, а медленно опустился сам.

– Да вы шутите, – пробормотал Ган, но Дайну не выпустил.

Продолжая держать Тень в поле зрения, он оттащил ее подальше по песку – на нем оставалась кровавая дорожка – и вернулся за Артемом.

Тень больше не ревел и не двигался – даже бока перестали ходить ходуном, и Ган решился подойти близко, коснулся плеча Артема… И в этот миг хвост Тени вдруг ожил, хлыстом ударил по песку, поднимая облако пыли, а сразу вслед за тем и сам Тень вырос, поднялся одним могучим рывком, как змея, разевая огромную зубастую пасть, топорща воротник черных жестких перьев.

На этот раз его рев не был тихим – от него содрогнулась земля, и целая туча озерных птиц с тревожными криками поднялась над водой и полетела, панически хлопая крыльями, в сторону леса.

Ган достал кинжал.

– Где ты теперь, чтоб тебя! – пробормотал он. – Теперь, когда ты нужна мне!

Он сделал шаг в сторону Тени, кольца чьего тела темным облаком вились над Артемом, казавшимся крохотной фигуркой на песке. Рукоять кинжала как будто раскалилась добела, и он с трудом удержал его в руке.

«Ты не смеешь поднять руку на бога».

– Вот ты где… Бог он или нет, мне как-то плевать, – прохрипел Ган, чувствуя, как жесткая рука сжимает и выкручивает внутренности. – Я не отсюда. Мне плевать на ваши законы. – Он сделал всего один шаг к Тени, и ноги налились свинцом. – Отпусти меня.

«Ты мой. Мои законы – это и твои законы. Не забывай об этом, дитя».

В следующий миг он забыл, что собирался ответить богине, потому что Артем, все еще без сознания, вдруг оторвался от песка, будто наполнившись летучим легким воздухом, – и полетел вверх, выше, выше – прямо к зубастой, широко разинутой пасти.

– Нет! – крикнул Ган. – Нет! Отстань от него!

Прежде чем Тофф успела помешать ему, Ган бросил в Тень кинжал – но тот бессильно нырнул в песок, не преодолев и половины пути.

– Артем! Арте! Очнись!

Лицо Артема казалось безмятежным, словно он мирно спал.

А потом Тень притянул его к себе – совсем близко, и Ган ждал, что на песок хлынут новые потоки крови… Но этого не случилось.

От морды Тени отделилось что-то вроде облака – темного, плотного, но полного крохотных серебристых вспышек, похожих на молнии. Это облако дрожало, мерцало, клубилось и вспыхивало… и приближалось к Артему.

Ган закричал от гнева и бессилия, рванулся изо всех сил – бесполезно. Ему оставалось только смотреть.

Облако дернулось, как будто ожило, – от него отделился длинный тонкий щуп, который приближался к Артему, дрожа и поводя дымчатым рыльцем из стороны в сторону, словно принюхиваясь.

Дайна тихо застонала у него за спиной, и Ган поразился тому, что она еще жива. Он не мог облегчить ее страдания – богиня не давала ему сделать ни шагу.

– Отпусти меня. Я помогу ей.

Тофф молчала.

Наконец мягко и неумолимо, как медицинский инструмент в уверенных руках, щуп скользнул к лицу Артема – проник в ноздри, уши, рот, окутал неплотно прикрытые веками глаза. Серебристые молнии плясали в темноте, сталкиваясь и переплетаясь, а потом тоже устремились к Артему – внутрь Артема.

– Что происходит? Что он делает? Ответь, ты… Что с ним будет?

«То, что должно. Он принадлежит Аждая».

Тень сотрясался от конвульсий – как будто вместе с туманом из его пасти выплывало все его жуткое темное нутро, как будто весь он выворачивался наизнанку. Небо, и без того потемневшее, стало теперь чернее ночи – облако разрослось, заполнило собою, кажется, весь мир, вращаясь вокруг эпицентра – лица Артема, бледного, опрокинутого.

Озерные птицы, спрятавшиеся в лесу, закричали разом, пронзительно, высоко, – казалось, кричит весь лес. Черное облако завихрилось, закрутилось в маленький смерч, увлекающий за собой берег, воды озера, лес, кричащих птиц, кровь на песке, стонущую окровавленную Дайну. Среди этого безумия оставался невозмутимым и безмятежным только Артем – белый, как свет, парящий в нескольких метрах над землей.

А потом смерч ринулся, метнулся в одну точку – ударил в Артема со всей силы, и Ган ждал, что того сомнет, скомкает, как от удара об стену, но ничего не случилось – смерч, сужающийся к концу, вслед за щупом устремился в Артема.

Гану казалось, все это длится бесконечно, но, когда на небе снова появилось вечернее солнце, он понял, что прошло всего несколько минут, не больше.

Артем продолжал парить над песком, слегка покачиваясь, как на невидимых качелях, – а Тень падал на землю, медленно, долго, как будто воздух под ним густел. Песок принял его беззвучно – странно маленького, легкого, опустевшего, похожего на сброшенную змеиную кожу. Тьма больше не клубилась над его пастью – на ее месте Ган увидел три огромные пустые глазницы. Зубы обнажились, как будто Тень умер давным-давно. Безжизненные лапы конвульсивно изогнулись, хвост застыл на песке, похожий на старый корабельный канат.

Бог был мертв.

Ган почувствовал, что снова может идти. Невидимая сила отпустила его. Он оглянулся – Дайна лежала на песке неподвижно, покалеченная рука была повернута под странным углом, но кровь больше не шла.

Артем все еще парил над землей на расстоянии пары метров: он медленно снижался и выглядел безмятежно – мерно поднималась и опускалась грудь.

Ган отвернулся от него и подошел к Дайне – что бы ни случилось с Артемом, ей помощь явно нужнее. Опустился перед ней на колени, пощупал пульс левой руки, отбросил со лба пропитавшуюся ледяным потом прядь. Кожа Дайны была липкой и холодной, зрачки расширены – она дрожала, из горла вырывались хрипы. Удивительно, что она вообще до сих пор была жива, – обычно при таких кровопотерях люди умирали быстрее. Ган бросил взгляд туда, где лежали рядом брошенная Артемом сумка и его кинжал. Он колебался – и все же взял сумку, вытащил бутыль с водой, отвинтил крышку и прижал бутыль к губам Дайны.

– Попей, – сказал он, стараясь говорить тихо и лас ково, – тебе станет легче. Надо восполнить кровопотерю. Все будет хорошо. Ну же. – Конечно, он лгал. Ничего уже не могло быть для нее хорошо, и все же он не мог заставить себя взять кинжал. И дело было не в Тофф.

– Аждая… – Она закашлялась. Вода стекала у нее по щеке.

– Да, Аждая, – пробормотал Ган. – Именно. Полежи спокойно. Смотри, какое красивое небо. Закат. – Он крепко сжал ее ледяные пальцы. – Помощь уже близко. Я посмотрю, как там твое чу… твой бог.

Ган решил не говорить Дайне, что ее бог умер, – последнее милосердие, которое он мог оказать.

Поднявшись, он машинально стряхнул песок с колен, прежде чем пойти туда, где, все еще без сознания, опустился на землю Артем. Ган потряс его за плечо:

– Артем! Проснись, давай, приходи в себя. Проснись! Артем!

Он звал и тряс, и уже почти потерял надежду, когда Артем наконец приоткрыл глаза.

– Кая, – прошептал он, и Ган не выдержал, хмыкнул:

– Вот это вряд ли. Подъем, давай же.

Ресницы Артема снова затрепетали, а потом вдруг широко распахнулись; зрачки расширились, и он уставился на Гана, неожиданно крепко вцепился в край куртки.

– Где… Дайна? Где она?

– Она там. – Он не смог решить, что лучше сказать: «она в порядке» или правду.

– Помоги мне дойти до нее. Пожалуйста, скорее…

Ган не стал спорить – помог Артему подняться и поддерживал его, пока, шатаясь, как в пьяном танце, они шли, загребая песок, туда, где лежала жрица Аждая.

Ей стало хуже. Она уже не хрипела – только тряслась крупной дрожью. Ее лицо заливал пот, и, может, она дрожала от холода.

– У тебя больше прав решать, чем у меня, – сказал тихо Ган. – Если думаешь, что так будет правильнее… я могу ей помочь.

Артем не слушал его. Он неотрывно глядел на Дайну, и его лицо, и без того бледное, теперь казалось зеленоватым, как нежная весенняя трава. Он судорожно вдохнул воздух, горло рефлекторно дернулось, как будто его вот-вот стошнит… А потом Артем упал на колени – его лицо оказалось прямо над лицом Дайны – и открыл рот, точно в безмолвном крике.

Тьма хлынула из него тонкой, но сильной струей, в которой от страшных серебряных молний остались только блики. Тьма влилась в приоткрытые губы Дайны – и она глубоко вздохнула, принимая ее в себя, а потом задышала ровно. На ее побелевшие щеки медленно возвращался румянец. Ган бросил взгляд на руку и не слишком удивился, увидев, что рана зарубцевалась. Он не удивился бы, даже окажись рука на месте, – но руки не было до локтя, и с этим, видимо, ничего не могло поделать даже черное облако.

Артем закашлялся, и пара темных хлопьев сорвались с его губ и лениво поплыли в сторону озера, похожие на клочья пепла.

– Мне очень плохо, – пробормотал он, и Ган нервно усмехнулся:

– Да ладно? Не может быть. Давай я помогу дойти до воды. Тебе надо умыться, полегчает.

Артем послушно заковылял рядом, глядя на руки, перемазанные кровью.

– Она в порядке?

– Думаю, теперь да, – кивнул Ган.

То, что только что случилось на его глазах, не имело никаких рациональных объяснений, но на этой стороне многое невозможно было объяснить.

Артем долго смывал с рук кровь, тер лицо, мочил волосы, пока наконец с него не сошла мертвенная бледность.

– Идем. Тебе надо выпить. И, возможно, что-то съесть.

– Думаю, да, – пробормотал Артем.

Он обернулся через плечо, и Ган проследил за его взглядом. Мертвый Аждая лежал на песке, похожий на черный остов корабля, выброшенного на берег. Казалось, за эти несколько минут он еще сильнее высох, потемнел и даже немного уменьшился в размерах.

– Аждая умер, – прошептал Артем.

Казалось, он пытается смириться с этой новой мыслью.

– Да уж, неожиданный поворот событий. Что с то бой случилось? Эта… чернота. Что это было?

Артем помотал головой:

– Я не помню… Мне стало плохо, а потом, когда я очнулся… я просто чувствовал, что могу помочь Дайне. Как будто во мне осталось что-то, что вот-вот уйдет, и нельзя дать этому пропасть просто так. – Артем говорил медленно, с трудом подбирая слова.

– И ты не помнишь, как он… вливал это в тебя? И как ты летал, тоже не помнишь?

Артем покачал головой.

– Нет, ничего… – Он немного подумал. – То есть, кажется, я чувствовал, что тело стало легким, как будто сквозь сон… Но на этом все.

Они подошли к Тени. У самого Гана труп чудовища не вызывал никаких чувств, кроме отвращения. Он еще немного усох – как будто разлагался и гнил на глазах. Но, тщательно принюхавшись, Ган различил только легкий запах гари.

Артем опустился перед Тенью на колени, протянул руку – ту, что без пальца, – и коснулся морды без отвращения или страха. С его губ сорвались слова – неразборчивые и непонятные.

– Аждая а-хет. Хорин до-горат.

– Что?

– Я не знаю, – растерянно отозвался Артем. – Они сами пришли.

Словно откликаясь на его прикосновение, тело Тени вздрогнуло и принялось стремительно уменьшаться. Оно уменьшалось и уменьшалось, пока не стало размером с высокого человека. Истончившиеся конечности были теперь похожи на птичьи лапы, а хвост – на змею.

– Что за черт, – пробормотал Ган, и Артем пожал плечами:

– Я не знаю… В любом случае теперь нам будет проще его похоронить.

– Серьезно? – усмехнулся Ган. – Вот чем мы будем теперь заниматься? Хоронить нечисть?

Он ожидал, что Артем разозлится или начнет убеждать его, но тот меланхолично покачал головой:

– А что еще нам делать? Дайна пока не может идти дальше. Да и куда нам идти?

– В смысле, «куда нам идти»? Туда же, куда шли. Камень у нас. Боги ждут. Пойдем без Тени, и все.

Артем покачал головой:

– Ты же знаешь, что сказала Тофф. Их было пятеро – и должно быть пятеро. Они рассчитывали, что Аждая вернется. А теперь… Что, если без него ничего не сработает?

– Ну, раз может не сработать, нам, конечно, не стоит никуда идти. Остаемся тут, отличное местечко, наверняка очень рыбное, – язвительно отозвался Ган.

Но что, если Артем прав и все было напрасно? Что, если они действительно были близки к тому, чтобы спасти оба мира, – а теперь эта возможность потеряна?

– Я не…

– Заткнись, Арте. – Это имя он произнес особенно язвительно. – Я не знаю, что у тебя там в голове повернулось и куда, но я не намерен сидеть тут и лить над этой черной ящерицей слезы. Раз они нашли кого-то, чтобы заменить одного бога, найдут и еще кого-то на замену этому. Ты сам упоминал двух претендентов. Вот запасной и пригодится. Не думаю, что летать и жрать людей такая уж сложная для местных задача. К тому же ты, может, забыл, но наша главная цель – вернуться домой. Они все еще могут помочь нам, если мы найдем способ…

– Они же боги. Как мы…

Ган махнул рукой:

– Всегда можно найти способ. Артем, приди наконец в себя. Ты забыл, что сказала Дайна? Тофф больше нас не защищает – мы должны были перейти под защиту Тени, а Тень мертв. Надо двигаться. Нельзя здесь оставаться.

Артем моргнул.

– Да… Конечно, ты прав. – Но он говорил как-то вяло, как будто силился испугаться и не мог. – Надо уходить. Но все-таки…

– Мы должны его похоронить. – Дайна стояла у них за спиной. Очень бледная, пошатывающаяся, но решительная. Левой рукой она распутала жгут на правой руке и бросила его себе под ноги. – Аждая должен покоиться в почете и славе. Песни тысяч и тысяч… Пламя и…

– Сумасшедший дом. – Ган почувствовал как никогда сильное искушение забрать у мальчишки камень и бросить Артема и Дайну вместе с их мистическими озарениями, странными идеями и местными традициями. – Ты серьезно хочешь потратить на это время? После того, что он с тобой сделал?

Дайна вскинула голову, улыбнулась высокомерно.

– Ты об этом? – Она приподняла покалеченную руку. – Я буду до конца своих дней гордиться, что попыталась… Он сделал? Я сама предложила ему свою плоть и отдала бы все, если бы это могло его спасти. Увы… Он был уже слишком слаб. Раны, которые ему нанесли… – Ее брови страдальчески надломились, и она вдруг беззвучно заплакала. – Кто мог ранить его так? Кто погубил моего бога? Только обретя его, потерять… Это ужасно… Ужасно!

Артем подошел к ней, неловко приобнял:

– Не плачь.

– Черт с вами обоими. – Ган вдруг почувствовал, что устал, как будто не спал тысячу лет. Он прислушался к себе – Тофф молчала. Она молчала с момента гибели Тени, несмотря на то что ситуация была критической. В целом он был бы только рад, покинь она его голову раз и навсегда, – но сейчас совет бы пригодился. – Хорошо. Можешь идти? Вот и отлично. Отдохни и наберись сил. Мы закопаем его здесь, на берегу. На песни времени нет. Ты это понимаешь?

Дайна молча кивнула.

– Ну, слава богу, – сказал Ган и осекся: сейчас это прозвучало так себе. – Тогда достань из сумок воду и отвар. Пей больше жидкости. Что бы это ни было за чудо… ты потеряла много крови. Это надо исправлять. Идти придется долго. Сколько там до долины? День?

– Больше, – сказал Артем, по-прежнему державший Дайну за плечи. – У нас же больше нет холей.

– Тем более. Вы оба сейчас ни на что не годитесь, Хи с нами нет. Поэтому единственное, что разумно, – передвигаться как можно быстрее. Может, успеем дойти до долины.

Прежде, чем он их найдет.

Артем помог Дайне сесть на песок. Судя по побледневшему лицу, силы покинули ее окончательно. Ган вовсе не был уверен, что она сумеет продолжить путь.

Но делать было нечего. Они с Артемом принялись копать прямо в песке, руками и найденными неподалеку от леса кусками твердой и плотной коры – сухой песок поддавался легко, но так же легко осыпался в яму, поэтому времени на то, чтобы выкопать могилу, ушло больше, чем Ган надеялся.

Дайна, выпившая столько отвара и воды, сколько смогла, сидела неподалеку, заплаканная и растрепанная. Слезы прочертили по ее щекам грязные дорожки, нос покраснел и припух, белоснежные волосы слиплись и спутались. Пустой рукав лежал рядом с ней на песке, пропитанный кровью, но она, казалось, вообще не думала о том, что лишилась руки, что теперь ей придется жить с этим до конца дней. Она плакала не по себе, а по черному чудищу, которое Ган с Артемом опустили в песчаную яму, взявшись за лапы с двух сторон.

Ган собирался сразу же забросать его песком, но Дайна подошла к краю ямы.

– Здесь ляжет в прах Аждая, великий бог, – дрожащим голосом произнесла она. – Теперь его сила дарована иным землям. Нам, осиротевшим детям, остается только оплакивать его… Вечно. – Она запнулась, и на миг Гану показалось, что она разрыдается, как это часто делают на похоронах женщины.

Но вместо этого Дайна запела. Она пела без слов, тянула то одну, то другую ноту, чисто, громко. Ее голос вибрировал, изгибался, летел, и озерные птицы отвечали с воды, где их становилось все больше. Они подплывали ближе, вытягивали шеи, словно хотели лучше видеть необыкновенные похороны и понимали, кого именно закапывают на берегу озера Карок.

Ган хотел сказать ей, чтобы она прекратила петь или хотя бы пела тише, – но не мог, как будто Тофф снова заковала его невидимыми цепями… Но он чувствовал: на этот раз Тофф ни при чем. Дело было в пении, в жалобных криках птиц, в темнеющем небе этого странного мира, провожавшего своего странного бога в последний путь. Совершалось нечто важное, таинственное и печальное. Он не смел мешать.

Песня звучала, пока они забрасывали могилу. Потом Дайна, обессиленная, опустилась на колени перед холмиком и коснулась его лбом, испачкав лицо песком.

– Пусть иные земли даруют тебе таких же преданных детей, – прошептала она и наконец затихла.

– Отлично, – пробормотал Ган, с трудом сбрасывая липкие сети оцепенения. – Теперь-то мы можем наконец… – Земля под их ногами взорвалась фонтаном; мощный удар воздуха разбросал их в разные стороны. Дайна завизжала от боли.

Ган тут же вскочил, выхватил из-за пояса кинжал.

«Я прошу позволения!»

Тофф молчала.

Сандр шел со стороны леса. Он был одет в одежды из темной кожи и перьев, красного бархата и серебристого меха. Темные волосы лежали над бледным лицом, прижатые обручем, похожим на тот, что носил когда-то Ган. Плащ струился за Сандром по песку, как змеиный хвост. Он пришел один – хотя Ган был уверен, что вот-вот увидит идущее за ним войско; таким уверенным и неумолимым был его шаг.

– Саандор! – закричала Дайна, силясь подняться с песка. – Он здесь! Здесь! – Она будто обезумела.

Ган взмахнул кинжалом, сделал шаг к Сандру. Желудок сжался, и Ган собрал в кулак всю волю, что у него была. Теперь оставалось надеяться на то, что, так же как во время охоты на мелких зверьков, он сумеет продержаться достаточно долго без «позволения».

– Красный плащ, серьезно? – выкрикнул он, потому что от молчания Сандра ему стало не по себе. Сила, что недавно взметнула песок под их ногами, шла от Сандра тугими невидимыми волнами. Ничего подобного в Красном городе Ган не чувствовал – но вспомнил, как в лаборатории молнии сверкали под руками императора. Какой бы силой он ни владел, здесь она окрепла, разрослась и теперь тянула щупальца к Артему, скорчившемуся на песке; кажется, его хорошо приложило об валун.

– Не подходи! – Кинжал вряд ли казался Сандру опасным.

Если бы Гану удалось добраться до другого оружия, лежавшего у их сумок на песке! Что вообще может помочь против магических молний?

Придется это выяснить.

«Я прошу, мать твою, позволения!»

И вдруг она ответила – как будто ругательство усилило молитву.

«Тебе его не одолеть».

– Спасибо за поддержку.

Сандр на миг замедлил шаг, цепко впился взглядом в его лицо, а потом посмотрел на Дайну и Артема за его плечом.

– Отойди, – наконец сказал он, и голос его прозвучал точно так же, как в Красном городе. Немного устало – как будто его владельцу меньше всех хотелось видеть то, что произойдет дальше.

«Я даю тебе позволение, дитя. Но тебе не убить Саандора. Задержи его. Задержи, сколько сможешь».

– Мы с тобой квиты, – сказал Сандр негромко. – Отдай Артема и камень мне – и можешь идти.

«Он знает, что я помогаю тебе».

– Иди к…

Глаза Сандра сверкнули гневом.

– Значит, Красный город ничему тебя не научил. Все так же любишь лезть в чужие дела.

Сандр атаковал без предупреждения – в руке блеснула сталь. Метнулся вперед – быстро, как дикий зверь. Человек не мог бы двигаться с такой скоростью.

«Вперед».

Ган сделал вдох и позволил Тофф вести его в бою.

Сандр двигался легко, и на его лице сохранялось выражение усталой скуки. Он нанес всего один быстрый точный удар – кинжал упал на песок, а правая рука загудела от боли.

Ему не удалось увернуться – несмотря на помощь Тофф. Следующая такая атака может стать для него последней.

Ган метнулся вбок и успел заметить краем глаза, что под длинными белыми пальцами Сандра пляшут, как змейки, лиловые искры. Князь попытался ударить, помешать Сандру воспользоваться колдовством.

Это было как будто бороться с каменной статуей – он врезался в невидимую стену, а за ней улыбался Сандр.

Дайна пыталась оттащить Артема в сторону оставшейся рукой. Ее лицо было перекошено ужасом. Лучше бы она додумалась бросить ему что-то полезное, но она, кажется, ничего не соображала от недавно пережитого. Упорно тянула Артема к воде, как будто там Сандру было их не достать.

«Вода».

– Огонь! – проревел он, уворачиваясь от снопа искр. – Мы что, в ассоциации играем?

На этот раз ему хватило скорости благодаря Тофф. Ган знал: обычный он не сумел бы двигаться так быстро.

Любого другого противника Тофф помогла бы ему одолеть за минуту… Быстрее, чем за минуту.

Но не Сандра. Что-то в нем изменилось. В Красном городе он не имел и десятой доли этой дикой энергии, силы, с которой было не тягаться… Как будто родные земли подарили ему возможности, превышающие прежние в десятки раз.

«Идите в воду. Не дай ему пойти за вами».

Ган бросил быстрый взгляд назад. От Дайны и Артема его отделяло несколько метров. Дайна продолжала упорно волочить Артема, который все еще был без сознания, но теперь куда-то в сторону, вдоль берега. Кажется, только охватившая ее животная паника объясняла, почему Дайна вообще до сих пор не выпустила Артема.

Как объяснить ей про воду так, чтобы не услышал Сандр?

Тот метнул еще каскад искр – одна из них обожгла руку болью, и Ган заорал:

– В воду! – потому что на то, чтобы придумывать что-то более изящное, у него не оставалось ни сил, ни времени. Он чувствовал – от следующего залпа искр не увернуться.

Зрачки Сандра расширились, и он бросился вперед, за пределы собственного невидимого щита. Ган был к этому готов и метнулся вбок. Сандр сделал пару лишних шагов по инерции – совсем чуть-чуть.

Этого оказалось достаточно. Ган услышал плеск. Дайне удалось втащить Артема в воду, и ее лицо было уже не белым – серым.

Сандр взревел, и тогда Ган побежал. Они двигались одинаково быстро, но князь был ближе к воде и первым коснулся ее, упал в воды озера Карок всем телом – и сразу же полетел вниз, в бездонную глубину.

Рядом с ним в очень прозрачной воде парили Дайна и Артем. Пузырьки у их губ, сверкающие как спинки рыб, закручивались от скорости. Ган не чувствовал влажности, как будто был не в воде, а падал с обрыва в яму. Даже ветер свистел в ушах.

Он дышал легко и ровно, хотя уже успел разомкнуть губы, а воздух в легких давно должен был кончиться.

«Вы в безопасности».

Глаза Дайны, мелькнувшей слева, были широко распахнуты от ужаса. Она Тофф не слышала. Белые волосы нимбом парили над головой, похожие на речные водоросли.

Артем был ближе, и Ган наудачу сделал пару сильных гребков, чтобы сократить расстояние между ними. Ничего не вышло. Законы физики не действовали там, где они оказались.

Артем так и не пришел в себя, но, судя по пузырькам воздуха у губ, был жив, хотя его лицо в зеленоватой воде смотрелось жутковато.

Их падение-полет напомнило Гану об Алисе в Стране чудес. Он бы не удивился, завидев где-то сбоку банки с джемом или пролетающего мимо кролика с зажатыми в лапе часами.

Ган прикрыл глаза. Страшно ему не было, хотя голос Тофф в голове умолк. Виски сдавило, как в детстве, когда Север держал его голову под водой, выбивая из него страх. Тогда ему быстро переставало хватать воздуха, и никакие мысленные уговоры не помогали – он жадно хватал ртом воздух, захлебывался, дергался изо всех сил, пока не темнело в глазах, и приходил в себя, только когда Север вытаскивал его на поверхность.

И вот теперь он был под водой – совершенно спокоен. Дядя был бы доволен.

В висках стучало, голова раскалывалась. Ган сделал глубокий вдох, но голова болела все сильнее. Ее словно сжимали железные обручи. Руку обожгло, и Ган коснулся татуировки – кожа рядом с ней покраснела.

«Что происходит? Где мы?»

Богиня Тофф молчала. Возможно, была занята более важными делами. Или же туда, где они летели, не доходил даже ее голос.

Радовало одно – Сандр за ними не последовал. Видимо, проход, открытый богиней Тофф, закрылся сразу после того, как они трое им воспользовались.

Становилось светлее. В темной воде появились трепещущие белые пятна, похожие на проталины на снегу. Обычно так выглядели солнечные лучи из воды снизу – если смотреть на них перед тем, как вынырнуть.

Они как будто поднимались на поверхность озера, хотя все это время двигались вниз.

Это не поддавалось никакой логике, но он не успел подумать об этом. Все вокруг – пузырьки, рыбки, безмолвно хлопающая ртом Дайна, Артем с плотно сомкнутыми глазами – превратилось в размытое пятно… А потом свет впереди стал ярким, оранжевым, как полуденное солнце, и Ган вынырнул на поверхность.

Вслед за ним, отплевываясь и фыркая, жадно хватая ртом воздух, из воды выпрыгнула Дайна. Вода снова стала обычной водой, и они оба промокли до нитки. Мир лишь на мгновение замер, прежде чем перевернуться вверх тормашками. Они были в озере, вода была у них под ногами, а над головой снова оказалось небо. Но если над озером Карок с появлением Сандра начали сгущаться тучи, то здесь солнце светило ярко. Ган сощурился, ища взглядом Артема. Тот вынырнул рядом с ним, все еще без сознания, и Ган ухватил его за шиворот, чтобы не дать захлебнуться.

– Где мы? – Он повернулся к Дайне.

Она кренилась набок, с трудом загребая ногами воду.

– Мы в долине! – В голосе Дайны звучали недоверие и благоговение одновременно. – Как… Мы в долине Литта!

Не отпуская Артема, Ган завороженно разглядывал место, где они очутились.

Это озеро сильно отличалось от Карок. Тонкие белые лучи, идущие откуда-то снизу, пронизывали ярко-синюю воду и серебристый туман, стелющийся над поверхностью. Вода была теплой, будто кто-то нагрел ее для купания. Ган посмотрел вниз: песчаное дно без клубков водорослей и камней. Первым порывом было быстрее покинуть незнакомый водоем, но при взгляде на это дно Ган успокоился. Если здесь и водится нечисть, заметить ее можно будет издалека.

У их ног сновали туда-сюда любопытные рыбки: лиловые, золотистые, алые. Таких ярких Ган никогда не видел.

Берег был покрыт таким же золотистым песком, и в нем тут и там виднелись разноцветные прозрачные кристаллы, сияющие в лучах солнца так, что слепило глаза. Кристаллы росли целыми гроздьями, и кое-где их груды достигали высоты в пару человеческих ростов.

Кроме кристаллов на берегу стояли статуи, вырубленные из белого камня. Статуй были десятки. Издалека было не разглядеть деталей, но Ган успел заметить изваяния лесных псов и навок, Болотных хозяев и крылатых оленей, крохотных речных человечков и ламий… Были здесь и статуи людей – исполинских мужчины и женщины, длинноволосых, диковатых с виду.

За статуями и кристаллами начиналась отвесная белая скала. Вся ее поверхность была испещрена письменами и вырезанными изображениями. Гану показалось, что некоторые из изображений движутся, стоит ему отвести от них взгляд.

Этими узорчатыми скалами-стенами было окружено все озеро, из которого они вынырнули. Ган задрал голову, пытаясь прикинуть, как им выбраться, и увидел широкий уступ, похожий на ложу в старинном театре, возвышающийся метрах в шести над ними. На уступе стояли полукругом пять невысоких колонн-постаментов. Они были пусты.

– Прекрасно, – пробормотал Ган. – И что мы должны делать?

– Не знаю. Я тут никогда не была. – Дайна зачарованно ощупывала взглядом статуи, кристаллы, берег, узоры и письма на скалах.

Видимо, на время она забыла о том, что похоронила своего бога, а вместе с ним – смысл жизни… Который, впрочем, и до того казался Гану сомнительным.

– Немногие удостаиваются чести…

– Понятно, да, – не очень вежливо перебил он. – А эти, которые удостаивались, рассказывали потом, как отсюда выбраться?

Она не успела ответить. По стенам прошла плавная волна – как будто подул ветер. Узоры и изображения, вырезанные на скалах, ожили. Зазмеились вереницы незнакомых Гану букв, изображения задвигались.

Пространство над выступом начало рябить и расплываться, будто кто-то плеснул на него окрашенной водой. Сильнее всего сгущался воздух над тремя из пяти колонн.

Тофф явилась первой – и заняла место в центре. Свечение под длинной косой, когтистые руки-лапы, хрустальный звон, запах цветов…

Но она была больше, чем в видении. Тогда их с Ганом лица были вровень. Теперь Тофф казалась выше него раза в три. Тофф молчала – и на уступе, и у Гана в сознании. Контуры ее тела все еще оставались нечеткими.

По правую руку от нее появилось существо, напомнившее Гану сказочного дракона. Зеленая чешуя, гибкий хвост, широкий размах крыльев гигантской летучей мыши, цепкие золотые глаза и быстрый змеиный язык, напоминавший струйку пламени. Существо сидело на могучих задних лапах с крепкими черными когтями, а передние заканчивались кистями человеческих рук, унизанными перстнями. В центре груди, покрытой золотом чешуи, Ган с изумлением – и отвращением – увидел лицо ламии с яркими алыми губами и глазами в обрамлении темных густых ресниц. Лицо спало – глаза были закрыты, и грудная клетка существа медленно поднималась и опускалась.

Воздух по левую руку от Тофф густел дольше всего – и в конце концов сформировал нечто похожее на гигантский шар теплого оранжевого света, в глубине которого дрожала алая крохотная фигурка с четырьмя конечностями и коротким толстым хвостом. Лицо или морду существа Ган никак не мог разглядеть – оно слишком быстро двигалось в своей теплой световой сфере, как будто против собственной воли запертое в ней.

Трое богов становились все плотнее, ярче, осязаемее, и Ган кивнул Дайне:

– Давай. Надо выйти из воды.

Она молча ухватила Артема с другой стороны, и вместе с Ганом они выволокли его на песок.

Боги оставались безучастными и неподвижными. Ган предположил, что физически они находятся в другом месте – и теперь им нужно время, чтобы полностью перенестись в долину. Существовали ли вообще у богов какие-то единые физические воплощения или они перемещались между проекциями, свободно существуя в десятках мест одновременно? Судя по тому, что сейчас их появление требовало времени, долина Литта была особенным местом… Или присутствия нужно было больше обычного. От мыслей голова шла кругом – Ган решил отбросить их до поры до времени.

Дайна упала на колени рядом с Артемом, прикоснулась уцелевшей рукой к его шее, проверяя пульс. Ган чувствовал, что и сам с удовольствием опустился бы на песок. Все тело после стычки с Сандром гудело от напряжения – но он устоял на ногах, увидев, что на берегу они не одни.

От скал к ним медленно и величественно шла молодая женщина, одетая в белое струящееся платье. Темные волосы свободно лежали на плечах, а на шее сверкал золотой ошейник. От ошейника по берегу ползла за женщиной, как крохотная песчаная змейка, тонкая цепочка. Она вела к черному зеву пещеры – Ган так и не понял, как мог сразу не заметить ее в скале левее выступа с пятью колоннами. Женщина явилась оттуда.

Она подошла ближе, и Ган увидел, что ее глаза – ярко-зеленые, как ряска на озере, а кожа рук и лица испещрена рисунками – тонкими растительными узорами. Взгляд женщины был спокойным, и только по нему можно было понять, что на самом деле она стара, как скала за ее спиной.

Ган сделал шаг вперед, закрывая собой и Дайну, и Артема.

Провидица улыбнулась:

– Здесь тебе незачем их защищать. Все, кто приходит сюда, в безопасности, аганский князь.

То, что она знала, кто он, Гана не удивило. Кажется, он привык к здешним чудесам.

– Благодарю за информацию, леди. В целом звучит убедительно… Разве что цепь немного портит впечатление, но, полагаю, у вас все под контролем.

– Я – часть долины Литта. Цепь – это тоже я… Как и пещера. Как и песок у вас под ногами.

– Постараюсь ступать помягче, – пробормотал Ган. – Вы можете помочь… Арте?

Провидица подошла к Артему, опустилась на одно колено. Дайна смотрела на нее снизу вверх с надеждой и страхом. Провидица мягко взяла Артема за плечо, перевернула, отбросила с лица мокрую прядь.

Ган не забывал посматривать вверх. Боги оставались недвижимы.

– Аждая продолжил борьбу, начатую в иных землях, здесь и потерпел поражение. Он не придет, – тихо сказала Провидица Литта, и Ган увидел, как прозрачная сверкающая слезинка сбегает по ее безупречной щеке и падает на песок. На всякий случай Ган кивнул:

– Да.

– Аждая мертв, – сказала Дайна. Она с трудом сдерживала рыдания. – Мы предали его земле… совершили последний обряд… Мы… – Ее лицо сморщилось, и тогда Провидица коснулась ее трясущегося затылка кончиками пальцев:

– Спи.

Лицо Дайны мгновенно разгладилось. Она скользнула на песок и осталась лежать, выбросив вперед покалеченную руку. Рука Гана легла на пояс – ища и не находя оружие.

– Что вы сделали?

Провидица улыбнулась:

– Жрица Аждая устала и измучена. Ее преданность будет вознаграждена… Для начала – отдыхом. Он ей необходим.

Приглядевшись, Ган увидел, что Дайна действительно спит и во сне выражение ее лица спокойно как никогда. Золотистый песок зашевелился и наполз на Дайну, укрыв ее, как одеялом. Белые волосы разметались над головой.

– Вы можете вернуть ей руку?

Провидица покачала головой:

– Рану, что нанес бог, никому исцелить не под силу.

Она снова склонилась над Артемом.

– Просыпайся, – прошептала она. – Ты достиг своей цели.

Некоторое время ничего не менялось, но потом Артем медленно открыл глаза. Сначала он непонимающе глядел на Провидицу, потом перевел взгляд на Гана, спящую Дайну, богов на уступе.

– Долина Литта. – Он не спрашивал. – Дайна в порядке? Ган… Что случилось с Сандром?

– Все хорошо, – сказала Провидица. – Жрица спит. Саандору сюда не попасть. Тофф, Верфетуйе и Ремистру нужно время, чтобы побеседовать. Но они знают, что вы здесь, и приветствуют вас… Следуйте за мной. Мы еще вернемся.

Звеня цепью, она пошла обратно к пещере, явно не сомневаясь, что Ган и Артем последуют за ней.

– Ты как? Тебя хорошо приложило об валун. Не тошнит? Голова не кружится?

Артем потер затылок:

– Нет… Только болит.

– Ты помнишь, как вылечил Дайну?

Артем неуверенно кивнул:

– Вроде да.

– И как появился Сандр? – Новый кивок. – Мы сбежали от него. Боги… Тофф перенесла нас сюда. Ты вырубился. Ударился об валун. Мы попали сюда через озеро…

Артем кивнул:

– Да. Они объединили усилия, чтобы перенести нас через пространство, но не пустить Сандра. Это сильная магия – то, что здесь называется магией… В одиночку Тофф не смогла бы это сделать.

– Откуда ты знаешь?

Артем растерянно уставился на Гана:

– Я не знаю.

Провидица отошла уже на десяток метров, и они пошли за ней, оставив Дайну на берегу.

– С ней все будет хорошо, – сказал Артем, как будто успокаивая самого себя, потому что Ган его ни о чем не спрашивал.

Они дошли до проема пещеры всего за пару минут. Время и пространство здесь, в долине Литта, судя по всему, вели себя как им угодно.

Пещера дохнула на них прохладой – и встретила мягким светом темно-зеленых лишайников и лиловых грибов на стенах. Тут и там по ним сбегали, как торопливые крохотные зверьки, струйки влаги.

Ган и Артем спустились по широким каменным ступеням навстречу голубой прохладе подземного источника. От воды исходило неяркое нежное сияние. В нем смешивались друг с другом мерцание лишайников и грибов, отраженное в воде, и ее собственное свечение. На дне гонялись друг за другом гибкие темные угри или водные змеи – точнее было не разглядеть.

В центре источника, на темном гладком камне, лежал осколок ярко-алого камня.

Провидица вошла в воду, и белый подол платья облепил ее ноги. Ган последовал было за ней, но Артем вцепился ему в рукав:

– Не надо… – Выражение лица делало слова убедительнее, и Ган остановился.

Провидица тихо шептала что-то себе под нос, и угри ластились к ее ногам, как кошки. По поверхности воды прошла нежная рябь, и пол под ногами содрогнулся, как от слабого землетрясения. Ган дернулся в сторону выхода – но Провидица выглядела спокойной, и он остался.

Она подошла к темному камню и взяла алый осколок в руки – благоговейно, как живое.

– Арте, – тихо позвала она, – таким именем ты нарек себя сам, а значит – это твое истинное имя. Войди в воду. И дай мне Гинн. Пришло время ему снова стать собой.

Артем послушно ступил в воду. Угри прыснули к нему, ткнулись в ноги, и на какой-то миг Гану показалось, что они собираются атаковать, но те, потолкавшись у его ног, приняли решение – и отступили.

Артем зашел по колено и двинулся к Провидице. Лицо его сделалось отрешенным – голова, судя по всему, больше не болела.

Он открыл карман и достал красный камень. Часть из города Тени, часть из хранилища Дали в Северном городе и та часть, что принадлежала Сандру, теперь должны были встретиться с четвертой частью, все эти годы прождавшей в подземном гроте долины Литта.

Провидица протянула руку, и Артем без колебаний отдал ей камень. Теперь они оба стояли боком к Гану, и он видел, как Провидица что-то шепчет перед тем, как сложить Гинн воедино. Под ее руками засиял неяркий алый свет – части камня соединились.

– Гинн снова един, – выдохнула Провидица, и цепь на ее шее радостно звякнула. – Камень богов снова в долине Литта.

– Вот так просто? – пробормотал Ган. – Как-то подозрительно.

Провидица с улыбкой повернулась к нему:

– Великие вещи порой совершаются с поразительной простотой.

– Прекрасно. Тогда, может, теперь, когда мы принесли камень, вы так же просто поможете нам вернуться домой?

По лицу Провидицы пробежала легкая тень:

– Увы, князь, с этим все может оказаться не так просто.

– Я не могу уйти, не так ли? – спросил Артем, все это время сосредоточенно глядевший на алый камень, который Провидица осторожно вернула на черный постамент.

– Верно, не можешь. Пока что. Ты вобрал в себя то, что принадлежит нашему миру. И это необходимо вернуть.

Плечом к плечу они вышли из воды. Артем поднял глаза на Гана – и тут же отвел взгляд:

– Может быть… вы отпустите его? А потом, когда я смогу…

– Брось свою ерунду, братец, – сказал Ган, уже ненавидя себя за эти слова, – мы вернемся вместе. Так что не надо этих трагических речей.

Земля под ними дрогнула.

– Боги готовы вас принять, – сказала Провидица. – Следуйте за мной.

Ган бросил прощальный взгляд на Гинн. Что-то в нем притягивало – то ли волны тепла, как будто струящиеся над водой, то ли неяркий блеск неровных граней. Здесь, на своем месте, камень выглядел так, словно в его глубине алым язычком пламени плясали все тайны мира – или даже нескольких миров.

Поднимаясь на поверхность, Ган ругал себя за вырвавшиеся слова. Дело было не только в том, что он боялся вернуться к Кае без Артема.

Нет, друзьями они не были. Но после взаимных откровений он чувствовал какую-то связь – и ее нельзя было так просто отбросить.

Они доверились друг другу – к тому же спасали друг другу жизнь столько раз, что Ган сбился со счета.

Он не мог просто уйти, бросить Артема здесь совсем одного, даже если бы ему даровали такую возможность. И ненавидел себя за это – потому что ничего другого ему не хотелось бы больше.

– Зря ты не попросил ее отпустить тебя, – пробормотал Артем, замедляя шаг. – Я не знаю, могла бы она, но если все боги вместе, может…

– Артем, – сказал Ган с чувством, – заткнись.

Тот послушался – и вместе они вышли, ведомые сквозь тьму звяканьем цепи Провидицы и белизной ее платья, навстречу золоту песка и солнечного света.