Ему опять было плохо – то знобило, то бросало в жар. Он подстрелил крупную птицу, но никак не мог найти, куда она упала. Вдвойне обидно в лесу огней, любезно подсвечивающем каждый затемненный уголок.

К тому же он потерял стрелу – да и убитой понапрасну птицы было жаль. Ему нужно было мясо, чтобы быстрее окрепнуть после бесконечного кошмара, в котором он очутился после того, как прошел сквозь прореху.

Для него все случилось слишком быстро. Казалось, совсем недавно он стоял на коленях в подземной лаборатории Сандра, захлебывался собственной кровью… и старался улыбаться – потому что Кая смотрела, потому что Кая была напугана. Улыбаться получалось из рук вон плохо – потому что она не выдержала, закричала, кажется, даже заплакала.

Сейчас он бы дорого дал за то, чтобы вернуться туда, – он слишком мало сопротивлялся.

Надо было биться, рваться, грызть зубами, если понадобится, – и плевать на направленное на него оружие.

Может быть, очутись он рядом с ней раньше, он не оказался бы здесь, беспомощным, ничего не понимающим. Его место было там, дома, рядом со своими людьми – посреди хаоса, в котором он чувствовал себя как рыба в воде.

Он вспоминал, с каким чудовищным хрустом уда рился об обитую железом стену Тоша. Жив ли он? Вспоминал маску Севера, его горящие безумием глаза. Он мог причинить Кае вред. Или защитить ее – от него можно было ожидать чего угодно.

Кая, Тоша, Саша – все, кто был ему дорог, все, за кого он отвечал, – остались там, посреди сумасшествия, которое не могло не воцариться в Красном городе после исчезновения Сандра, и он не знал даже, сумели ли они уцелеть.

Это сводило его с ума. Наверное, если бы ради того, чтобы вернуться туда сейчас, сию же секунду, надо было убить кого-то или отхватить собственную руку, он бы сделал и то и другое, не колеблясь ни секунды.

Вместо этого он стоял посреди леса, сияющего на него листьями, словно тысячей насмешливых злобных глаз, и не мог найти им же подстреленную птицу.

Желудок болезненно сжался, но он удержал тошноту. Татуировку на руке кололо будто сотней крохотных игл, руку сводило от кончиков пальцев до локтя.

Косые лучи солнышка, оттиснутого на коже, смеялись над ним, как и этот проклятый лес, как чужое небо с незнакомыми созвездиями. Если бы он мог, он бы снял собственную кожу, как перчатку, лишь бы избавиться от него… Но он подозревал, что даже тогда он не сумел бы до конца избавиться от нее.

«Дитя мое. Смири свой гнев. Покорись мне. Я сумею тебе помочь».

– Иди к дьяволу, – сказал Ган вслух, и ему стало немного легче.

– Привет. – Он обернулся. За спиной у него стоял Артем, и Ган невольно порадовался, что есть на что отвлечься.

В том, что из всех людей здесь очутились именно они двое, что именно Артем не бросил его, а спас, была злая ирония – наверное, Ган бы посмеялся над этим, если бы мог. Насколько проще ему было бы, окажись здесь Тоша, – вместе они бы уже давно искали и наверняка нашли выход. О том, что было бы, окажись здесь она, Ган старался не думать – хотелось заплакать или убить кого-нибудь.

– Привет. Ускользнул от наших тюремщиц?

Артем вспыхнул:

– Они не очень-то за мной и следят.

– Еще как следят, поверь мне. Причем обе. На меня им плевать – а вот ты зачем-то нужен. Камень при тебе?

– Да.

– Отлично. Но что-то мне подсказывает, что нужен ты им не только из-за камня.

Артем поморщился:

– Поэтому лучше, чтобы они продолжали считать нас братьями? Ты решил, если они подумают, что ты мне никто, то…

– А ты догадлив, братец. Кстати, раз уж пришел, может, поможешь искать? Я подстрелил птицу, не могу найти.

Артем пошел рядом с ним, рассеянно заглядывая под кусты, на тонких ветках которых дрожали, как язычки свечей, пляшущие на ветру листья.

– Ты сказал, Дайне не стоит доверять. Почему?

Ган пожал плечами:

– Она чего-то недоговаривает.

– Откуда ты…

– Просто знаю, и все. – Он слишком часто имел дело с лжецами – и слишком часто лгал сам, чтобы не понять.

– О чем хотя бы? – Артем отогнул ветку ближайшего куста и отпрянул, нервно сглотнул. – Вот птица. Я нашел. Она мертва, – зачем-то добавил он.

– Прекрасно, так и планировалось. – Ган шагнул вперед, наклонился и поднял добычу.

Необыкновенные перья – лиловые, желтые, нежно-голубые, пушистые, легкие, как морская пена, – изломанно торчали во все стороны. Маленькая голова бессильно свесилась на бок – словно вот-вот оторвется, круглые глазки затянула прозрачная пленка смерти. Гану вдруг стало ее жаль – непривычно было убивать ради еды что-то настолько красивое. Серенькие утки или куропатки не вызывали у него таких эмоций – как и любая охота вообще. Он никогда не убивал детенышей и кормящих самок, если этого не требовала необходимость, – в остальном относился к охоте точно так же, как к любой бытовой обязанности, – просто более приятной, чем многие другие.

– Какая красивая, – сказал проклятый Артем, и Ган поморщился. – Думаешь, ее можно есть?

– Почему нет? – Ган пожал плечами с подчеркнутым равнодушием. – Она жирная.

– Так о чем она, по-твоему, лжет? – Артем вернулся к тому, что явно волновало его куда больше убитой птицы.

– Точно не знаю. Но зато точно знаю, о чем она не лжет. – Ган вздохнул. – Эта девица одержима Аждая. Ее рассказ о детстве в семье фанатиков… в целом правдив. Она выросла на байках о возвращении Аждая. Скорее всего, ее родители умерли с мечтами об этом. Она всю жизнь соблюдала все правила и ненавидела тех, кто пытался от них отказаться – ради даже крошечных послаблений… И это значит, что она готова на все, чтобы его вернуть.

– Ну, это я и так понимал, – пробормотал Артем, и Ган с трудом подавил волну раздражения.

– Это – да. Но подумай вот о чем, Арте. Девчонка считает тебя «избранником Аждая». Судя по тому, что она до сих не перерезала тебе глотку и не забрала камень себе, ты нужен ей, чтобы его найти.

Артем заметно побледнел. Кажется, до сих пор он не пытался посмотреть на ситуацию под таким углом.

– С чего ты вообще взял, что она могла бы…

– Я достаточно много общался с убийцами, чтобы узнавать их, – сказал Ган. – Поверь, она могла бы.

– Да зачем ей вообще хотеть мне зла, если я могу помочь его найти?

– Я ничего не утверждаю наверняка. – Эта беседа начала ему надоедать, и Ган пожалел, что вообще ее затеял. Артем – не Тоша. Он не умеет просто принять к сведению – ему обязательно нужно задать все вопросы, которые вообще может придумать человек. – Я просто хочу, чтобы ты имел это в виду. Она не друг тебе или мне. Так что не позволяй ей подменить своей целью то, что действительно важно нам обоим.

Артем как-то сник, и Гану стало жаль его – так же внезапно и иррационально, как до этого – убитую птицу. Парню пришлось нелегко – даже труднее с учетом того, что в первые недели здесь Ган оказался обузой. И все же Артем умудрился не только уцелеть, но и спасти его самого.

– Слушай, мы выберемся отсюда, ладно?

Когда-то Ган без особых угрызений совести оставил бы Артема разбираться с проблемами в одиночестве. Но теперь добрый поступок Артема встал между ним и желанием послать всех к чертям и потихоньку смыться ночью с холем, оружием и запасом еды, чтобы искать выход в одиночку.

Дело было не только в том, что он чувствовал себя обязанным мальчишке. Ган хорошо помнил, как изменилось лицо Каи там, у лабораторий, когда она поняла, что он хочет покинуть город без Артема. Он был абсолютно уверен: не случись вскоре то, чему было суждено случиться, Кая бы наверняка настояла на том, чтобы дать Артему последний шанс присоединиться к их побегу из Красного города.

Если ему удастся вернуться назад, а Артема с ним не будет, что она скажет? Ему вряд ли удастся доказать, что он сделал все возможное для возвращения ее друга детства. Кая поддразнивала Артема, как всегда дразнят старшие сестры и братья младших, понукала им, как девушки всегда понукают теми, кто в них влюблен и слишком слаб, чтобы скрыть это – или добиться своего.

И все же он был ей дорог. Он был ее семьей – всем, что от нее осталось. Нельзя возвращаться без него.

«Зачем ты думаешь о себе хуже, чем ты есть на самом деле? Ты не бросил бы его. Ты привык отвечать за людей».

– Уходи.

– Что?..

– Я говорю, мы выберемся, – пробормотал он и хлопнул Артема по плечу свободной рукой. – Не раскисай. Вернемся героями – так что гляди в оба, а то с трофеями у нас пока что-то негусто.

Артем невесело улыбнулся:

– Это точно.

– Ладно, пойдем, а то темнеет. Надо поесть…

– Ты уверен, что стоит, ну… – Артем осторожно кивнул на тушку, явно боясь разозлить князя прямым вопросом. Но Ган прекрасно понял, о чем именно тот собирался спросить.

– Уверен, – отрезал он и со вздохом продолжил: по Артему было видно, что он просто так не отстанет. – Братец, как бы ни работало то, что у них тут работает, находятся те, кто ставит свободу воли выше… всего остального.

– Возможно, но… у всего есть последствия, – осторожно сказал Артем, и Ган фыркнул:

– Ты предупреди, если решишь заделаться религиозным фанатиком, ладно?

Артем собирался сказать что-то еще, но Ган не дал ему продолжить:

– Не сходи с ума. Психов тут и без тебя хватает. Если я начну совершать молебен каждый раз перед тем, как понадобится кого-то убить, от меня будет мало проку. Тошнота – не самая страшная вещь на свете. Позволять лезть кому-то тебе в мозги гораздо хуже.

Поколебавшись, Артем кивнул:

– Наверное, ты прав. Давай просто вернемся и…

– Хорошая идея, парни. Но поздновато она пришла вам в голову.

Ган обернулся, уронил птицу себе под ноги, освобождая руки, потянулся к ножу на поясе.

– Не надо.

Три вышедших из леса огней человека, все мужчины, были очень высокими – выше, чем Хи. Ган даже подумал мельком, что они не люди. Слишком странно посверкивали золотом радужки их глаз – а густые кудри казались в мягком сиянии листвы в наступающих сумерках какими-то зеленоватыми. Двое были средних лет, а третий – подросток, младше Артема с виду. У их ног, медленно охаживая себя по бокам длинным гибким хвостом, стоял лесной пес, и пасть его была приоткрыта, как зияющая рана. На мерцающую хвою падала с шипением зеленоватая слюна. На шее у пса был железный ошейник – ни на одном прежде Ган такого не видел. Ошейник был затянут туго, и, судя по всему, доброты псу это не прибавляло. Он свирепо скалил зубы, как будто готовясь напасть.

– Что вам надо, ребята? – спросил Ган, делая маленький шаг вперед, но убирая руку от ножа.

Дайны и Хи, как назло, не было видно, а ведь им давно уже следовало задуматься, куда они с Артемом запропастились. Он мог бы взять на себя двоих – может, даже троих, если у них не было огнестрельного оружия – бывает ли здесь вообще огнестрельное оружие? – и если бы ему сказочно повезло. Но пес, следящий за ним немигающим змеиным взглядом, исключал сказочное везение.

– Мы не хотим неприятностей. – Выдавая эту универсальную для любого мира формулу, Ган бросил быстрый взгляд на Артема, растерянного и побледневшего. Кажется, тот даже забыл, что на поясе у него тоже имеется нож. Рассчитывать на него не приходилось.

«Я могу помочь».

Тофф.

– Плевать нам, чего вы хотите, а чего нет, – сказал тот из троих, что был самым юным и потому хорохорился больше всех. – Это наш лес. Браконьерам тут не рады.

Ган бросил быстрый взгляд на тушку у ног и мысленно чертыхнулся. Скорее всего, молодцам нужен был только повод, и все равно – не вовремя они нашли злосчастную птицу.

– Если это ваш лес, значит, и птица ваша, не так ли? – Ган заставил себя улыбаться широко и уверенно, как будто за плечами у него не позеленевший Артем, а более надежные соратники.

Впрочем, возможно, если он еще потянет время, так оно и будет. Он поднял тушку.

– Вот. Возьмите, и разойдемся мирно. Что скажете? У нас своя дорога, у вас своя. К чему портить прекрасный вечер?

– Помалкивай, – сказал тот, что постарше. – Птицу ты нам и так отдашь. И все остальное тоже. Выворачивайте карманы, снимайте ножи – и сапоги тоже… А потом поболтаем о том, где ваш лагерь… и чего там есть полезного.

– Женщины? – произнес тот, что до сих пор молчал. – Оружие? – Зубы у него оказались хуже некуда.

«Еда». – Ган не сразу понял, что слышит голос лесного пса в своей голове – низкий, глухой, похожий на змеиное шипение.

– Тебе бы только пожрать. Нам нужно оружие. Как можно больше оружия, если мы хотим справиться…

– Ган, – вдруг шепнул Артем за его спиной. – О чем они говорят?

«Он не понимает их. Ты понимаешь».

Тофф.

– Ну что же вы, друзья, – Ган все еще улыбался, но птицу из рук не выпустил, – мы с вами одной крови, не так ли? Понимаем друг друга, а значит…

– Не угадал, – буркнул молодой. – Думаешь, мы не заметили? У тебя амулет Тофф – ты всех понимаешь. Хоть бы спрятал его, раз считаешь себя таким умным.

Двое других заулыбались – неприятно заулыбались, а пес сделал маленький шаг вперед. Ган с трудом удержался от того, чтобы коснуться кристалла на груди, едва заметного между сушеными орехами на нитке… но они заметили. А князь понятия не имел, что именно означает безделушка на шее, – почему-то не снял, не бросил в пыль, хотя собирался сделать это сразу на выезде из города богини.

– И татуировка у него, – добавил другой, тот, что с плохими зубами. – Он из этих, принадлежит Тофф – богине слабых.

– Сам виноват, – сказал молодой, как будто убеждая себя самого в правильности того, что они собирались сделать. – Уже полвека, как проклятие нашего мира снято! Все могут быть свободны! За это погиб Саандор. За это продолжаем бороться мы.

– Что-то так себе оно снято, – пробормотал Ган, – если весь ваш мир постепенно сползает в тартарары.

– Не болтай! – взвизгнул молодой, и Ган заметил, как двое других переглянулись. Возможно, его горячность действовала им на нервы. Возможно, они жалели, что вообще взяли его с собой. – Из-за таких, как ты, кто добровольно продолжает отдавать свободу богам, мы, люди, не можем взять все в свои руки!

Ган заметил, что пес тихо рыкнул на словах юноши о людях, но только ниже наклонил голову.

– Хватит болтать, – сказал один из старших. – Им убивать так и так нельзя… без молитв и прочих выкрутасов. Драться он не будет. Убивать – тем более.

«Будешь, если я позволю».

– Мне не нужно позволение, чтобы кого-то убить. – Ган осекся.

В глазах лесного пса зажегся недобрый огонек, и где-то в глубинах горла, как в жерле вулкана, начало зарождаться грозное и глухое ворчание.

Ган судорожно сглотнул – в горле пересохло. Он хотел бросить чертову птицу и выхватить нож – справиться со всеми он бы не смог, но по крайней мере их схватка могла привлечь Дайну и Хи. Руки не слушались. Пальцы впились в безвольную тушку так сильно, что хрустнула птичья шея. Пальцы другой руки сжимались и разжимались, словно под кожей суетливо бегали красные злые муравьи.

«Попроси позволения. Я разрешаю своим детям защищаться, когда это необходимо. Но ты должен попросить».

– Я же говорил, – сказал гнилозубый, – толку от таких, как он, нет. Давайте, пошевеливайтесь. И ты, чего встал?

– Он вас не понимает.

– Сейчас поймет.

По шее щекотно скатилась капля пота. В висках застучало, потемнело в глазах, как обычно, когда его накрывало волной звенящей ярости, от которой слабели ноги, а в голове становилось пусто и легко, только звучала одна и та же громкая, тревожная песня. Обычно это состояние разрешалось, как набрякшее небо дождем, рывком, упоением битвы, иногда – если приходилось – чьей-то смертью.

На этот раз все было по-другому. Он чувствовал, что ноги как будто превратились в два каменных столба, а руки заледенели. Ган силился сделать шаг – и не мог.

«Прости. Но тебе нужно понять – раз и навсегда».

Лесной пес пошел вперед, мягко ступая по ярко светящейся хвое и тусклым увядшим листьям.

«Теперь мы связаны – ты и я».

Он услышал, как за спиной Артем медленно достает из ножен кинжал и тяжело, глубоко вздыхает – и вздох ломается, застревает в горле.

«Ты мой. Я позабочусь о тебе. Но ты должен позволить».

Ган стиснул зубы до скрипа, до боли. Трое пошли вслед за псом – ухмыляющиеся, и все же настороженные – видимо, его лицо почему-то вселило в них сомнения.

«Чтобы получить благословение на то, чтобы забрать жизнь, нужно восславить меня. Но для тебя, сейчас, я сделаю исключение».

– Не подходите. – Это все, на что его хватило. – Не подходите, или прольется кровь.

Это их явно не впечатлило.

«Нужно защитить камень. Защитить Гинн. Дитя мое, не позволяй поставить весь мир под угрозу из-за своей гордыни».

– Плевать я хотел на твой камень, – прохрипел Ган, чувствуя, что от усилия голова начинает кружиться, как после дня на солнце.

– Что он там несет? – Гнилозубый нахмурился. – А?

«Нужно защитить мальчика. Он не справится, и ты это знаешь».

Ган судорожно вздохнул, и мир перед глазами накренился, как палуба.

Он мог продолжать сопротивляться – и, скорее всего, погибнуть. Они убьют его – и умрет он не как мужчина, а как ребенок, получающий наказание, скуля под ногами мучителей, не в силах ответить ударом на удар.

В смерти самой по себе мало приятного – но есть способы сделать ее еще хуже.

Он стиснул зубы – и позволил щекочущему горячему голосу заполнить себя целиком.

– Ладно.

«Попроси позволения».

– Я прошу позволения, – выплюнул он одновременно с тем, как лесной пес прыгнул.

Лес огней вспыхнул как костер, в который плеснули горючее… Или это вспыхнуло, запылало что-то внутри него, как тогда, когда кипящая вода фонтана окутала его и пронзила, растерзала и поглотила целиком.

Он не слышал криков, хотя рты противников были широко некрасиво раскрыты, а горла двигались. Не чувствовал напряжения – каждое движение давалось легко, будто он парил в воздухе, кувыркаясь, падал с высоты – вниз.

Никогда прежде он не дрался как сейчас, когда тело двигалось быстро, как бы существуя само по себе, легкое, хищное и пустое, словно он сидел где-то далеко от него и смотрел со стороны – с восторгом… и с ужасом.

Уже потом, стоя над ними и тяжело дыша, вздрагивая всем телом, он понял, что забыл достать нож, – нож ему не понадобился.