Они покинули город Тофф ранним утром. Артем не выспался и клевал носом, и даже чужой рассвет, пламенеющий нежнейшими оттенками абрикосового, вишневого, розового и лилового, не мог заставить его взбодриться.

После разговора с богиней он ожидал, что с ними отправится большой отряд воинов, которые сумеют защитить их от любых неприятностей в пути, – но Дайна оказалась права. С ними отправилась только одна незрячая сестра, чьего имени они не знали, потому что она не сказала им ни единого слова. Как и другие жрицы Тофф, она была белой от краски, но под ней шелушилась не кожа, а чешуя. В первый раз от этого зрелища Артема мороз продрал по коже.

– Это что… навка?

– Фа-йель, – произнесла Дайна медленно и по сло гам. – Они единственные, кроме людей, бывают видящими и жрицами… но куда реже, чем люди. Люди-отступники замалчивали, что так бывает, – или говорили, что это как раз потому, что файели похожи на людей больше прочих.

– Она незрячая или немая? – шепотом спросил Артем у Дайны, после того как они с Ганом вернулись с реки, и та покачала головой:

– Они не зрят лишнего. И не отвлекаются на лишнее. Так что если надеешься ее разговорить – не теряй даром времени.

– Она пойдет с нами одна? И богиня Тофф больше никого не пошлет?

Дайна вздохнула:

– Какая разница, что воин один, если на его стороне – сила бога?

И больше Артем ничего не сумел от нее добиться.

Накануне вечером незрячая сестра молча указала им на постели, покрытые мягкой сухой травой. Артем думал, что колкие стебельки не дадут ему уснуть, но провалился в сон без сновидений, едва голова коснулась подушки, и спал, пока прикосновение прохладной чешуйчатой руки не разбудило его.

Незрячая сестра отвела его за дом, к бочкам с дождевой водой, и бесстрастно стояла рядом, отвернувшись, пока он мылся, дрожа от холода, сливая воду прямо на землю, где она почти сразу впитывалась, окрашивая золотистый песок в бурый лесной цвет. Конечно, он не смог помыться так хорошо, как хотел, и все же почувствовал себя очень чистым после нескольких дней в лесу. Когда он закончил, сестра подала ему полотенце и одежду взамен старой.

Артем боялся получить что-то вроде белых одеяний Гана, не слишком пригодных для блужданий по лесам, но одежда оказалась вполне практичной. Зеленые штаны и рубаха, очень похожие на те, что носила Дайна, коричневая плотная куртка с большим капюшоном. В карманах он нашел шерстяной шарф и пару кожаных перчаток. Сапоги, как будто сплетенные из мелких бечевок, оказались великоваты. За голенище правого он заложил длинный нож в деревянных ножнах, который ему, по-прежнему молча, подала незрячая сестра вместе с туго набитой заплечной сумкой.

Гана снарядили в дорогу так же. Кроме того, у него за спиной были теперь лук и колчан, полный стрел; на поясе – длинный кинжал. Дайна была единственной, кто не получил даров от богини, но, судя по брезгливому взгляду, она бы их не приняла.

Во дворе ждали ездовые звери – Артем зачарованно разглядывал их, гадая: попадали ли такие когда-нибудь на ту сторону через прореху или нет?

Больше всего они походили на коров со спинами широкими, как скамья. Звери были покрыты длинной серебристой шерстью, нежной и мягкой, как пух. Очень короткие рожки, яркие, синие, были украшены желтыми ленточками, и ими же перевязаны изогнутые бивни, росшие у зверей изо рта и загибавшиеся кверху, как у слонов с картинок. Глаза зверей скрывались под длинными густыми челками, и непонятно было, как они разбирают дорогу.

Подойдя ближе, Артем увидел, что ноги зверей заканчиваются не копытами, а чем-то очень похожим на три больших черных пальца с ногтевыми пластинами, с виду крепкими как камень.

– Холи, – сжалилась Дайна, проходя мимо к своему скакуну.

Холи были покрыты попонами и навьючены тюками, но на них не было ни седел, ни уздечек – только тонкие свободные ошейники, сплетенные из лент.

Чтобы взобраться на холя, Артему пришлось залезть сперва на удачно подвернувшийся порожек у дома. Он боялся, что не сумеет удержаться на спине зверя, но почти сразу понял, что с этим созданием проблем не будет. Спина у него была такой широкой, а шерсть – густой, что, даже когда они тронулись в путь, Артем почти не ощутил под собой движения.

Сидя на холе, он думал о том, что покидает город Тофф навсегда, что, если у них все получится, никогда больше ему не представится случая посмотреть на эти дома – желтые, алые, оранжевые, проследить за тем, как первые солнечные лучи выхватывают из тьмы все новые теплые оттенки, как приветствуют солнце бодрым чириканьем зеленые птицы с крепкими клювами…

И странно – ничего ему не хотелось так, как вернуться домой, и все-таки жаль было покидать чудесный город, где в храм богини можно было попасть, коснувшись деревца с серебристым стволом, ночь освещалась грибами, а день сиял всеми оттенками золота – и оставалось еще столько улочек, по которым он не успел пройтись.

Впрочем, и мысль, и чувство почти сразу растворились в мерном ритме движения холя. Незрячая сестра поцеловала кончики пальцев и махнула крышам домов. Устроившись поудобнее, она закуталась в белый плащ и прикрыла глаза – и, несмотря на это, Артема не покидало ощущение, что она продолжает зорко наблюдать за ним своими золотыми глазами с вертикальным зрачком.

Видимо, звери сами знали, куда идти. Неожиданно быстро они двинулись в сторону городских ворот, оставляя в золотистом песке гигантские следы, похожие на птичьи.

Артем устроился на спине холя поудобнее. Шерсть зверя пахла хлебом и мхом, и Артем уткнулся в нее лицом: в этот миг он слабо верил в реальность происходящего – слишком сильно все это походило на странный сон.

Ган, единственный из них, сидел на холе очень прямо. Он смотрел на город Тофф, который они покидали, – пристально и неотрывно.

Следующие несколько недель Артем запомнил навсегда.

Ган, с трудом приходивший в себя после исцеления, был молчалив и мрачен, почти не спал на привалах. Он то уходил подальше от лагеря тренироваться в стрельбе из лука, то сидел у клубка лайхолей, вглядываясь в их неяркое мерцание. Огонь они тоже разжигали – для того, чтобы приготовить горячую еду или вскипятить воду.

Дайна хмуро косилась на незрячую сестру, которая только через пару дней сообщила-таки им свое имя – Хи, – и явно чувствовала себя в ее присутствии куда менее уверенно, чем прежде. То и дело она вторгалась в разум Артема с длинными и выматывающими монологами о том, что богине Тофф доверять не следовало, – что было довольно глупо с учетом того, что именно Дайна привела их в город, – и с планами о том, как отвязаться от Хи и продолжить путь, как прежде, втроем.

Оба они понимали, что это пустые разговоры. Пока Хи ехала с ними, они были, по всей видимости, защищены от Сандра – а после того, как Артем узнал его зловещую историю, встреча с ним стала пугать его еще больше. Он жалел, что не умеет вторгнуться в мысли Дайны так, как она вторгается в его собственные. Тогда он мог бы зудеть осой в ее черепе – и она была бы вынуждена рассказать ему про этот мир во всех подробностях – только бы отделаться.

Хи почти не разговаривала ни с кем из них, и первые пару дней ее молчаливое присутствие ощущалось очень остро. Артем и Ган, не сговариваясь, держались рядом. Впитанная с молоком матери привычка считать нечисть врагом не давала им расслабиться в присутствии навки.

– К такому привыкнуть невозможно, – сказал как-то Артему Ган, но они оба знали: можно привыкнуть ко всему.

Ган, видимо, не хотел говорить с Артемом при Дайне и Хи – и первые пару дней прошли в молчании, полном всеобщего звенящего недоверия.

Первые дни Артем тосковал – и сам не понимал, по чему именно тоскует. Красный город, который он начал считать домом, оказался обманом. Настоящий дом был там, где Кая, – но Кая была для него потеряна.

В какой-то миг он вдруг устал от терзаний.

Вокруг него разворачивались картины нового мира.

Он смотрел так жадно, как только мог. В сумке, которую ему дали в городе Тофф, оказались пустые свитки вроде тех, что он видел в домике Дайны, и темные заостренные палочки – ими можно было писать и рисовать.

Впервые за долгое время Артем снова начал вести дневник. Его холь, которого про себя он окрестил Одиссеем, не нуждался в понуканиях – поэтому хватало времени и писать, и смотреть по сторонам, и грызть орехи и сушеные ягоды, не слезая с широкой шерстяной спины.

Первые пару дней их путь пролегал по тракту, золотистой песчаной змеей вьющемуся по зеленым равнинам от города Тофф к виднеющимся далеко за горизонтом темным лесам и укрытым дымкой вершинам голубых гор. Там, радуясь тому, что мягкие шаги Одиссея по песку не мешают водить палочкой по бумаге, Артем сделал свои первые записи на этой стороне.

«Точный день мне, увы, неизвестен.

Теперь я знаю, что Тень (или Аждая) в этих краях почитается как бог.

Жалко, что со мной нет Анатолия Евгеньевича. Я бы спросил, что он об этом думает. Анатолий Евгеньевич редко говорил о Боге, но, когда говорил, всегда упоминал, что он един.

Интересно, что бы он сказал теперь?

Впрочем, если здесь богов несколько, это не значит, что он был не прав и у нас не существует один-единственный.

Я все думаю о словах Дайны: что когда-то наши миры были одним целым – и что потом один из них стал воплощением порядка, а другой – хаоса. Наверное, под воплощением хаоса она имела в виду наш.

Мне кажется, так, как у нас, все же лучше. Каждый сам выбирает, верить или нет – и поступать хорошо, потому что этого хочет Бог или потому что что-то внутри тебя самого этого жаждет. К тому же я не думаю, что Аждая требует от своих быть хорошими, – пока кажется, что скорее наоборот. Но что здесь значит мое “хорошо”?

Дайна упоминала, что Аждая служили и ее родители, и родители родителей, и родители родителей родителей – сотни лет подряд. Значит, и в этом тоже у нее не было выбора.

Мы все понимаем друг друга после города Тофф. Так стало гораздо проще».

Следующую запись он сделал после привала – и на этот раз буквы прыгали и плясали, изгибаясь, как пьяные, вкривь и вкось, – на тракте под ногами холей стали попадаться камни.

«Очень жалко, что я не умею рисовать как Кая. Или хотя бы как-то рисовать.

Кая. Кая. (Эту строчку Артем яростно зачеркнул).

Если бы я умел рисовать, нарисовал бы все места, которые мы видим в пути. Уже целый день – только равнины, зеленые, такие яркие, светло-зеленые, каким бывают листья молодого салата. Трава тоже необыкновенная – вся короткая и одной длины, как будто ее кто-то подстригает, – но за целый день мы не видели ни одного города или деревни. Впрочем, когда я поделился этим наблюдением с Дайной, она сказала, что два больших города мы уже проехали – вот только расположены они не на земле, а под землей, да и живут там не люди.

Тракт тоже выглядит так, словно кто-то регулярно посыпает его золотистым песочком, который лежит песчинка к песчинке, как в саду.

Дайна все твердит, в какой хаос превратился мир пятьдесят лет назад (откуда ей-то знать? Ее тогда и на свете не было), но пока что мне все равно кажется, что они ничего не знают про настоящий хаос. У нас…»

Дойдя до этих строк, Артем вспомнил огненный дождь, яростного Болотного хозяина, проламывающегося через стену в гибнущий Ардженьо, женщину в ожогах, стонущую от боли… Ему стало стыдно. Он старательно зачеркнул последнее предложение так, чтобы его нельзя было прочитать.

«Мы переночевали под небольшим холмом: я все никак не могу привыкнуть, что здесь не принято выставлять часовых – просто обложишься лайхолями, и все. Сегодня я рассмотрел их как можно внимательнее – пришел к выводу, что это не грибы, как говорит Дайна. Они вибрируют, отвечая на прикосновение, реагируют звуком на присутствие посторонних, светятся неравномерно – это, видимо, зависит от степени затемнения – и работают примерно как фосфор. Я думаю, лайхоли могут быть представителями какого-то другого царства – не грибы, не растения, не животные. Жалко, что нельзя разрезать один и посмотреть, что внутри. Во-первых, Дайна и Хи смотрят в оба. Во-вторых, что, если лайхоли чувствуют боль?»

«Прочитает ли кто-то мой дневник? Будет ли текст понятен посвященным Аждая или и для них останется набором закорючек? Как вообще устроена местная письменность, если посвященные одному богу легко понимают друг друга, даже принадлежа к разным видам?..

Мой неведомый читатель, я вспоминаю ламию, когда-то встреченную мной и Каей. По словам Каи, она могла четко слышать голос ламии в своей голове. Это заставляет выдвинуть гипотезу о том, что телепатия позволяет общаться с кем угодно (или с кем-то, кто способен воспринимать ее, потому что, строго говоря, у меня слишком мало данных, чтобы утверждать, что все на это способны), независимо от языка.

Досадно, что Дайна отказывается участвовать в моих экспериментах – ее интересует только Аждая, и разговорить ее с тех пор, как к нам присоединилась Хи, стало еще труднее.

И снова – до чего досадно! Я подозреваю, что в разгадке языковой задачи может крыться закономерность влияния прорех на различные виды. Мне не раз доводилось слышать о «зове» ламий, хотя все единогласно считали эти слухи сказками. Мне ни разу не приходилось при этом слышать о телепатии лесных псов или навок. Возможно, их прорехи лишают рассудка статистически чаще – или даже всегда?

Люди, по всей видимости, переживают переход неплохо – судя по Сандру или мне. С другой стороны, на рассудок Гана прореха оказала разрушительное действие. Возможно, дело в его более слабых умственных способностях (эти последние слова Артем вывел с чувством глубокого удовлетворения). А возможно, в том, что он, переходя на другую сторону, не был посвящен ни одному богу. Последнее – вероятно.

Быть может, «посвященность» влияет и на другие виды. По словам Дайны, последние пятьдесят лет число тех, кто не посвятил себя никому (поскоэли), неуклонно растет из-за того, что мир все больше погружается в хаос, а боги, после гибели одного из них и исчезновения другого – а также камня (Гинн), – не могут это исправить.

Картинка складывается все более четко – и от этого, мой неведомый читатель, у меня захватывает дух, и я даже забываю думать о доме.

Кто бы ты ни был – неведомый читатель, – обращаться к тебе оказалось как-то приятнее. Теперь я чувствую себя не таким одиноким».

«Пришлось прерваться – Одиссею и остальным холям нужно было попастись, и мы искали подходящее место у реки. Как здесь красиво! Я никогда не видел такой синей воды. В нее как будто плеснули краски. Вдоль воды растут деревья, похожие на ивы, только листья на них мелкие и ярко-желтые, поэтому издалека казалось, что деревья цветут. Когда мы подошли ближе, в небо вспорхнуло целое облако духов – нежно-лиловых, светящихся; они летели вверх, парили, кружились… Через какое-то время, поняв, что мы не представляем опасности, некоторые из них сели на спины холей.

Важное. Сегодня утром, проснувшись, мы обнаружили, что Гана нет.

Мне стало очень страшно – я подумал, он решил бросить нас и уйти в одиночку.

Ган держится особняком, но с ним все равно как-то спокойнее. Он не задирает меня, как раньше. Мы не говорим о Кае. Вообще ни о чем не говорим, кроме необходимого. Мне кажется, дело в том, что мы не знаем, как друг с другом говорить. Особенно теперь, когда я спас ему жизнь – наверное, несколько раз. Думаю, людям вроде него нелегко быть в долгу – особенно перед теми, кого они всегда считали слабее себя.

И все равно я не ожидал, что он может бросить меня, – а тут подумал об этом, и мурашки пошли по коже. Дайна начала как-то очень нехорошо на меня поглядывать и спрашивать, мол, не видел ли я своего брата и не знаю ли, куда он мог пойти. Она опять начала развивать любимую гипотезу о том, что Ган теперь – шпион Тофф (как будто Хи ей было мало).

Но, к счастью, Ган скоро вернулся. Оказалось, он проснулся раньше всех и решил пойти поохотиться, потому что мы давно не ели нормальной горячей еды. До сих пор мы питались сушеными ягодами, орехами, правда очень сытными, и лепешками.

В общем, Ган вернулся с убитым зверем размером с крупного зайца – длинные ноги, светло-желтый мех, большие круглые уши, очень длинные задние лапы при передних крохотных. Зверь выглядел очень милым, и мне стало его жаль – но, по правде говоря, перспектива поесть дичи не могла не радовать.

Дайна тоже обрадовалась – и вообще в первый раз за все время посмотрела на Гана без неприязни.

А вот Хи не обрадовалась вовсе – но впервые проявила хоть какие-то эмоции. Брови у нее поползли вверх, а уголки рта, наоборот, опустились, и вся она, в хлопьях облезшей в дороге краски, стала похожа на каменную маску со стены одного из домов Северного города. Она подошла к убитому зверьку, опустилась на колени, коснулась его лба и принялась тянуть мелодию на одной ноте – и продолжала тянуть ее, пока Ган с Дайной свежевали дичь. Я спросил Дайну, что делать, но она только рукой махнула и сказала, что это «глупости детей Тофф». Мне было не по себе, но мясо пахло вкусно – к тому же выкидывать его было бы хуже: получилось бы, что зверек умер напрасно.

В общем, все, кроме Хи, поели. Она нас не останавливала – только посматривала исподлобья и вздыхала.

Еда оказалась отличной, кости мы закопали в золе и продолжили путь… Но уже через несколько минут пришлось остановиться, потому что Гану стало плохо. Его стошнило, а потом, судя по виду, стало сильно знобить, и я сказал, что надо сделать привал, но он махнул рукой и сказал, что это все глупости и он чувствует себя отлично. Лицо у него при этом было очень злое, и я не решился ни о чем спрашивать».

«Который день в пути. Подходим ближе к лесу. Дважды нам попадались города людей – один мы объехали стороной, и я ничего толком не смог увидеть из-за того, что он был обнесен высокой стеной.

Другой, наверное домов на пятьдесят, мы посетили. Дома напоминали те, что в городе Тофф, – невысокие, яркие, но с травяными крышами, и узоров на них было не так много. Вообще, правильнее будет, наверное, назвать это место поселком: при каждом доме был двор, и я видел холей и свиней – во всяком случае выглядели эти животные точь-в-точь как самые обыкновенные свиньи. Домашней птицы тоже было немало – куда более яркой, чем наши куры или гуси, но не менее крикливой.

Люди здесь были одеты проще, чем в городе, и сначала все смотрели на нас неприветливо – потом оказалось, что недавно поскоэли ограбили поселок.

Дайну это встревожило – она сказала, не стоит идти дальше по тракту какое-то время.

У Хи оказались кусочки материала, похожего на бронзу, и эти кусочки она обменяла на припасы у местных. А еще они показали нам колодец, где мы пополнили запасы воды и напоили холей, а потом пустили помыться в баню.

Какое счастье, что здесь у них тоже бывают бани! Мне кажется, таким чистым я не был со времен Красного города. Даже побрился – и волосы, как мог, укоротил, правда, кажется, не очень ровно вышло, потому что вечером Дайна сначала смотрела на меня так, как будто вот-вот рассмеется, а потом предложила помочь поправить.

Нас пустили переночевать, и Дайна выменяла у местных несколько бутылок с очень крепким напитком. Хи отказалась его пить, а я сделал один глоток, закашлялся и больше не стал.

Дайна и Ган выпили по целой глиняной чашке – и это хорошо, потому что после этого они наконец разговорились.

Ган выдал Дайне нашу легенду – мол, мы братья, но росли порознь и виделись достаточно редко. Дайна начала ехидничать и спрашивать, из-за чего мы смотрим друг на друга волком, – но Ган как-то ловко отшутился и начал рассказывать охотничьи байки – и расспрашивать Дайну заодно.

Дайна впервые на моей памяти разговаривала, а не нападала или защищалась. Сначала она тоже делилась байками про охоту. А после того, как Ган наврал ей с три короба о нашем детстве – даже я заслушался, – рассказала, что жила со своими родителями на острове посреди моря в маленькой общине Аждая. Там они только и делали, что воздавали ему хвалу, и родители растили ее (по тому, как она отводила взгляд, мне подумалось, что наверняка строго) как жрицу и истово верующую, пока не погибли в кораблекрушении, – значит, здесь тоже строят лодки и корабли.

После этого она перебралась на большую землю, чтобы привлекать верующих к Аждая – да только не так просто это делать, когда его самого нигде нет.

Хорошо, что возможности Дайны как видящей как-то ограничены – в противном случае у Гана не по лучилось бы ее дурачить.

Глаза закрываются.

Как дела у Каи? Что сейчас делает Кая?

Не нужен мне неведомый читатель. Я хотел бы писать для нее – для Каи.

Жива ли она? Да, конечно, жива.

Спокойной ночи, Кая».

«Вчерашний разговор растопил лед – не то чтобы обстановка в нашей группе стала дружеской, но по крайней мере теперь мы говорим друг с другом – все, кроме Хи, – и один раз Дайна даже смеялась: признаться честно, слышать ее смех настолько непривычно, что прозвучал он несколько жутковато.

Ган, видимо, решил, что совсем завираться не стоит, потому что сегодня много рассказывал Дайне об Агано и его жителях – а после этого много расспрашивал ее. Его у нее не получается ставить на место, как меня: Ган внимания не обращает и гнет свое – или отвлекается на какую-то байку или расспросы о том, что мы проезжаем, а потом опять как бы невзначай возвращается к тому, что его интересует. Дайна это видит, но все равно попадается.

Со мной Ган общается ровно, иногда подшучивает – играет какую-то роль, и мне это не нравится.

Мне хотелось бы доверять хотя бы ему, раз уж больше некому.

Вечером Дайна подстригла меня – мне было немного не по себе при виде ножа в ее руках, но я жив, здоров и, по словам Дайны, стал похож на человека».

«По вечерам рассказываем истории. Мы с Ганом пытались рассказывать “Алису” по очереди, но постоянно спорили из-за того, кто лучше помнит сюжет, поэтому в итоге решили рассказывать разное. Он выбрал историю про юношу, который мог жить и под водой, и на суше. Таким его сделал приемный отец, великий ученый. Потом юноша влюбился в земную девушку. Я этой истории раньше не слышал. Я же решил рассказать про человека, который попал на необитаемый остров. Эту историю уже Ган не знал. Дайна перестала скрывать, что ей интересно. Иногда она тоже делает записи – может, ведет дневник, как я? Сегодня она что-то записала там, наверное, наши истории или свои мысли о них.

Никаких эмоций не проявляет только Хи, как обычно».

«Сегодня я закончил историю и стал думать, какую рассказать следующей, а потом вдруг Дайна заговорила.

Она рассказала странную легенду о том, как жрица одного бога влюбилась в жреца другого, а он ответил взаимностью. Они не могли понять друг друга, и даже подходить друг к другу им было запрещено. Они все время кочевали, убегая от своих чувств, но общались друг с другом с помощью цветов, сажая их в определенном порядке. Однажды она пришла по следам на место его последней стоянки и увидела, что все цветы черные. Ее возлюбленный умер. Бог наказал его за предательство в мыслях. Поняв это, девушка-жрица покончила с собой, не от горя из-за потери любимого, а от раскаяния. Причем раскаивалась она не из-за юноши, а из-за собственного отступничества.

Звучало все это довольно красиво, хотя как рассказчица Дайна уступает мне или Гану. Когда она закончила, мы все некоторое время молчали. Мне история показалась, честно говоря, бессмысленно жестокой, но я не решился озвучить свои мысли. В конце концов, здорово, что она тоже что-то рассказала. Не хотелось ее спугнуть».

«Кажется, уже две недели в пути. Хорошо, что с холями мы идем гораздо быстрее, чем могли бы пешком. Дошли до огромного озера. Дайна рассказала, что на дне находится город скроттов – Болотных хозяев. Не то чтобы мне хотелось встретиться с Болотными хозяевами, но стало жалко, что мы не можем увидеть их подводный город. Интересно, какой он? Как вообще они могли построить что-то своими щупальцами?

Несколько Болотных хозяев мы увидели издалека и обогнули по большой дуге. Дайна сказала, что не уверена, посвящены ли они кому-то.

Ган помрачнел – я вспомнил, как он сразился с Болотным хозяином в Северном городе.

Вечером он снова ушел в лес, а вернулся с крупной птицей с плоским носом и перепонками на ногах. Дайна ощипала ее и освежевала, а Хи опять завела монотонную песню. На этот раз я долго пытался ее разговорить. Спрашивал: «Что не так? Эту птицу нельзя есть? Почему ее нельзя есть?»

Я точно знал, что она могла бы ответить мне посредством телепатии, как Дайна, но Хи смотрела сквозь меня.

На Гана Дайна смотрит теперь почти с симпатией. Они съели большую часть птицы вдвоем. Я хотел обойтись орехами и ягодами, потому что от песни Хи мне стало не по себе, но еда пахла так, что голова кружилась. Поэтому я тоже поел – птица была очень вкусной и жирной.

Дайна сказала, что мне не стоит переживать, потому что это посвященные Тофф должны следовать строгой системе правил про убийство и всякое такое, а мы – нет.

Вечером Гану опять было плохо, и я предложил ему попытаться поговорить с Хи и узнать, что ему можно делать, а что нет, – в ответ он послал меня к черту и сказал, что сам разберется, что ему делать.

Выглядел он неважно».

«Сегодня мы вошли в лес огней. Это невероятное место – даже то, что дождь лил как из ведра, его не испортило – и то, что нам всем пришлось обтереться какой-то зеленой слизью и ею же натереть морды и ноги холей, тоже.

Дайна рассказала, что некоторые дожди здесь бывают опасны – вызывают какие-то кожные заболевания и это тоже происходит со времен События.

Пишу на привале, под деревом, хотя мазь пахнет как гнилая листва, а под ногами сыро. Думать ни о чем не получается, хочется только смотреть на лес: каждый лист, каждая веточка сияет, светится, мерцает – и мох, и даже шишки, очень длинные и изогнутые, висящие на некоторых деревьях с мягкой хвоей.

Дайна сказала, дело в каком-то особом грибке, которым заражен лес, и велела нам с Ганом надеть на лицо тканевые повязки и время от времени смачивать их из фляги – дождевая вода, понятное дело, для этого не подходит. Костер развести не получилось, но лайхоли дают достаточно тепла, хотя и не полностью защищают от сырости.

Мимо нас прошли навки – наверное, не меньше сотни, и я думал, все, нам конец, но они нас даже не заметили – видимо, дело в защите Тофф или в том, что с нами была одна из них, хотя, возможно, им просто не было до нас дела. Здесь они такие спокойные, совсем не похожи на тех, что я видел дома: глаза мерцают золотистым, а волосы зеленые, как ряска в пруду, и чешуя в свете леса огней переливается как драгоценный камень.

Здесь они дома.

Они шли очень целеустремленно, не знаю куда, – а Дайна уснула, и спросить стало не у кого».

«От красоты леса огней даже устаешь, неведомый читатель. Ночью в лесу как будто тлеют сотни пожаров – под каждым деревом мерцают горы угольев. Я решил, что стоит постараться и описать это как можно красивее, раз уж я не умею рисовать, но додумался только до этого. Огненные цветы. Лес светлячков. Угольные танцы духов.

Ган с Дайной окончательно поладили – кажется, теперь ей все равно, что он “освящен Тофф”. Он продолжает понемногу вытягивать из нее информацию, поэтому я стараюсь больше слушать их разговоры.

Например, богов действительно пять, и жизни их последователей разительно отличаются друг от друга. Взять хоть лесное поселение Аждая и город Тофф… Еще Дайна упомянула Диара, того самого, что погиб. Посвященные ему неплохо разбираются в механизмах – а посвященные Аждая ничего в них не понимают, не любят их и им не доверяют.

В общем, как всегда, охотники и воины оказываются в одной лодке – мне, видимо, полагается подружиться с Хи, но подружиться с бревном или Одиссеем было бы и то проще.

Хотя, в принципе, с Одиссеем я достиг определенных успехов – он начинает откликаться на свое имя и радуется, когда я глажу его по носу, – ну, или мне кажется, что он радуется, по нему не так-то просто понять».

«Тем же вечером. Когда я шел к ручью, меня догнал Ган, и вид у него был очень серьезный. Он сказал, что уверен: Дайне доверять не стоит. Я не успел расспросить его, потому что сразу после она окликнула нас из-за ближайшего куста».