Когда мы уходили, арбитр стоял у стойки, закрывая протокол на планшете. А когда я проходил мимо, поднял голову. Наши глаза встретились буквально на мгновение, но он коротко кивнул, и в этом кивке было уважение одного бойца другому. Я же ответил ему коротким поклоном, таким, какой принят между мастерами, когда старший признаёт младшего достойным. Пусть здесь не было подобного обычая, но старый боец его прекрасно понял. Уголок его губ дрогнул в подобие улыбки, и он вернулся к своему планшету.

Выйдя на улицу, я обнял Миру за талию и улыбнулся вечернему городу, в котором уже зажигались уличные фонари. Мира сильнее прижалась ко мне и улыбнулась в ответ. Хорошему настроению не мешал ни лёгкий дождик, ни мокрая брусчатка, что блестела от капель. Даже осознание того, что ставки на турнир Академии уже завтра начнут меняться, не убирало улыбку с моего лица. Я был жив, заработал неплохо денег, и самое главное — эта роскошная женщина прижималась ко мне и улыбалась в ответ. Небо, может, это и есть карма? В прошлой жизни я победил адского владыку, и в этом мне дали кусочек счастья, но так как я изрядно грешил, то и за счастье мне придётся побороться?

— Интересный человек этот арбитр, — сказала Мира, когда мы отошли на полквартала.

— А что с ним не так?

— Когда переводил мне деньги, сказал кое-что интересное. — Она чуть повернула голову, и я увидел хитрый блеск в глазах за зелёными линзами. — Дословно: «Давно не видел, как работают в стиле цинланских бойцов. Передайте вашему парню, что у него был очень хороший учитель, но в этом месте их серьёзно недолюбливают».

Опять Цинлань. По словам Эйры, её психованный братец тоже посчитал, что мой стиль происходит оттуда, а точнее даже решил, что наши стили идут из одного корня, но потом осознал свою ошибку. В любом случае, похоже, что философия движений местного востока и тех стилей, что я практикую, имеет схожий фундамент. Возможно даже, что мастера их школ увидят в моих движениях какую-то конкретную школу. Человеческая биомеханика едина для всех, но именно философия боя пронизывает всё, от того, как я ставлю ногу, до того, как складываю пальцы в клюв журавля. Десятилетия практики оставляют след, который не скроешь за расхлябанной стойкой и дешёвым рюкзаком, всё ещё воняющим болотным смрадом Блэкфена.

— Расскажешь, откуда ты научился так драться? — Мира заинтересованно смотрела на меня, и в её взгляде я не видел ни малейшего подвоха или давления. Просто спрашивала и одновременно показывала, что хочет перейти дальше, чем наше постельное соглашение «не лезть в глубь чужой жизни». Хотя если подумать, то о чём тут можно говорить? Я вытащил её из лап Штайнера, она видела моё разрисованное кровью лицо и как я убиваю врагов, а потом закрываю разлом, который не мог закрыть. Сегодня она поможет мне заплатить ещё кусочек долга перед душой парня, чьё тело я занял.

Один горный мудрец, у которого я учился пять лет внутренней алхимии, всегда любил говорить, что жизнь — это всего лишь сон. И теперь я начинаю понимать, что он был абсолютно прав. Моя прекрасная женщина пахла кофе, корицей и чуть-чуть волнением, которое прятала за маской спокойствия. Тяньцзы тоже волнуются, просто делают это красиво.

— Мира, а ты видишь сны? — спросил я её.

— Редко, зачастую сплю как убитая, — ответила она буквально на удар сердца. — А что?

— Бывали ли у тебя сны, когда всё настолько реально, что ты веришь в это абсолютно? — От моего вопроса она вздрогнула, как от удара, и я понял, что за этим скрывается какая-то тёмная и очень неприятная тайна.

— К сожалению, — кивнула она, отвечая едва слышно, и посмотрела на меня снизу вверх, словно ожидая продолжения моей мысли.

— Знаешь, бывают такие сны, которые длятся целую жизнь. Ты просыпаешься и не можешь понять, что было настоящим, а что приснилось. Мне снился человек, который всю жизнь учился лечить и убивать. Множество лет прошло в этих снах, а он всё бродил по миру, ища новые знания и силу. Этот человек поднялся от раба до побратима второго принца самой могущественной в мире империи. Он бродил по горам и долинам, лечил императоров и убивал демонов, закрывал разломы, заводил друзей и терял их, пока однажды не умер, чтобы проснуться в теле мальчишки из приюта.

Мира молча шла рядом, прижимаясь ко мне, и ничего не говорила. Дочь приграничных марок понимала, что в моих словах есть правда и одновременно её нет, но не могла решить, что с этим делать.

Эй, ты: раб, лекарь, господин, Божественный Доктор, Злой дух из Горных Лесов и ещё с полсотни имён и прозваний. Десятки стран, сотни учителей, тысячи пациентов и куда больше трупов. И всё это теперь как сон, который видел Алистер Пен-Искар, мальчишка с серо-зелёными глазами, в которого вселился дух целителя-убийцы. Или может, всё наоборот? Может, это Линь Ша видит сон, в котором он — мальчишка-сирота, идущий по вечернему городу с девушкой, пахнущей кофе?

К демонам философию. Какая разница, кто кому снится, если рука Миры тёплая и настоящая, а впереди ужин, вино и ночь.

— Иногда ты меня пугаешь, — сказала Мира тихо. — Очень сильно пугаешь, ведь если тайвшар смог захватить Пен-Искара, где гарантия, что это не произойдёт с другими?

— Тебе со мной хорошо? — К демонам всё, важно лишь здесь и сейчас.

— Да, — она аккуратно меня поцеловала в губы и, отодвинувшись, негромко сказала: — Это меня и пугает по-настоящему.

— Раз нам хорошо вместе, то может, просто пойдём поужинаем? — Ответом мне был её чуть хрипловатый смех.

— Пошли, о злой дух в человеческом обличье. Я перевела на твой счёт твою половину от выигрыша.

— Ты так щедра, о прекрасная, — ответил я в её стиле.

— Нет, просто умею правильно инвестировать.

— Кстати, насчёт инвестиций: Блэкхаунд сказал, что завтра к вечеру информация обо мне будет уже у всех заинтересованных лиц. Так что лучше поторопиться со ставками на турнир Академии.

— Риски тут сильно выше. Будь это одиночные поединки, я бы поставила на тебя не раздумывая. В отряде отца служил один выходец из Цинланя, и папа говорил, что тот — лучший рукопашник из тех, кого он знает. А такая похвала многого стоила. — Я слышал в её словах тихую печаль и тоску по отцу.

— С деньгами у меня всё просто: я умею их заработать и потратить, а вот приумножаешь их у нас именно ты.

— Алекс, я подумаю, как лучше сделать, и утром приму решение.

— Вот и умница. А теперь веди меня в ресторан и надеюсь, в этот раз мне не придётся избивать твоего очередного ухажёра? — Ответом мне был весёлый смех.

Ресторанчик назывался «Морской Конёк» и располагался в переулке за набережной, в полуподвальном помещении с низкими потолками и кирпичными стенами. По рассказу Миры, она нашла его совершенно случайно: просто проходила мимо, почуяла жареные креветки, зашла, попробовала и навсегда запомнила этот адрес. Тяньцзы с нюхом разведчика, вкусами гурмана и постельным мастерством лучшей куртизанки. Идеальное сочетание.

Внутри было тесно, шумно и пахло так, что чёрное солнце в груди замерло от удовольствия. Морская соль, чеснок, сливочное масло, жареная рыба и морепродукты, лимон и ещё куча специй. Двенадцать столиков, половина из которых была занята, тихая музыка из колонок, молоденькая официантка с татуировкой якоря на запястье, бегающая со скоростью света и с явно искренней, а не дежурной улыбкой.

Мы сели у стены, под старой картой побережья в деревянной раме. Мира сняла куртку, и я увидел, что под ней простая чёрная майка, открывающая ключицы и тонкую серебряную цепочку на шее с небольшим медальоном. Вроде бы всё просто и стильно, но тогда почему этот странный символ просто притягивал мой взгляд и заставлял вспомнить кольцо, что спрятано у меня под футболкой?

Но стоило ей наклониться ко мне через стол, а её волосам скользнуть по моей руке, я перестал думать о чём-то, кроме её губ.

— Предлагаю устроить пир. Давай закажем всё самое дорогое, — сказала она с улыбкой, в которой было что-то хищное и одновременно по-настоящему милое. — Мы сегодня это заслужили.

— С каких пор ты транжира?

— С тех пор, как мой парень заработал нам восемнадцать тысяч за девятнадцать секунд, и знаешь, это было очень возбуждающе. А за то, что я сдержалась и не набросилась на тебя прямо там, думаю, мне полагается как минимум лобстер. — Сегодня у неё было крайне игривое настроение, и, честно говоря, меня это радовало. Особенно после её фразы про парня. Это мимолётное упоминание как будто меняло всё.

— Лобстер, — я взял меню и пробежал глазами. — Триста кредитов за штуку. Пусть будет так. Как говорил один мой старый знакомый, толстый пьяница: если не тратить деньги на вино и женщин, то зачем они нужны?

— Умный толстяк. — Она откинулась на стуле и улыбнулась. — Тебе рекомендую креветки в чесночном масле. И мидий под сыром. Они тут из Моранхольма, а значит, лучшие в империи.

— Тогда ещё устриц и бутылочку белого сухого. Но есть маленькая проблема: программ про местные вина я не смотрел, и придётся импровизировать.

— У тебя отлично это получается.

За эту улыбку я мог вырвать человеку глотку, а уж потратить пару тысяч кредитов за вечер — тем более. Я ощущал её состояние, и пусть она говорила о еде, но внутри что-то сжималось в груди. Она просила не лобстера. Она просила нормальности хоть на один вечер, которой у нас не было и скорее всего не будет. Два человека, живущие на бегу, между ударами и взломами, между ядами и паролями. Один нормальный вечер — роскошь, которую мы оба не могли себе позволить, но позволили.

Мастер Гэ, мой учитель игл, однажды продал редкий трактат по акупунктуре ради ужина с женщиной, которая через год его бросила. Когда я спросил, жалеет ли он, старик ответил: «Трактат я восстановил по памяти за полгода. А вкус того ужина помню до сих пор.» Мудрый был человек, хоть и полный псих. Зато вино из его подвалов зачастую лучше, чем у императора.

— Значит, берём лобстера для тебя, — сказал я. — А вино нам подскажет та миленькая девочка.

— Ты ходишь по тонкому льду, Алекс. — Мира выглядела так грозно, что мне захотелось засмеяться, но я сдержался усилием воли.

— Это потому что я тону в твоих глазах и говорю глупости. — Моя медноволосая засмеялась, и на мгновение из-за маски хищницы выглянула та девчонка, которая когда-то нормально жила. По моему жесту официантка с якорем подлетела мгновенно, и мы заказали столько, что девушка дважды переспросила. Да, лобстера. Да, креветки. Да, мидии. Да, вино. Да, всё.

Вино оказалось прекрасным. Сухое, с лёгкой минеральной ноткой, холодное настолько, чтобы ощущать каждый глоток. С лёгким звоном наши бокалы столкнулись, и я произнёс тост, который так любил в прошлой жизни:

— За нас, за тех, кто выжил несмотря ни на что. — Мира очень грустно улыбнулась, и я понял, что мои слова отзываются у неё где-то глубоко внутри. Первый бокал я выпил медленно, наслаждаясь каждым глотком.

Мы ели и говорили обо всём. Не о Пен-Искарах или Кайзере, не о клятвах или охоте. Мира рассказывала про бабушку, которая делала ежевичное вино на полыни и мёде. Про маленький дом на краю священной рощи и про то, как бегала босиком по траве, которая пахла мёдом и мокрой землёй. Про отца, который научил её стрелять из пистолета и ставить ловушки, и который говорил, что лучший рукопашник в его отряде был выходец из Цинланя.

— Ты бы ему понравился, — сказала она вдруг, глядя в бокал. — Папа уважал тех, кто дерётся не ради славы, а потому что должен.

— Расскажи ещё о нём.

— Он погиб, когда мне было четырнадцать. Ради долга. — Тихо, просто, как факт. — После этого я перестала верить в воронов Триединой и начала верить в шифрование и файрволлы. Вороны не спасли его. А хорошая система безопасности может спасти меня.

Я накрыл её руку своей. Не говоря ничего, потому что иногда слова — это совершенно лишнее. Она чуть сжала мои пальцы и через секунду уже улыбалась, по-настоящему, как будто отпустила что-то тяжёлое.

— Ладно, хватит о грустном. — Она украла креветку с моей тарелки. — Расскажи что-нибудь из своих снов. Что-нибудь красивое.

Что-нибудь красивое. Небо, мне куда проще вспомнить моря кипящей крови и бесконечную ярость тварей разломов. Вечные интриги сект и кланов, продажных чиновников и моего старого учителя медицины, который продолжал принимать меня в своём поместье, даже когда меня изгнали. Ему было плевать на запреты: в его доме меня всегда ждал кувшин доброго вина и отличный собеседник. Мир тебе, наставник Гэ.

— Красивое, говоришь, — сказал я. — Я могу тебе рассказать свой последний сон, но там не было красоты в обычном понимании. Лишь смерть и вороны, что забирали души тварей разлома. И это было красиво.

— Клянусь Триединой, — произнесла Мира задумчиво, — в тебе и вправду их кровь.

Тряхнув головой, Мира фыркнула, показывая, что до сих пор сомневается, и тут же украла креветку у меня из тарелки и макнула в чесночное масло, не стесняясь испачкать пальцы. Прекрасная женщина.

— Не соврали, действительно из Моранхольма. — А вот это было очень интересно: она на вкус смогла определить тип креветок. У меня было лишь «вкусно» или «нет», а она поймала оттенок вкуса, что говорит о том, что креветки для неё — привычная еда и она может различать их как хороший сомелье вино.

Когда дверь её квартиры закрылась за нами, всё, кроме этой женщины, перестало существовать. И я забыл всё. Клятвы, ядро, Пен-Искаров, Ингрид, весь этот проклятый мир с его разломами. Остались только её глаза, её запах и её руки, которые легли мне на грудь и начали расстёгивать пуговицы.

Она целовала, и я чувствовал, как чёрное солнце впитывает её страсть и желание. Ей было плевать на всё, как и мне. Каждое прикосновение отзывалось дрожью, идущей откуда-то глубже мышц и костей. Целитель знает тело как карту: каждый нерв, каждую мышцу, каждую точку, от которой по позвоночнику бежит ток наслаждения. Но Алекс Доу знал её тело как источник удовольствия, по которому он соскучился. Мы растворялись друг в друге, забыв обо всём. Просто двое, которые слишком долго были порознь и торопились наверстать, как будто мир может кончиться до рассвета.

Мы молча лежали на её кровати, и её ладонь лежала на моей груди, прямо над ядром, и я чувствовал, как тонкие нити тёплой энергии текли от неё ко мне. Парная культивация работала идеально, жаль, что в том мире я так и не удосужился разобраться в подобных трактатах.

Настенные часы показывали полночь, и это дарило нам ещё пару часов вместе. Простая девчонка, не имеющая ядра, сделалась для меня настолько близкой, что моя натура целителя указывала на опасность. Она — якорь, который делает меня Алексом Доу, а не Линь Ша. Да и плевать, мне откровенно нравилось быть Алексом Доу. И любой, кто посчитает, что может меня использовать, жестоко об этом пожалеет.

Я гладил её медные волосы и думал о своей жизни. О грёбаных клятвах, что словно цепи держат меня. Внутри была грусть, что я не могу ей рассказать всего. Даже ей не стоит знать, кто такой человек, делящий с ней кровать. Лучше вообще никому не знать, кто пришёл в этот мир.

Будильник выбил меня из мыслей, а Миру — из дремоты. «Хочешь помощи от лучшего хакера, что ты когда-либо знал? Тогда иди и вари кофе». Не знаю, как она пьёт эту чёрную бурду, но раз ей нравится, то я буду его готовить.

Тёплый и густой запах кофе заполнил всю квартиру, когда я довёл его до появления пены, а потом ещё дважды аккуратно повторил ритуал.

Мира сидела на кровати, совершенно обнажённая, и в этой наготе она была прекрасна. Скрестив ноги, она держала свой ноутбук на коленях, и её пальцы летали по клавишам с той скоростью, от которой у обычных людей рябит в глазах. Экран освещал её лицо голубоватым светом. Сосредоточенный взгляд и прикушенная нижняя губа.

Налив чёрный кофе в две кружки, я поставил их рядом с ней. Мира сделала первый глоток, не отрывая глаз от экрана. Закрыла их на секунду, словно впитывая вкус.

— Вкусно. — Ещё глоток. — Серьёзно, ты научился его готовить лучше меня. Ну, кроме того, чем мы занимались час назад. Там ты тоже лучше. Немного.

— Немного?

— Не раздувайся от гордости, Пен-Искар. — Она закрыла крышку ноутбука и повернулась ко мне. — Есть хорошие новости и плохие. Ну, точнее, как: относительно хорошие и точно плохие. С каких начать?

— Давай с плохих.

— Сразу видно пессимист. — Она сделала новый глоток и продолжила: — Ночная смена сегодня усиленная, так что охранников будет четверо вместо двух. Туда привезли какого-то одарённого психа с кучей трупов за душой. За счёт этого они изменили маршруты обхода и увеличили частоту.

— Весело. А что насчёт хороших новостей?

— Я сказала: относительно хороших.

— Как скажешь.

— У тебя будет окно ровно тридцать две минуты. Но будет реально сложно. Я бы на твоём месте отказалась от этой идеи.

— Прости, но это не вариант.

— Псих. Тогда слушай внимательно. — Небо, похоже, я всё-таки влюблён. Ни истерик, ни манипуляций, только абсолютная адекватность и понимание, что я такое. А ещё куча помощи и поддержки, приправленные отличным сексом. — Камеры я отключу удалённо, но у них своя связь, и если что-то пойдёт не так, подкрепление из казарм прибудет максимум через десять минут.

Это, конечно, плохо, но по сути лишь повод, чтобы сработать чище.

— Есть оптимальный маршрут? — Она кивнула, сделала новый глоток кофе и, не глядя в экран, начала рассказывать:

— Заходишь с западной стороны, у служебного входа. Электронный замок. Код перехватила пятнадцать минут назад, он будет действителен до шести утра. Тебе нужен третий этаж, крайняя палата слева. Лестница между вторым и третьим — слепая зона, камеры туда не дотягиваются. Это если будет жарко. Охранники сидят в ординаторской на втором, поднимаются только при обходе. Вход в два четырнадцать, следующий обход в два сорок шесть. Тридцать две минуты.

Она выдала всё это ровным голосом, как будто зачитывала рецепт того самого кофе. Код, этаж, палата, маршрут, окно. Ни одного лишнего слова. Ни одного вопроса о том, что я собираюсь делать. Потому что знала: если бы я хотел рассказать, то рассказал бы сам. А раз молчу — значит, так надо.

— Мне хватит.

Она кивнула, а потом протянула руку и провела пальцами по моей щеке. Ногти, которые час назад впивались мне в плечи от наслаждения, теперь нежно скользили по коже. Одни и те же руки. Одни и те же пальцы. Она тоже умела быть нежной и жёсткой одновременно. Может, поэтому мы и вместе.

— Алекс.

— Да?

— Я не знаю, что ты там сделаешь. Не хочу знать. — Золотые крапинки блестели в отсветах экрана. — Но вернись живым. И это не просьба.

— Приказ? — спросил я с улыбкой.

— Почти. Если ты там сдохнешь, я тебе этого не прощу.

Я наклонился и поцеловал её. Она вцепилась мне в плечи, и на мгновение я почувствовал, как её дыхание сбилось, а в глазах мелькнул настоящий, искренний страх за своего мужчину.

— Обещаю, я не сдохну. Не сегодня.

На сборы у меня ушло буквально пять минут, и всё это время она молча сидела голая на кровати, медленно потягивая приготовленный мной кофе. В её чуть влажных глазах не было осуждения, только забота и что-то древнее и вечное, из тех времён, когда женщины провожали воинов и не знали, вернутся ли они обратно.

— Алекс.

— Да?

— Пусть вороны Триединой хранят тебя, кровь вересковых холмов…