Я сразу понял, что погибшим при нападении на конвой был сам Азамат. Конечно, он мог притащить с собой еще кого-то из сородичей, любого другого абадзеха из рода Даур. Но не знаю почему, какая-то внутренняя чуйка, интуиция мне подсказывала, что погиб именно мой знакомец. Все-таки не утерпел горячий горец, полез в лоб атаковать.

Я еще с пару секунд смотрел в стол, пытаясь уложить все в голове. Надо было, наверное, удержать Азамата тогда, не отпускать, а еще раз все объяснить. Только как, спрашивается? Горячий горец вмиг решил, что я трус и пустобрех, и слушать меня не хотел. До сих пор помню, как он ожег меня взглядом, выругался и даже сплюнул под ноги — оскорбление, которое обычно смывают кровью. Скорее всего, тогда он себя не контролировал. А может, нарочно пытался поддеть меня. Теперь уже за это не с кого спросить.

Легче от этого не становилось. Жалко мне его было по-настоящему. Дурной, вспыльчивый, упрямый, но, кажется, не гнилой. Даже не за соплеменника, а просто за честь своего рода он пошел до конца и в итоге добился того, чего хотел. Ценой собственной жизни...

Я выдохнул. Получается, что Остап Ворон теперь на свободе. Хоть какая-то хорошая весть во всей этой грязной истории. Правда нитка к Бажецук, с которой я рассчитывал встретиться через Азамата, похоже теперь оборвалась.

Впрочем, не совсем. Известно ведь, что Азамат из рода Даур. Двоюродный брат Бажецук. И сам же мне сказал, что та после случившегося живет у отца, в родном ауле. Значит, при большом желании найти ее все-таки можно.

А еще любопытно, где в следующий раз объявится этот неугомонный Ворон. Отправится ли он снова в горы к абадзехам? Но теперь, когда Азамат сложил свою голову за его свободу, род Даур вроде как с ним уже рассчитался. Долг за прежнее освобождение Бажецук явно уплачен.

Выходило, в горы к абадзехам Ворону теперь и идти-то незачем. Разве что ради любви к своей Лисичке, конечно. Но об их взаимных чувствах мне мало что по-настоящему известно. Потому гадать на эту тему особого смысла нет. Это как пальцем в небо.

А вдруг он рванет в Волынскую? К Григорию Прохорову, пусть малознакомому, но тем не менее уже успевшему предложить ему куначество. Ежели Остапу сейчас некуда приткнуться, он вполне может вспомнить об этом.

Я без особого аппетита машинально доел яичницу, допил чай и понял, что пора собираться домой. Мои отношения с Наташей Загорульской прекрасны и возвышенны, но будущего не имеют. Что бы я там себе ни напридумывал за последние дни, добром эта история не кончится. Ни для меня, ни для нее.

Вот если Загорульский и правда вздумает отдать одну из дочерей за Рубанского против ее воли, тогда, может, и придется вмешаться. Но пока об этом рано думать. Времени в запасе еще немного имеется, после разберемся.

Тем более в Волынской я надолго не задержусь. Пара дней — и снова придется собираться в путь. Очень уж манило приглашение Бекетова поглазеть на живого императора. Такой случай не каждый день выпадает.

Напоследок я хотел повидаться с Наташей лично, думал поехать немедленно. Но, поразмыслив немного, понял, что не сумею подобрать нужных слов, глядя в ее прекрасные глаза. Потому поднялся к себе в комнату, сел за стол, взял перо и написал прощальное письмо.

Написал без лишней мелодрамы, просто и по существу. О том, что очень рад был знакомству с нею и с Дарьей Алексеевной. Что неотложные дела требуют моего скорого отъезда из Ставрополя. Что я и дальше буду писать на их адрес в Подмосковье, а если она захочет ответить, то письмо можно слать на имя Григория Матвеевича Прохорова в станицу Волынскую.

Посидел, перечитал. Вышло суховато, без соплей и расшаркиваний, но, думаю, сейчас так и было нужно.

Письмо я запечатывать сразу не стал. Решил добавить к нему кое-что еще.

Вышел во двор, огляделся и выбрал место у беленой стены, где света хватало. Собрал штатив и камеру, развернул палатку с химией.

Потом нарядился, привел справу в порядок, повесил на пояс шашку с кинжалом и натянул на левую руку соколиную перчатку.

Мыслеобразами дотянулся до Хана. За все время в Ставрополе мы виделись не чаще пары раз в день. Печальный опыт его полетов над Пятигорском у меня уже был, так что здесь держал его подальше, на воле.

Но этот хитрец все равно всякий раз прилетал к моему окну, стоило мне вернуться в комнату. Теперь же я пытался донести до него главное: сидеть смирно и не дергаться. Получалось так себе. С горем пополам мы договорились, но в оплату он тут же потребовал мясо.

Я быстро подготовил пластину, вставил ее в камеру и бегом вернулся к стене. Хан тоже не подвел, уселся на перчатку.

Антон по моей просьбе должен был снять крышку объектива на четыре секунды и потом сразу вернуть ее на место.

И, как назло, именно в этот миг Хану приспичило расправить крылья, да еще повернуться к объективу хвостом.

— Нет, ты не сокол, а скоморох какой-то, — буркнул я. — Пластины-то у меня не казенные!

Антон только смеялся, глядя на все это.

— А я вам говорил, Григорий, сперва его накормить надо.

— Сытый он еще хуже, — проворчал я. — Тогда он новые пируэты выписывать начинает. Да, Хан?

С горем пополам, но снимок мы все-таки сделали. Когда пластина проявилась, я даже выдохнул. На ней я стоял в черкеске, с согнутой рукой, а на перчатке сидел Хан и смотрел прямо в камеру. Лицо у меня, правда, вышло чересчур серьезное, но, может, оно и к лучшему.

Вот этот снимок я и приложил отдельным пакетом к письму, которое Антон потом помог отправить в дом Загорульских.

Из Ставрополя я выехал ближе к обеду. Дорога потянулась своим чередом.

На второй день пути, ближе к полудню, у знакомого привала заметил два возка и стреноженных коней. Над костром вился дымок, а стоило подъехать ближе, как я услышал знакомый голос:

— О-о! Григорий-джан! Это ты, дорогой, или мне уже чудится?

Я невольно улыбнулся. У костра стоял Арам Гукасян собственной персоной. Ашот возился у котла, Николай проверял упряжь, а Сурен, как и прежде, сидел чуть в стороне и следил за окрестностями.

— Здорово дневали, Арам-джан.

— Не дневали еще, дорогой, только собрались. А теперь и вовсе хорошо покушаем. Слезай уже, давай к нашему скромному столу. Для доброго человека у Арама всегда угощение найдется.

Я спешился, стреножил Сапсана, дал ему воды и подсел к огню.

Арам прищурился, оглядел меня и хмыкнул:

— Ты, Григорий, что-то грустный. Не припомню тебя таким. В Ставрополе был? Влюбился, что ли?

— И с чего это ты взял? — буркнул я.

— Ай, дорогой, у Арама глаз наметанный. Когда мужчина молчит и в огонь смотрит, там или кровь виновата, или женщина. В твоих глазах крови я не вижу.

Ашот захохотал. Даже Николай усмехнулся.

Чтобы перевести разговор, я спросил:

— Что на дороге нового?

Арам тут же оживился.

— Да все по-старому. Еще немного поторгуем, а там опять распутица, будь она неладна. Морозов ждать придется, пока тракт снежком прихватит. Одна морока. Хотя талдычат, что на Кавказ сам государь прибудет. Я это уже не от одного человека слыхал.

— Прямо-таки не от одного?

— А ты думал, дорогой! Везде порядок наводят. Дорогу вон как в этом году никогда не подсыпали, несколько мостов подлатали. Там же коли провинишься, то и места лишиться можно. А то и казнокрадство у тебя сыщут, если потребуется.

Николай, возившийся рядом с седлом, вставил:

— И ямщиков на станциях предупредили. Велено держать свежих лошадей в достатке. Так что теперь они их придерживают, очереди не дождешься.

— А нам с того одна радость, — вставил Ашот, помешивая варево. — Где большое начальство, там и люда больше, и торговля бойчее идет.

Арам довольно кивнул.

— На, дорогой, лаваш с сыром скушай, пока Ашот кухарит.

— Благодарствую, Арам.

Долго я у них не задерживался. Посидели, поболтали обо всем и ни о чем. Арам обещался при случае заглянуть в станицу, а я — наведаться к нему, если выберусь в Пятигорск. Ну и, конечно, накормили меня от пуза.

— Ангела-хранителя в дорогу, Арам-джан

— С Богом, Григорий-джан, — крикнул он мне вслед. — И, если на государя поглядеть удастся, потом все расскажешь, какой он из себя!

На том и разъехались.

Домой я въехал под вечер. После ставропольской суматохи и дорожной пыли Волынская показалась лучшим местом на земле. И вроде станица как станица, таких на линии немало, а все равно именно сюда меня тянуло раз за разом.

Сапсан в последние часы пути, похоже, и сам почуял родные места. Сначала просто прибавил шагу, начал фыркать и дергать ушами, а потом с охотой перешел в намет и домчал меня до дома куда быстрее, чем я рассчитывал.

— Гриша приехал! Деда, мама, Гриша приехал! — завопила Машка, игравшая с ребятней возле наших ворот.

Она понеслась мне навстречу, не разбирая дороги, и вцепилась в ногу. Я подхватил ее правой рукой и усадил перед собой на шею Сапсана. Так мы и въехали на прохоровский баз.

Показалась улыбающаяся Аленка. Шла уже не так быстро, как прежде, береглась. Живот под распашным платьем пока не сильно бросался в глаза, но уже округлился.

— Слава Богу, Гриша, — сказала она, обняв меня.

Дед оглядел с головы до ног, прищурился и дернул усом.

— Ну, нагулялся?

— Кажись, да, дедушка. Все, что хотел, сделал.

— Добре.

От конюшни, где квартировал Кузька, на шум уже летел Ванька.

— А гостинцы есть?

— А тебе, Ваня, видать, дед давно к мягкому месту хворостину не прикладывал, — сказал я. — Даже не поздоровался толком, а уже про гостинцы.

— Здорово был, Гриша, — выпалил он на одном дыхании. — А теперь можно про гостинцы?

Я только рукой махнул, а дед отвесил ему легкий подзатыльник.

Деду я привез кисет с духмяным табаком и хороший чай. Аленке — темно-синий платок с мелким узором. Машке достались сахарный петушок на палочке и две ленты, красная и желтая. Ваньке я сунул печатный пряник в виде коня и деревянную свистульку.

Тот сперва важно кивнул, по-взрослому поблагодарил, а потом тут же дунул в нее со всей силы так, что у нас у всех зазвенело в ушах.

— Ваня! — рявкнула Татьяна Дмитриевна.

— А что? Добрая свистулька, маменька. Проверить-то надо было, — пожал он плечами.

Своих башибузуков я порадовал свертком медовых пряников и мешочком орехов. Они, конечно, старались держать лица серьезными, но уже через минуту начали делить это богатство, кривляясь как малые дети.

Насте и Татьяне Дмитриевне я привез по отрезу ситца. На пару рубах хватит, а так уж и сами решат, что из него шить.

Я с удовольствием глядел, как мои близкие радуются этим мелочам. Столько от них шло тепла, что я, наверное, и вправду готов был бы каждый день таскать домой гостинцы.

Мы уселись за стол под навесом у стряпки. Аленка с Дашкой быстро выставили узвар, вчерашние круглики, соленые огурцы, сыр, хлеб и чугун саломахи с мясом.

Ванька тут же принялся рассказывать, как Кузька недавно опять выдернул у Гришаты сухарь прямо из руки, пока тот зазевался. Машка, перебивая его, доказывала, что жеребенок больше любит именно ее.

Аленка сидела спокойно. На мой вопросительный взгляд только кивнула: мол, все хорошо, волноваться не о чем.

Когда мы наелись, я спросил:

— Ну что, говорите, баня нынче топлена?

— А то, как же, Игнат Ерофеевич с утра велел истопить, будто чуял, что ты приедешь, — расплылся в улыбке Гришата.

Баню и правда протопили на славу. Вшестером, с моими казачатами, расселись на лавках и полоке. Васятка запарил в чане три веника, и по парной сразу разошелся мой любимы аромат.

Похоже, что таких мест, к которым меня тянуло всей душой, было в жизни немного. И наша баня точно входила в их число.

Ленька плеснул на камни ковш воды. Пар сперва ударил в потолок, а потом тяжело пополз вниз, заполняя все вокруг.

Распаренные как раки, мы сидели на веранде, пили холодный узвар с ледника, а парни, перебивая друг друга, докладывали мне о своих успехах.

— Пока тебя не было, мы полосу проходили, Яков Михалыч засекал. Гришата наш стену два раза подряд взял, — хлопнул друга по спине Семен.

— Один раз, — буркнул Гришата. — На второй я сперва на животе повис.

— Но перевалился же? — тут же влез Данила.

— Перевалился, — нехотя признал тот.

— И Васятка с бревна уже не валится, как раньше, — продолжил Семен.

— Угу, один раз только шмякнулся вчерась, — уточнил Васятка. — И то потому, что Даня передо мной нарочно пыль поднял.

— Не заливай, Вася, — фыркнул Данила. — Ты сам зазевался.

— Яков Михалыч меня ночью в секрет с собой брал, — рассказал Греков. — Пластунов Гаврила Трофимович отправлял, вот он и решил меня в деле проверить. Сказал, что тихо ходить я уже почти научился, что не шумлю в камышах, как корова. Да и след трех, не то абреков, не то контрабандистов, что с туретчины товар таскали, я взял. Правда дальше уже дядька Захар с казаками за ними пошел.

— Молодец, Леня, — кивнул я. — От Березина такая похвала дорогого стоит.

— А я с пяти сотен шагов три раза из пяти в доску попал. Лежа, конечно, — не удержался Данила.

— В самый край, — сразу поправил его Семен.

— Ну дык и доска та не велика, — огрызнулся брат. — Не мимо ведь.

— А еще, Гриша, Яков Михалыч нас учиться гоняет. И вот там наука посложней военной выходит. Отчего-то Карл Робертович со своей благоверной взялись за нас очень сурьезно.

— Ага, я с Димкой Волховым говорил, он нам ровесник, только их отдельно учат, так у них все проще. А нам столько на дом задают, что не продохнуть и не п.… — протянул Даня и тут же схлопотал легкую затрещину от брата. — Ты чего это?

— А нечего, — отрезал старший Дежнев. — За столом сидишь, думай, что гутаришь.

— Дык, а чего они с этой арифметикой и чистописанием пристали? Разве оно и вправду на службе понадобится? — расстроенно пробурчал Даня.

— Понимаешь, на службе мало быть сильным да метко стрелять. Голова тоже работать должна. Арифметика, чистописание, чтение — такая же наука, как стрельба и владение шашкой. Без нее и приказ толком не поймешь, и решение быстро не примешь.

Я обвел парней взглядом.

— Так что не ной, Даня. Учись. И вы все учитесь. Кому сейчас головой работать лень, тот потом за это кровью рассчитываться станет.

— Вот опять ты, Гриша, за старое, — вздохнул Васятка. — Поняли мы уже, поняли. Еще в прошлый раз, когда ты нас за это пропесочил.

— Вот и добре, — улыбнулся я.

Тут дверь предбанника скрипнула, и внутрь заглянул Яков Михалыч.

— О, гляжу, уже о подвигах своих рассказывать поспешили?

— Здорово был, Яков Михалыч, — поздоровался я.

— И тебе поздорову, Григорий, — обнял он меня и тут же начал стаскивать бешмет.

— Банька-то как сегодня?

— Хороша... — уважительно протянул Сема.

Попарились мы на славу. Заодно Яков Михалыч коротко прошелся по каждому, отметил, кто в чем прибавил, а где еще подтянуться надо. По его словам, и в пластунской науке, и в общей физухе парни за это время выросли заметно. Я и сам так думал.

Закончили все чаепитием, к которому и дед с большим удовольствием присоединился.

— Завтра, если день ясный будет, фотографией займусь, — сказал я.

— Кого сымать собрался? — спросил Яков.

— Да всех понемногу. Аленку с Машкой для начала. Сашке потом карточку в Гуниб отправим. Пущай видит, как его любимая поживает. Глянет на снимок и, глядишь, полегче ему служить там будет.

— И нас тоже сымешь? — тут же встрял Васятка.

— Поглядим, — ответил я. — На ваше поведение сначала поглядим.

— Это ты зря, — сказал Данила. — Чего тут глядеть-то? Ведем мы себя хорошо. Разве что Васятка иногда чудит...

— А вот чего... Чуть что — сразу Васятка, да Васятка, — насупился тот.

И все мы дружно расхохотались.

Я глянул на часы и понял, что сегодня еще вполне успеваю заехать к Турову. Возвращаться, правда, придется уже по темноте, но до его выселка всего ничего.

— Куда ты это на ночь глядя намылился? — спросил дедушка.

— Да вот хочу сегодня до Семена Феофановича добраться. Давно не виделись, есть о чем поговорить. Поздно буду, дедушка. А может, и у него заночую. Так что не теряйте.

— Был он у меня два дня назад, когда в лавку заезжал, чай пил. Спрашивал, когда вернешься.

— Ну вот видишь. Значит, и правда у него какое-то дело до меня имеется.

Я быстро оседлал Сапсана и выехал из станицы. До выселка Турова добрался споро. Еще издали заметил свет лампы в маленьких окнах. А как только подъехал к коновязи, Семен Феофанович сам вышел навстречу. Не перестаю удивляться, как он это делает. Будто заранее чует, когда к нему гости собираются.

— Здорово вечеряли, Семен Феофанович.

— Слава Богу, Гриша. Поджидал я тебя, поджидал.

Он шагнул ко мне, и мы крепко обнялись.

— Случилось чего? — спросил я, уловив какое-то напряжение.

Он вздохнул, посмотрел мимо меня, на заходящее за холмы солнце, и только потом ответил:

— Да черт его знает, Гриша. Новость есть. Хорошая она или плохая — это уже другой вопрос. Только у нас гость объявился.

— Какой еще гость?

— Пойдем в дом, — сказал он. — Там сам все и узнаешь.

Я привязал Сапсана к коновязи и вместе с Туровым поднялся на крыльцо. Из горницы тянуло ядреным табачком.

Вошел в помещение, огляделся...

За столом, опершись локтями, с кружкой в руках и с улыбкой до ушей, сидел Остап Ворон.