Глядя на этих малолетних разбойников, я подумал, что по-хорошему стоило бы их проучить. Очень уж чесались руки выдернуть чернявого вперед и сбить с него спесь по-простому, на кулачках, один на один. Свалить главаря при его же шайке было бы сейчас самым верным способом показать, кто чего стоит. Только навряд ли остальные окажутся столь же благородными, как я. Не та порода. Соблазнятся ведь на то, что их много, а я один. Толпой навалятся с разных сторон, ударят в спину, задавят массой. Да еще и ножи почитай у каждого в руках имеются.

В общем, из такой свары чистеньким не вышел бы. А на завтра у меня назначена встреча с Наташей. Светить перед ней расквашенной рожей, щеголять в порванной одежде или, не дай Бог, с ножевым ранением мне совсем не улыбалось.

Шашкой я, конечно, могу этих пацанят в минуту порубать. Против ножичков она бы стала доводом вполне себе подходящим. Только вот при таком соотношении сил, если все-таки прыгнут со всех сторон, то не факт, что дело обойдется без трупов. А эти, как ни крути, хоть и подонки, но все-таки еще дети. Лишней крови мне не хотелось. Были бы передо мной матерые варнаки, тогда и разговор сразу ушел бы в другую плоскость.

Потому я достал револьвер. Со стороны вышло так, будто вытащил его из-за пазухи, а на деле, как обычно, воспользовался сундуком-хранилищем. Когда до них дошло, что у меня в руке, вокруг сразу стало значительно тише. Ухмылки с лиц слезли мигом, шушукаться малолетки тоже перестали.

— Все, соколики, наигрались, — сказал я. — А теперь дружно расходитесь по домам. Ежели кто дернется в мою сторону, схлопочет пулю, даже не сомневайтесь. Выстрелов у меня шесть. Свинца, почитай, на всех хватит. Так что решайте поскорее.

Главарь прищурился. Видно было, что такого поворота он не ждал, но авторитет свой сохранить все же пытался.

— Ты чего, барчук? — криво усмехнулся он. — Человека за просто вот так вот убьешь, чо ли?

Я навел ствол ему в живот, потом медленно поднял на уровень груди, затем снова опустил пониже.

— А с чего ты взял, что я тебя обязательно стану убивать? — чтоб нагнать пущего страху скорчил я хищную усмешку. — Могу и не убивать. Прострелю колено, и хватит с тебя. Будешь потом до самой смерти калекой ходить. Хочешь себе судьбы такой, а?

Наигранное веселье и бравада с его лица слезли сразу. Остальные малолетние разбойники тоже заметно сникли, кое-кто даже инстинктивно шагнул назад. Одно дело ножиком в темном переулке перед прохожим махать, и совсем другое — самому словить пулю.

— Ну что, босота? — спросил я уже настойчивее. — Проверять будем или по домам двинете?

Главарь сплюнул себе под ноги.

— Ай-да... Пошли, хлопцы. Больно уж дурной казачонок нам нынче попался.

Они попятились. Мелкий, что первым ко мне полез, уже успел куда-то сквозануть, я даже не заметил когда и как. Остальные отходили медленно, не сводя с меня глаз.

— Это тебе так просто не сойдет, — процедил чернявый напоследок. — Еще встретимся, и там уже поглядим, кто ты такой.

— Живи пока, болезный, — ответил я. — Для твоего же здоровья будет лучше, если следующей встречи не случится.

Тот скривился, но все же развернулся, и вся шайка юркнула за угол, скрывшись из виду.

Я еще немного постоял, не убирая револьвера, прислушиваясь, не вернутся ли эти щенки с подмогой. Но нет, лезть против револьвера дурных не нашлось.

Вечерний Ставрополь тем временем жил своей жизнью: зажигались фонари, гремели по камню колеса запоздалых пролеток, из ближайшего трактира доносился заливистый смех.

Потом я вернул Ремингтон обратно в хранилище. Вот ведь паскудство. Совсем еще пацаны, а уже зыркают как волчата. Неизвестно, скольких прохожих они таким манером уже «облагодетельствовали».

Я машинально поправил полу черкески и усмехнулся сам себе. Еще минуту назад прикидывал, как половчее калечить малолеток, вот до чего докатился, жестокосердный. Впрочем, удержался ведь, это главное. Ладно, не мое это нынче дело.

К постоялому двору сразу возвращаться не хотелось. Надо было проветрить голову после этой встречи и заодно еще раз прикинуть, как завтра лучше подойти к делу с Наташей и Дашей. Потому я сделал круг по улицам, а когда совсем стемнело, вышел к дому, где квартировали сестры Загорульские.

На улице к этому времени почти никого не осталось. Я не стал подходить напрямую и сперва скользнул мимо. Почти сразу приметил кое-что странное.

Чуть в стороне от парадной ошивался какой-то тип. Неприметный сюртук, странный картуз, вид то ли приказчика, то ли слуги при каком важном господине. Только что ему здесь делать в такой час, было совершенно непонятно. Стоял, ждал, поглядывал то на дверь, то на окна второго этажа.

«Ага, — пронеслось у меня в голове. — Вот и пригляд нарисовался. Значит, не зря мне вся эта щедрость с заселением Загорульских в квартиру графа с самого начала не нравилась».

Лезть и проверять я, конечно, не стал.

Во-первых, поздно уже. Во-вторых, ночной визит к благородным барышням — затея абсолютно идиотская даже без всяких соглядатаев. Таким вывертом я только хуже сделаю и девчонкам, и себе.

Я отошел в тень, опершись на ограду соседнего дома напротив, и задумался.

Передать бы весточку. Назначить на завтра время и место, чтобы Наташа не решила, будто я опять пропал невесть куда. Наверное, записка и сейчас будет самым верным способом.

Пока я стоял в тени и прикидывал, на улице объявился еще один ночной страдалец. Молодой хлыщ в коротком сюртуке, вышагивающий с заносчивым видом. Его интересовал дом не Рубанского, а то строение, возле которого я сейчас притаился.

Хлыщ сперва долго оглядывался по сторонам, так и не заметив меня, потом подобрал с мостовой мелкий камешек и швырнул его в окно. Камешек звонко щелкнул по ставне первого этажа — хлыщ, похоже, промахнулся.

Бедняга попробовал еще раз. И, кажись, опять промах.

После третьего броска окно наконец открылось. Только высунулась оттуда совсем не барышня, а седой усатый господин в белом колпаке.

— Это кто там хулиганит? — рявкнул он на всю улицу.

Хлыщ на миг остолбенел, но быстро нашелся. Поклонился в темноту и шепотом, вежливо, произнес:

— Простите великодушно, ваше превосходительство. Ошибся этажом.

Окно с грохотом захлопнулось. А из соседнего, тихонько высунулась пухлая женская ручка и поманила его пальцем.

Хлыщ словно павлин расправил плечи, отряхнул рукав, и пошел к парадной уже с видом победителя, хотя мгновением ранее чуть душу Богу не отдал от грозного окрика.

А я достал бумагу и карандаш, которые, слава Богу, в хранилище имелись. Приложив к столбу ограды, быстро вывел:

«Наталья Алексеевна. Простите, что не явился нынче: дело вышло срочное и безотлагательное. Ежели сможете, приходите завтра к десяти часам утра на липовую аллею возле городского сада. Если Дарье Алексеевне полегчает, приходите вдвоем. Григорий П.».

Перечитал, сложил вчетверо. Теперь нужен был мальчишка.

С этим в Ставрополе, как и в любом мало-мальски большом городе, беды не было. Стоило чуть постоять, как из темноты вынырнул подходящий шкет. Невысокий, шустрый, в картузе на пару размеров больше.

— Эй, хлопец, — тихо окликнул я.

Он дернулся, глянул настороженно, но все же подошел.

— Чего надобно?

— Дело есть на гривенник.

— Какое? — тут же заинтересовался он.

Я кивнул на дом через дорогу.

— Отнесешь эту записку Загорульской Наталье Алексеевне. Обязательно лично в руки, и дождешься ответа. Понял ли?

Он покосился на дом, потом на меня.

— А ежели слуга выйдет, да отдать ему попросит?

— Значит, слуге и скажешь, что передать надобно лично.

Я вложил ему в ладонь гривенник, и монета мигом исчезла. Вот ведь ловкий малой, словно это у него сундук, а не у меня, усмехнулся я. Потом схватил за рукав уже собиравшегося бежать мальчишку и тихо сказал:

— Видишь вон того, у парадной?

Шкет скосил глаза и едва заметно кивнул.

— Думаешь, я его не приметил? Приметил. Ежели сдашь ему, что носил от меня записку, или просто кому-нибудь про это проболтаешься, полтины сверху не увидишь. А если мне доведется узнать, что ты языком трепанул, найду и уши оборву. Понял?

Он моргнул.

— Полтину? — переспросил шепотом.

— Угу, — подтвердил я. — Но только если все сделаешь как велел. Тогда и награда тебя будет ждать неслабая.

Мальчишка быстро закивал.

— Понял. Ни гугу никому, могила.

— Вот и добре, ступай.

Я сунул ему записку.

Шкет ловко шмыгнул через улицу, держась тени. А я остался у ограды противоположного дома, глядя разом и на него, и на того мутного типа у парадной.

Через минут десять из темноты снова вынырнул тот самый малец. Шел быстро, но не бежал. Подскочил ко мне почти вплотную и довольно шмыгнул носом.

— Исполнил, дяденька, — прошептал он. — Все как велели. Обе барышни обрадовались. А та, которой записка была передана, так и вовсе...

Он не договорил, только заулыбался во весь рот и сунул мне сложенный вчетверо листок.

Я развернул бумажку, сразу узнав красивый почерк Наташи.

«Григорий, благодарю вас за весточку. Мы с Дарьей Алексеевной непременно прибудем завтра к десяти часам на липовую аллею. Наталья З.»

Я сам не заметил, как улыбнулся. Было в этом обмене записочками что-то совсем детское, будто я снова оказался в седьмом или восьмом классе советской школы. Самое интересное, что и волнение, в те годы появлявшееся при таких переписках, тоже никуда не делось. Хотя, надо признаться, что нынешние обстоятельства, которые вынуждают приходить к таким вот приемам, далеки от детской игры.

От записки тянуло легким, едва уловимым цветочным запахом. Видимо, Наташа нарочно надушила бумажку, прежде чем передать ее через этого шустрого паренька.

Я аккуратно сложил записку и убрал. Потом достал обещанную полтину и протянул ее мальчишке.

— Держи, заслужил, — сказал я. — И скажи-ка мне, хитрец... Барышня, небось, тоже одарила?

Он заулыбался еще шире, глазки так и забегали.

— А это уж мои дела, — ответил он горделиво, чуть задрав подбородок. — Не обессудь, казак.

— Во, гляди, дела у него уже свои имеются.

Малец довольно шмыгнул носом и уже собрался прочь, но я все же придержал его.

— Ты бы с дурной компанией не связывался, хлопец.

Он чуть дернулся.

— А я и не связываюсь.

— Вот и добре. Голова у тебя варит. Жалко будет, если ее кто-нибудь раньше времени проломит. Учись честным трудом на хлеб зарабатывать.

Он на миг глянул на меня уже без всякой ухмылки, а с удивлением, будто не ожидал таких слов. Потом снова шмыгнул носом и вывернулся из-под моей руки.

— Бывайте, дяденька, — сказал он и исчез, растворившись в темной подворотне.

Я еще пару секунд постоял, чувствуя в груди какую-то глупую радость просто оттого, что Наташа завтра придет на встречу. И, судя по записке, ждет она ее не меньше моего.

Потом развернулся и пошел к себе.

Шел спокойно, настроение было приподнятое, и даже темная улица уже не казалась такой мрачной. Каменные дома не давили, редкие фонари перестали выглядеть совсем уж тусклыми. Только ложки дегтя этим вечером мне все равно избежать не удалось.

Примерно через полквартала я понял, что за мной идут.

Сначала просто почувствовал взгляд затылком. Чуйка моя, слава Богу, снова сработала как надо. Ни топота, ни окрика не было. Лишь когда я весь превратился в слух, уловил едва слышный шорох по каменной мостовой.

На случайного прохожего это было непохоже. Я уже сделал несколько поворотов, а у нас с ним всякий раз почему-то выходило по пути. Тут я насторожился всерьез.

«Ну вот и здрасьте, — подумал я. — Или это тот мутный тип от парадной увязался, или кто-то еще. Суть дела это не меняет».

Скорее всего, опять соглядатай Рубанского. Идти прямо к себе на постоялый двор я, разумеется, не стал.

Наоборот, свернул в сторону, в незнакомое место, прошел под аркой, выбрался в узкий переулок, потом еще раз сменил направление. Все это делал спокойно, будто просто решил пройтись перед сном. А сам был уже собран до предела.

Позади было тихо. Значит, мой преследователь в слежке кое-что понимал. Шел мягко, почти без звука, будто и впрямь пластун какой. Все-таки навряд ли этот тот типчик, что вертелся у парадной. Тот не сумел хорошо спрятаться, а этот слишком уж грамотно двигался.

Я продолжал идти, вслушиваясь в ночь. Где-то в стороне брякнули ставни. За забором лениво тявкнула собака. Кто-то зашелся тяжелым кашлем. И только временами среди всего этого удавалось выцепить те самые шуршащие шаги.

Таскать его за собой до рассвета по городу я, конечно, не собирался. Надо брать и выяснять, чьих он будет. Я свернул еще раз, теперь уже в совсем темный проход между глухой стеной и чьим-то сараем. Прошел насквозь, вышел к кривому закоулку и, не замедляясь, завернул за угол.

Там сразу вжался в стену. Камень был холодный, шершавый. Пахло тут дрянью, не иначе местные шалопаи устроили в закутке отхожее место. Я замер, выровнял дыхание и стал ждать, держа в руке бебут.

Тень скользнула мимо, настороженно озираясь, но больше все-таки глядя вперед. Видно, думал, что я прошел дальше.

Я дождался, пока он поравняется со мной, и рванулся. Правой вцепился ему в ворот, с силой дернул на себя. Левой сразу прижал бебут к горлу. Сначала тот дернулся, но быстро понял, что к чему. Объяснять, чем для него кончится еще одна попытка вырваться, уже не требовалось.

— Тихо, — прошипел я, сильнее прижав лезвие к шее. — А теперь говори, мил человек. Какого лешего ты за мной ходишь?

Он шумно втянул воздух и вдруг сказал знакомым голосом, которого я уж никак не ожидал сейчас услышать:

— Убери железо, Григорий. Свои.

Я даже замер на миг. Потом резко дернул его назад, разворачивая лицом к себе. Немного лунного света как раз упало на скуластую физиономию, и я увидел знакомые темные глаза, слегка насмешливые, и нос с горбинкой.

— Азамат? — выдохнул я.

— Он самый, — ответил горец, будто ничего особенного и не произошло.

Я только зубами скрипнул и убрал бебут от его горла.

— Ты совсем дурной? — прошипел я. — Я ж тебя сейчас чуть не зарезал.

Азамат едва заметно улыбнулся и потер шею, где остался тонкий след от лезвия.

— Ну не зарезал же.

— Нашел чем шутить, черт тебя дери, — огрызнулся я. — Еще малость, и все. Нет больше Азамата. Отчаянный ты, конечно.

Он пожал плечами.

— Ну, бывает.

— Бывает у него, — буркнул я. — Просто ты везучий, вот и все. Чего ты за мной, как разбойник, крался? Нельзя было по-человечески окликнуть?

Азамат перестал улыбаться. Глянул в ту сторону, где осталась улица, потом на темный проход.

— Не выходило иначе, Григорий, — сказал он уже серьезно. — У дома, рядом с которым ты ошивался, люди Рубанского пасутся. На улице хотел тебя догнать, да ты сам нынче кругами ходишь. Мне сперва надо было понять, один ты или тебя кто-то еще ведет.

Я поморщился. Ночка и правда вышла на редкость паскудная. Хотел съязвить, но не стал. Вместо этого тихо спросил:

— Ну? Что стряслось такого, что ты меня среди ночи вылавливаешь?

Азамат посмотрел мне в глаза.

— Пора действовать.

— Ты про Остапа?

— Про него, — кивнул горец. — Я сейчас не поболтать тебя искал, Григорий. Все это время я спрашивал, слушал, проверял. Через тех, кто лишнего языком чесать не станет. Теперь знаю достаточно, чтобы помочь Ворону.

Я молчал, не перебивая. После прошлого появления джигита в парке у фонтана я и сам понимал, что просто так он меня искать не стал бы. Только верить ему с ходу все равно не хотелось. Уже ученый.

— И что же ты такого узнал? — спросил я.

Азамат медленно выдохнул.

— Узнал, что ждать больше нельзя. Еще немного, и шанса вытащить Остапа совсем не будет.

— Говори яснее. Хватит кружить вокруг да около.

Я невольно покосился в темноту переулка, откуда доносился собачий лай с подвыванием. Ситуация почему-то раздражала. Одно дело — рассуждать о Вороне за чаем у Турова или Афанасьева. Совсем другое — стоять среди ночи в вонючем закоулке и слушать горца, которого я знаю без году неделю.

— Ты ведь помнишь, о чем мы с тобой говорили при прошлой встрече?

— Помню, — кивнул Азамат. — Твоих сородичей резать я тебя не зову. Но у меня имеется хороший план, где нужна твоя помощь.

Я прищурился, не сводя с него глаз.

— И в чем же состоит твой план?