Прежде чем звать Наталью Алексеевну для фото, я решил сперва набить руку на чем-нибудь попроще.

Из окна моей комнаты открывался отличный вид на сад постоялого двора. Развесистая яблоня да еще и с крупными румяными яблочками на ветках — как раз то, что нужно. Стоит себе смирно, ветер только слегка шевелит листву. Дерево не моргнет, не начнет вертеть головой и вопросов задавать не станет, а потому для начинающего фотографа это лучший кандидат.

С камерой я провозился дольше, чем хотелось бы. Штатив заело и он почему-то никак не хотел раскладываться. А потом оказалось, что я сам тупанул — не заметил сразу и не отцепил крючочек фиксатора. Пока выставил ровно, пока подтянул винты, пока вывел в объективе нужный кусок сада, успел малость вспотеть.

Потом еще раз сверился с бумажками, что прилагались к аппарату. Английская инструкция сейчас выглядела как насмешка, так что посреднику из Тифлиса я мысленно сказал отдельное спасибо. Без его пометок я бы до морковкина заговенья возился.

Пейзаж да при хорошем освещении снимать, конечно, проще, чем живых людей. Тут можно без лишней суеты выбрать лучший ракурс, навести резкость, прикинуть свет и выставить правильную выдержку. А вот с живым человеком повозиться придется куда больше. То повернется, то дернется в самый неподходящий миг. Особенно если съемка не на солнце где-нибудь на природе, а в недостаточно освещенном помещении. Там ведь стоять или сидеть, замерев как статуя, приходится не пару секунд, а долгие минуты, чуть ли не четверть часа в исключительных случаях.

Несмотря на все трудности, я совершенно не тосковал по цифровым камерам двадцать первого века. Слишком уж увлекал меня сегодняшний процесс. Это было куда интереснее, чем просто нацелился, нажал на кнопку — и готово.

Прямо в комнате я расставил темную палатку, устроив себе в ней настоящее логово допотопного фотографа. Она в итоге заняла почти половину моего достаточно скромного по размерам помещения. Перенес туда нужные реагенты, склянки, серебряную ванночку, держатели, чистую тряпицу и стеклянные пластины.

Я еще раз пробежал глазами по инструкции, даже вслух прошептал губами главные этапы. И принялся тщательно очищать стеклянную пластину. Потом, почти в темноте лил на нее коллодий, распределяя его ровно по стеклу.

После легкого схватывания пластину примерно на минуту опустил в ванну с нитратом серебра, чтобы сделать ее светочувствительной. А дальше надо было поторопиться: пластину нужно экспонировать очень быстро, пока она еще мокрая. Если этого не успеть сделать вовремя, то чувствительность очень быстро снизится. Поэтому-то фокусировку и подготовку модели, если людей снимаешь, все старались делать заранее. Именно по этой причине я и решил вначале попробовать потренироваться на дереве, чтоб потом уж не опозориться с Наташей.

Закончив подготовку пластины, я сунул ее в держатель и почти бегом выскочил из палатки. Вставил в камеру, еще раз проверил правильность настроек объектива, снял крышку и начал считать выдержку.

Я прикидывал так: чтоб сфотографировать солнечный кавказский пейзаж достаточно держать лишь несколько секунд. На всякий случай досчитал до десяти и закрыл объектив обратно. Извлек пластину в держателе и немедленно рванул обратно в палатку.

После экспозиции на стекле еще ничего толком было не разглядеть. Дальше пластину стал сразу проявлять, поливая проявителем. Затем еще требовалось закрепить гипосульфитом, долго промывать, сушить. В инструкции было сказано, что желательно покрыть пластину лаком для защиты, но этот шаг я пока собирался пропустить.

Если это был негатив, с него уже потом печатали бумажные отпечатки, обычно на альбуминной бумаге. Если делали амбротип, можно было получить уникальное изображение прямо на стекле. У меня сейчас был второй вариант, так как хотелось результат увидеть поскорее.

Но до закрепителя я так и не добрался, потому что уже проявив амбротип, понял, что напортачил. Яблоня на снимке угадывалась, но в целом изображение оказалось чернее ночи. Вначале подумал, что я все-таки почему-то сделал негатив. Потом дошло — да я же просто неправильно выставил выдержку, то есть передержал на свету, выпалив изображение. Надо было считать не десять секунд, а буквально три-четыре. Видать, в прошлой жизни излишне обсмотрелся фильмов на тему "Внимание! Сейчас отсюда вылетит птичка!". Хотел как лучше, но излишне увлекся и погорел по сути на самом элементарном.

Я вылез из палатки, уперся руками в подоконник и несколько мгновений просто смотрел в сад. Яблоня стояла как ни в чем не бывало. Спокойная, зараза. Даже ветерок ее ветки тревожить перестал.

— Неужели я, человек из двадцать первого века, такой тупой, что не смогу сделать фотку? — пробурчал я недовольно, злясь на себя. — Да мы ж из поколения, у которого половина жизни в фотографиях проходит. Похрен, что цифровых, не важно. Разберемся и с допотопными… Вперед, сила науки!

Я снова взялся за дело. На этот раз действовал куда увереннее и спокойнее. Стекло вычистил почти до скрипа, залил коллодий. В нитрат серебра погрузил как следует. Зарядил в держатель. Вышел к камере, вставил кассету и выдержку держал только три секунды. Потом вернулся в свои потемки.

Проявитель лил тонкой струйкой. Сперва мне показалось, что в этот раз недодержал и снимок получится слишком бледным, но вскоре успокоился. Яблоня проявилась отчетливо, практически идеально. Вот ствол, крона, ветки с наливными плодами, кусок сада позади и сбоку. Я, кажется, даже дышать перестал.

— Есть... — шепнул, боясь спугнуть удачу.

Обрадовавшись, теперь уж со спокойным сердцем я взялся за закрепление. Цианистый калий, лежавший среди прочей химии, трогать не стал. Ну его к дьяволу. Обошелся гипосульфитом. Потом долго промывал пластину водой, пока не решил, что довольно, и повесил сушиться.

В моей комнатушке теперь воняло химией, хоть топор вешай. Зато теперь у меня появилась первая фотография, которую я сумел сделать сам в этом новом мире.

Я долго разглядывал пластину, сравнивая изображение с видом за окном. Потом невольно улыбнулся и даже тихо хохотнул с облегчением. Дело наконец пошло.

Настроение после первого удачного фото у меня было отличное. Теперь уже можно было переходить к главному.

Я сел на край кровати и стал прикидывать, как бы все это провернуть с Наташей. Делать снимок девушки прямо в доме, который Загорульским выделил Рубанский, мне бы не хотелось. Куда лучше найти тихое место. Сад, аллея, может, одно из тех мест, где мы вчера гуляли. Еще можно справиться о здоровье Дарьи Алексеевны, и, если ей стало легче, пригласить обеих сестер вместе. В таком случае и приличия будут соблюдены.

«Вот ведь дожил, — усмехнулся я про себя. — Сижу и думаю, как бы барышню на свидание выманить под видом фотографии».

В этот момент во дворе вдруг грохнул выстрел. Сразу за ним раздался громкий мужской крик и поток отборной брани. Я вскочил на одних инстинктах, и в руке сам собой оказался готовый к бою ремингтон, до того покоившийся в хранилище.

Подбежал к окну, но не высовывался, а замер, вслушиваясь. Кричали, похоже, на нашем дворе. Слышно было сразу несколько голосов. Но на сражение это никак не походило, скорее уж на несчастный случай.

Выглянув из окна наружу, я ничего не разглядел — непонятная история происходила где-то за углом. Потому пришлось поторопиться, чтоб самому бежать во двор.

Стал быстро спускаться, на всякий случай все-таки оставаясь настороже и остерегаясь внезапного нападения.

Когда вышел во двор с другой стороны дома, то первым же делом заметил людей, столпившихся неподалеку от колодезного сруба. Оглядевшись по сторонам, никакой опасности я не заметил и убрал револьвер, чтобы не добавлять никому лишней паники.

Приблизился к собравшимся. На земле, привалившись спиной к тому самому срубу, сидел Владимир Тимофеевич, хозяин постоялого двора. Вернее, уже почти заваливался набок, хватаясь руками за лицо. Практически половина бороды была опалена. Меж пальцев сочилась кровь, а рядом валялось старое ружье, точнее то, что от него осталось.

Ствол раздуло на середине, ложе треснуло, замок вырвало к чертям собачьим. Он-то, похоже, и лежал рядом, искореженный. В земле вокруг там и тут блестели мелкие железки.

— Не трогай глаз! — гаркнул я, припадая рядом на одно колено.

Он меня, кажется, даже не расслышал, только хрипел и мотал головой.

Я схватил его за запястья и силой отвел от лица трясущиеся руки. Вся правая щека была крепко обожжена и утыкана черными пороховыми точками. И правый глаз выглядел... тут все худо. Очень худо.

— Чистую тряпку сюда! И воды! Быстро! — крикнул я.

— Да что ж это, Господи... — бормотала какая-то баба, прижимая ладони к щекам. — Да как же так, Владимир Тимофеевич...

— Его к доктору надо. Срочно. Бричку сюда, живо, времени мало!

Но все почему-то продолжали причитать, и никто не спешил за транспортом.

— Кто-нибудь, бричку! К доктору его немедля надо! — рявкнул я.

— Сейчас, сейчас будет! — отозвался один из постояльцев и выскочил за ворота.

— Глаз... — прохрипел раненый. — Господи... глаз...

— Молчи, Владимир Тимофеевич, и сиди смирно, — сказал я жестко. — Пока живой, довезем тебя к доктору, поспешать нам надо.

Мне сунули в руку белый рушник. Полотенце было не совсем чистое, но выбирать не приходилось. Я свернул его так, чтобы можно было обложить глаз по кругу и при этом не давить на саму рану.

— Держи вот так, — велел я щуплому постояльцу, что стоял рядом. — Только не жми сильно. На рану давить нельзя.

— Понял... понял, — забормотал тот, заметно побледнев.

Я быстро осмотрел хозяину руки. Пальцы и ладони обожжены, в двух местах кровоточит от вонзившихся мелких осколков. Но с этим разберемся позже. Главное сейчас кровотечение из глаза остановить, да транспортировать его к доктору.

— Что стряслось-то? — спросил я, не поднимая головы.

Ответили сразу с трех сторон, перебивая друг друга. Из всей этой каши я выцепил главное.

Один из постояльцев, без денег оказался, утром не смог расплатиться за постой. Вместо оплаты предложил, шельма, хозяину свое старое ружье. Клялся, что вещь добрая, только почищена плохо. Хозяин, на свою беду, решил прямо во дворе проверить, не врет ли тот. Зарядил, пальнул и получил вот такой итог.

— Где тот постоялец? — коротко спросил я.

Все разом завертели головами. Кто-то махнул рукой в сторону сарая. Тут я и сам его заметил: щуплый тип, стараясь не смотреть в нашу сторону, тащил под мышкой узел и крался к калитке.

Сейчас бы догнать гада, придушить на месте и ткнуть мордой в его поганое ружье. Но Владимир Тимофеевич уже обмякал, теряя силы.

— Вон он! — все-таки заорал кто-то, узнав беглеца. — Лови его!

Щуплый рванул к калитке так, будто ему зад подпалили. За моей спиной выругались на великом и могучем.

— Пущай подавится, падлюка, — зло выплюнула дородная баба. — Не до него сейчас.

Хозяина постоялого двора осторожно подняли под плечи и под ноги, потом погрузили в бричку. Я запрыгнул следом, перехватил у бледного постояльца тряпку и уже сам удерживал ее у лица Тимофеевича.

— Гони к доктору! — крикнул я вознице.

— А к какому?

— К ближайшему толковому. Я ж не ставропольский, мне-то откуда знать местных эскулапов!

— Есть такой, знаю! — выкрикнул кто-то сзади. — Езжайте к Леонтьеву Михаилу Михайловичу.

Пока мы катили по улице, я придерживал хозяину голову и все время говорил с ним, не давая сознанию окончательно уплыть.

Доктора нашли быстро. Беленый каменный дом с высокой дверью и латунной табличкой. Возница первым слетел с козел и забарабанил в калитку.

Дверь открыл слуга или помощник доктора. Увидев, что произошло, он тут же метнулся за Леонтьевым.

Сухощавый, весь седой доктор, одетый весьма опрятно, вышел, вытирая руки и губы салфеткой. Похоже, мы оторвали его от обеда.

— Заносите, — коротко приказал он. — Марья, горячей воды неси. Живо! — крикнул он куда-то в дом.

Мы перетащили раненого в приемную. Доктор бегло осмотрел его и сразу нахмурился.

— Пороховой разрыв? — спросил он.

— Да.

— Кто повязку накладывал?

— Я.

— Глаз... — начал Владимир Тимофеевич.

— Помолчите, — оборвал доктор. — С глазами вашими я и без вас разберусь.

Провозились в итоге почти целый день. Именно сегодня так случилось, что у докторского ассистента был выходной. И потому мне пришлось остаться, чтобы помогать Леонтьеву в меру своих скромных возможностей. Да еще и с перерывом на обед. Михаил Михайлович был хорошим доктором, ничего против не скажу, но, как мне показалось, обед для него был святым ритуалом. Наверное, даже если бы в это время кто-то умирал в соседней комнате на операционном столе, Леонтьев предпочел бы обедать, а не спасать... Хотя, возможно, я сгущаю краски, так как сам расстроился, что пришлось весь день угрохать на эти нежданно свалившиеся на мою голову дела.

По всему выходило, что встреча с Наташей сегодня накрылась медным тазом. Я потер лицо ладонями и выдохнул: «Хорошо, что еще не успел время назначить. А то совсем некрасиво получилось бы».

От Леонтьева я выбрался уже под вечер. День получился скомканный, но уж как есть. Владимир Тимофеевич хотя бы живым до доктора доехал, а дальше уж как Бог даст. Хороший дядька, мне еще с прошлого раза понравился. Глаз он, скорее всего, потеряет, но главное, чтобы сам выжил.

Я поправил черкеску, папаху и решил пройтись пешком не самым коротким путем. Раз встреча с Наташей сорвалась, надо хоть с пользой провести вечер и присмотреть место для фотосъемки на завтра. Вот и сделаю петлю от дома доктора.

Первое подходящее место нашлось совсем неподалеку от городского сада. Тихая аллея: по одной стороне липы, по другой низкая каменная ограда, а за ней палисадник. Народу под вечер мало. Утром, думаю, и вовсе почти пусто будет.

Я постоял, прикинул. Если посадить Дашу вон на ту скамью у ограды, а Наташу поставить рядом, кадр выйдет отличный.

Потом нашелся еще один уголок. За пустырем, заросшим бурьяном, шла улочка с двумя старыми акациями. Рядом с ними белела стена какого-то нежилого дома. Свет здесь был хороший, мягкий.

Не заметил, как с приличных улиц выбрался в не самый благополучный райончик. И, как уже не раз бывало, чуйка сразу подсказала: надо быть настороже. Как оказалось, тревожился не напрасно.

Я свернул в переулок, собираясь срезать путь к постоялому двору или, на худой конец, поймать пролетку, ежели повезет. По обеим сторонам росли густые кусты сирени. И тут мне навстречу из тени вынырнул мелкий шкет. Лет двенадцать, не больше. Худой, нос острый, один сапог нормальный, второй будто с чужой ноги снят или просто подшит кое-как.

Он оглядел меня с головы до ног и растянул рот в ухмылке.

— Ой, какой барчук. Ишь, вырядился как. Ряженый, небось? Отдохнуть в наши края приехал? В лавке справу черкесскую купил?

Я остановился и посмотрел на него спокойно.

— И тебе доброго вечера, малец, — сказал я. — Сперва здороваться выучись, потом к людям лезь.

Тот будто только этого и ждал.

— А я честь по чести спросил, — тут же обиделся он. — Может, мне любопытно. Кинжальчик игрушечный, небось? Дай подержать, жалко тебе что ли? — он бесцеремонно потянулся к моим ножнам. — Чего жмесся?..

— Еще чего, — строго ответил я. — Ступай домой, малец. Да батю своего попроси, чтобы он тебя научил со старшими разговаривать. И манерам заодно. А лучше пусть ремня тебе выпишет.

Ухмылка с его рожи слезла моментально.

— Ты это кому сказал, ряженый? — взвился он. — Да я тебя...

Перехватим мой взгляд, он осекся и отступил назад. Но потом оглянулся через плечо и расплылся в мерзкой улыбочке, потому что из-за угла начали выходить остальные. Все как обычно. Сначала один балабол языком цепляет жертву. Потом, если добыча не шарахнулась и не дала стрекача, выкатывает вся честная компания.

Их оказалось шестеро. Главарь был примерно моих лет, может, на год старше. Чернявый, сухой, с пронзительным взглядом. Остальные помладше совсем немного, лет по тринадцать-четырнадцать. У одного щека в оспинах, у другого старая сеченная рана на губе, третий и вовсе в каких-то растоптанных чунях. Но ножички имелись почитай у всех.

Кидаться на меня сразу они не стали. Разошлись полукольцом грамотно, перекрывая и улицу, и путь назад. Мелкий, что первым ко мне полез, тут же юркнул за спины старших и уже оттуда лыбился в предвкушении.

Я только устало вздохнул про себя.

Паскудное дело выходит. Это ведь совсем еще дети, по меркам моего прошлого. Вот гляжу им в лица и понимаю, что и когда-то мои башибузуки примерно также обозленно смотрели на окружающий их суровый мир. Васятка, Гришата, да и Ленька в первые дни взгляды один-в-один имели такие же. Только теперь за довольно небольшой отрезок времени удалось хотя бы частично поменять их отношение к миру. И вот они теперь заняты настоящим делом, а другим между тем приходится заниматься воровством и грабежом в темных переулках.

«Эх, пацаны-пацаны. Вам бы не по подворотням ошиваться, а ко мне на тренировки попасть, — подумал я. — Даже из таких обормотов можно хороших людей сделать, если вовремя взяться да правильный подход найти».