Горец выдержал короткую паузу, будто прикидывая, что мне можно сказать, а что не стоит.

— Все хорошо. Бажецук жива и в безопасности. Дома она, в родном ауле, у отца. Теперь ее уже никто не украдет.

Я даже моргнул: «Украдет?»

До этого мне как-то не приходило в голову задать вопрос, каким образом черкешенка вообще оказалась с Вороном. Потом подумал: ну да, а как иначе она могла бы стать «женой» Остапа, явно ж не нормальная там свадьба была, это и ежу понятно. Одно дело догадываться, другое — услышать такое прямо. Получается, Остап ее выкрал что ли? Как истинный горячий горец?

— Ее что, и впрямь украли?

Горец кивнул и пока я раздумывал, он пояснил:

— Да, плохие люди. А лихой казак по имени Остап Ворон её выкупил и освободил. Именно поэтому наш род в долгу перед ним.

Вот оно как. Выходило все наоборот. Не умыкнул Остап девку, а вытащил из беды.

Я покосился на дорожку у фонтана. Если Наташа сейчас появится и увидит, как я шепчусь с каким-то незнакомым горцем, выйдет не шибко хорошо.

— Давай чуть в сторонку отойдем, — тихо сказал я.

Мы отошли под липы, где народу было поменьше. Фонтан теперь журчал за спиной. Горец встал так, чтобы видеть и меня, и аллею.

— Я здесь потому, что хочу помочь Остапу, — сказал джигит. — Остап когда в горы ушел, то в направлении нашего аула продвигался. Хотел просить помощи, но не успел. Зашел в несколько чужих аулов за припасами, а там не те люди оказались. Недружественное племя, так сказать. Выдали его те нехорошие люди…

Я хмуро глядел на него и молчал.

Он это заметил и продолжил:

— А про тебя, Григорий, мне Бажецук рассказала. Потом я и сам начал собирать слухи. И скажу тебе, что все собранное только хорошее.

Я усмехнулся.

— Это смотря у кого спрашивать.

— Ни она, ни Остап тебе не родня. Но, насколько мне известно, есть у тебя с ними общий интерес. Поможешь ине спасти Остапа?

Слишком уж складно все это выходило. Подозрительно.

«Чужой город, незнакомый горец выходит прямо ко мне, называет имя Бажецук и тут же просит помочь Остапу Ворону. Не ловушка ли это…» — призадумался я.

— Как ты меня вообще нашел?

Он усмехнулся, на этот раз уже чуть живее.

— У меня везде хватает друзей, родичей, кунаков и просто хороших знакомых. Особенно на базарах. А ты, Григорий, как я уже понял, очень любишь и ярмарки, и базары… — горец подмигнул, усмехнувшись с намеком.

Я молча ждал, а он продолжил:

— Знаю, что пару недель назад ты приезжал в Ставрополь. Знаю и про Пятигорск. Как ты со своими казачатами за уважаемого человека, черкесского купца, заступился, когда там драка началась.

Тут уже я глянул на него внимательнее.

Этот сухощавый джигит не бахвалился. Просто выкладывал то, что успел про меня нарыть. А главное, говорил уверенно. Значит, к встрече подготовился. Вопрос в том, действительно сам это делал или за ним стоял кое-кто другой, с противоположными интересами на мой счет.

— Я Азамат из рода Даур, двоюродный брат Бажецук, — наконец-то решил представиться горец, видя, что меня не покидают сомнения.

Про Дауров я слыхал. Это знатный род из племени абадзехов. Ну как знатный, смотря с кем сравнивать... Абадзехи сами по себе уникальны тем, что настоящей знати у них давно не было. Это такие «демократические» горцы, у которых заправляли только дворяне — по-ихнему уорки. И выше тех дворян уже никого не было, ни царей, ни князей.

Я еще раз оглядел его с головы до ног.

— Даже если я соглашусь тебе помогать, Азамат, как именно мы с тобой сможем вытащить Остапа?

Горец чуть развел руками.

— Пока мне нужно только твое согласие. О подробностях скажу потом. Я сам еще не все выяснил.

Я кивнул, немного помолчал, потом добавил:

— На меня можешь рассчитывать. Но сразу говорю: только если спасение Остапа не будет сопряжено с абречеством.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился горец.

— Если твой план в итоге окажется нападением на жандармский конвой и убийством русских солдат, то я заранее отказываюсь. Своих я убивать не стану. И на разбой ради красивой цели тоже не пойду.

Азамат поморщился, но спорить не стал. Только коротко кивнул:

— Понял всё, Григорий, как тут не понять.

— Тогда и у меня к тебе вопрос. Если все-таки не получится вытащить Остапа, как мне самому встретиться и переговорить с Бажецук? Имеется у меня к ней один чрезвычайно важный вопрос...

— Думаю, о шашках вопрос твой? — усмехнулся Азамат, удивив меня своей проницательностью.

Особого смысла раскрываться не было, так что я ответил уклончиво:

— Может, о шашках, а может, и нет. Дело важное, но пока секретное.

— Всему свое время, Григорий. Давай сперва попробуем выручить Остапа. А потом я обещаю тебе помочь встретиться с Бажецук, — чуть склонил он голову.

Я кивнул Азамату и из-за его плеча издали заметил идущую в нашу сторону Наташу.

Она шла неторопливо, в легком светлом платье и милой шляпке, как раз выходя на нашу аллею со стороны фонтана. Но стоило ей увидеть меня рядом с горцем, как шаг у нее сразу сбился.

Видел, как она стушевалась, чуть замедлилась и, похоже, уже подумывала повернуть назад. Я тихо выругался про себя.

Не хватало только, чтобы она сейчас решила, будто я нарочно притащил на свидание какого-то подозрительного джигита. Или еще хуже — что я замешан в каких-то мутных делах с ним.

Я резко повернулся к горцу.

— Азамат, на сегодня все обсудили, а теперь меня ждут.

Он едва заметно усмехнулся.

— Вижу, — сказал он. — Не тревожься, Григорий. Когда время придет, я сам тебя найду.

— Добре, — кивнул я.

На том мы и разошлись. Азамат двинулся по аллее вдоль ровного ряда лип и скоро затерялся среди гуляющих.

А я поспешил догнать разворачивающуюся Наташу. Она к тому времени успела сделать несколько шагов в сторону, бросая на меня неуверенные взгляды. Кажется, сама толком не поняла, как ей теперь себя вести. Обиды в ее взгляде я, кстати, не заметил. Скорее уж смущение и настороженность.

— Наталья Алексеевна, — сказал я, подходя ближе и слегка поклонившись. — Прошу простить, что заставил вас ждать. Встретился случайный знакомый из Пятигорска, по торговым делам. Отвязаться сразу не вышло.

Она посмотрела на меня внимательно, потом улыбнулась.

— Я уж было подумала, что некстати здесь появилась, — сказала она. — Или что вы вовсе не меня дожидаетесь.

— Вас, Наталья, дожидался, — ответил я. — Только вас и никого больше.

Щеки у нее слегка зарумянились.

— Раз так, то я вас прощаю, — сказала она уже веселее. — Но только на сей раз.

— Сурово, — хмыкнул я, состроив максимально озабоченную мину. — Ну что ж. Благодарю вас, барышня.

Она тихо засмеялась, и напряжение, что висело между нами до этого, вмиг испарилось.

Мы пошли по аллее рядышком. Потом она сама, без лишнего жеманства, взяла меня под руку.

Вечерний сад был хорош. Фонтан шумел уже где-то позади. Дорожки почти не пылили. От лип тянуло свежей вечерней прохладой. Где-то в стороне играла музыка.

Поначалу мы говорили осторожно. Волнение было и у меня, и у Наташи. Но очень скоро разговор пошел сам собой.

Говорила в основном она. Начала рассказывать о непростой роли женщины в мире, где всем правят мужчины.

— Вот папенька, к примеру, человек добрый, — говорила она. — И все же даже он иной раз удивляется, когда я с ним спорю в некоторых вопросах. Словно мне положено думать только о нарядах да балах. А вот о книгах, законах или политике? Разве девушка не может об этом иметь своего мнения?

Я покосился на нее.

— И что же, часто спорите?

— Не так чтобы очень, — улыбнулась она. — Но иногда просто не могу удержаться. Особенно когда слышу, будто главное в девушке — это красота, умение играть на фортепьяно и все такое прочее…

— А вы, значит, не из таких?

Она посмотрела прямо перед собой и вздохнула.

— Хотелось бы надеяться, что нет.

Потом разговор перескочил на литературу и поэзию. Тут я окончательно понял, что проигрываю. Русскую классику в школе проходил, да только когда это было? А Наташа оказалась девицей и впрямь начитанной, да еще вдобавок и с собственными философскими рассуждениями по любому вопросу. Стало чуть полегче, когда упомянули Пушкина да Лермонтова. Их-то я уж никак не мог позабыть даже за долгие годы предыдущей жизни. Вспоминая Лермонтова, Наташа говорила, что в его стихах Кавказ иной раз чувствуется даже ярче, чем когда глядишь на него из окна. А относительно стихов Александра Сергеевича уверяла, что настоящая поэзия меняет человека не хуже, чем иной воспитатель.

Потом она заговорила о реформах государя. О том, что освобождение крестьян, как ни крути, дело великое, хотя пока и неясно, во что все это выльется дальше. Что жизнь в России медленно, но верно, меняется, хотим мы того или нет. Время на месте не стоит. Вопрос лишь в том, какие шаги государь предпримет дальше, потому что старый порядок многих уже не устраивает, а как должно быть по-новому, толком никто не знает.

— Мне кажется, — сказала она, — если уж государь решился на этот манифест, значит, и о других переменах он тоже вскоре позаботится. Будут и другие реформы, вот увидите, Григорий. Люди уже начинают мыслить иначе. Вскоре они сами начнут требовать перемен. Потому власти лучше самой предупредить волнения и реформировать государство, а не ожидать будущих бунтов.

Я невольно усмехнулся.

— Мысли у вас, Наталья Алексеевна, опасные.

— Отчего же опасные? — в первый миг не поняла она, а потом оживилась, словно бы готовясь к спору.

— Бунты, перемены... Кто-нибудь может принять такие высказывания за крамолу против государства нашего. Вы бы поосторожнее с вольнодумством, особенно в незнакомом обществе. Но в общем и целом, я с вами согласен. Лучше реформы, чем революции навроде французских.

Она засмеялась, потом покачала головой.

— Вначале вашего ответа подумала: вот ведь казаки чудной народ! Были времена, когда сильнее всех бунтовали и считались главной вольницей. А теперь как-то мало-помалу становятся опорой самодержавия! Не успела я возмутиться, а вы уже говорите, что в общем и целом со мной согласны!

— Есть немного...

— Нет, вы все-таки насмешник, Григорий, — Наташа шутливо погрозила мне красивым пальчиком.

Слушал я Наташу и только диву давался. В этом мире мне чаще попадались женщины совсем иного склада. В основном работящие, верные, крепкие. Такие, что и коня обиходят, и рану перевяжут, и накормят как полагается. А вот барышню, которая так запросто рассуждает о книгах, политике и государственном устройстве, я в этом мире встретил впервые.

Мы шли все дальше по саду. Она говорила, а я слушал, иногда вставляя пару слов.

С одной стороны, мне было с ней легко и интересно. С другой — чем дальше заходил разговор, тем яснее я понимал: между нами пропасть. Я мог слушать ее с удовольствием, мог любоваться ею. Но сам был слеплен из другого теста. Мне гораздо ближе казачья жизнь, ее простой и понятный уклад. Думаю, я никогда не смог бы стать барином, живущим в поместье. Не представляю себя бездельничающим в кресле с бокалом вина у камина и в праздности рассуждающим о поэзии и разных пустяках.

Не мой это мир. Слишком уж чопорный и напыщенный.

Когда на город опустились сумерки, я понял, что пора девушку провожать домой. Наташа, кажется, тоже это почувствовала, но виду не подала. Мы молча вышли из сада и двинулись по улице к тому дому, где они с Дашей квартировали. Вечерний Ставрополь еще не собирался засыпать. По мостовой пролетали повозки, время от времени из трактиров доносился пьяный смех.

— Благодарю вас за прогулку, Григорий, — сказала Наташа негромко. — Отправляя письмо, я переживала, что вы не сможете приехать в Ставрополь.

— Не стоит благодарить, — честно ответил я. — Мне и самому, признаться, очень хотелось вас увидеть. Доброй вам ночи, Наталья Алексеевна.

— И вам, Григорий.

На прощание она чуть крепче сжала мою руку, потом отступила и скользнула в калитку. Уже оттуда обернулась, улыбнулась и помахала рукой.

Я постоял еще несколько секунд, глядя на закрывшуюся калитку, потом медленно выдохнул и пошел прочь.

Ни в трактир, ни в какую темную беседку вести ее мне и в голову не пришло бы. До поцелуев у калитки тоже не дошло. О времена, о нравы. Здесь все это жило совсем по-другому. В двадцать первом веке уже второе-третье, если даже не первое свидание вполне могло закончиться постелью. А тут все было иначе. Тише, чище, даже наивнее.

Придя в свою комнату, я завалился спать в самом умиротворенном настроении. Сны тоже снились только светлые и добрые, как будто пришедшие из детских сказок или со страниц любовных женских романов.

Утром, когда я спустился к завтраку, хозяин постоялого двора сообщил, что меня разыскивают.

Оказалось, то был посыльный от Андрея Павловича Афанасьева. Я же ему сам сказал, где остановлюсь. И чего ему так горит, если я и без того обещал заехать?

— Штабс-капитан просит вас нанести ему визит, особенно не откладывая, — сообщил посыльный. — Велено передать, что долгожданный груз ваш наконец-то прибыл.

И снова отличные новости! Значит, не придется еще неделями ожидать аппарат, все удалось провернуть своевременно.

Закончив завтрак, я тут же отправился по знакомому адресу. Афанасьев встретил меня в отличном настроении.

— Ну, выдумщик, принимай свое добро, — сказал он вместо приветствия. — Я, признаться, и сам не ждал, что оно выйдет таким уж... основательным.

Я глянул туда, куда указывал Андрей Павлович. В углу комнаты стояли два ящика, длинный чехол, свернутый брезентовый сверток и еще одна тяжелая, плотно сбитая коробка.

С первого взгляда стало ясно, что мое новое увлечение в карман между делом не спрячешь. Это тебе не на смартфон щелкать, не думая, сколько уже наснимал.

Камера оказалась складной, деревянной, с медными накладками и латунным объективом. Штатив у нее, зараза, был вообще тяжеленный. Темная палатка лежала отдельно. Держатели под стеклянные пластины и прочая мелочевка во втором ящике.

— А это, — Афанасьев хлопнул ладонью по последней коробке, — похоже, и есть целая химическая лаборатория.

Я поднял крышку и сразу почуял резкий запах спирта, эфира и еще какой-то химозы. В носу слегка защипало. Внутри стояли склянки, жестяные коробочки, пузырьки, пакетики, лежала серебряная ванночка и еще какие-то свертки.

— Ничего себе... — только и смог вымолвить я.

— Вот тебе и ничего себе, — усмехнулся штабс-капитан. — Больше на набор сумасшедшего алхимика походит, который решил камни в золото перерабатывать.

Инструкции к аппарату оказались, разумеется, на английском. Кое-что я, конечно, понимал, но терминов там было столько, что без словаря разобраться в этой технической тарабарщине вышло бы не сразу.

Хорошо еще, что посредник из Тифлиса на полях и на отдельных приложенных листках убористым почерком перевел самое главное как по аппаратуре, так и по химии. Надеюсь, этого мне хватит.

Афанасьев не торопил, даже велел принести чаю, а потому я уселся у окна и стал читать.

Главный компонент, основа процесса – это коллодий (раствор пироксилина), в который добавляли йодистые соли. Затем шел раствор азотнокислого серебра, в котором стеклянную пластину сенсибилизировали.

Читал я медленно, возвращаясь к одному и тому же по нескольку раз, чтобы не напутать в мелочах. Тут каждая ошибка стоила бы запоротого стекла и кучи потерянного времени.

Для проявления использовали пирогалловую кислоту или железный проявитель. Для закрепления имелся гипосульфит натрия (названный тифлисским аптекарем просто “hypo”). Присутствовал комментарий, что в качестве закрепителя можно также использовать цианистый калий и эта методика считается более современной. Но в данном случае я решил остаться "несовременным", помня впитанные с детства предостережения по поводу токсичности цианистого калия.

Чем дальше я разбирался, тем сильнее меня это затягивало. Мороки тут, правда, было немало, но оттого не менее интересно.

Руки чесались попробовать. Но у Андрея Павловича устраивать такие опыты я не решился. Лучше уж вернуться на постоялый двор, еще раз пройтись по инструкции и спокойно, не торопясь, попробовать в тишине.

— Благодарствую, Андрей Павлович, — пожал я ему руку.

Афанасьев улыбнулся по-отечески и велел кликнуть извозчика.

Пока тот не приехал, я отлучился ненадолго, попросившись в уборную. Там воспользовался хранилищем и достал вторую часть оплаты за аппаратуру. Вернувшись, передал деньги Андрею Павловичу, еще раз искренне поблагодарив его за помощь.

Я стал выносить все к воротам. Штабс-капитан тут же принялся мне помогать.

Извозчик, увидев эту поклажу, даже присвистнул.

— Это что ж, барин, за пушка такая?

— Еще хуже, любезный, — усмехнулся я. — Это фотографический аппарат.

Тот пробормотал в усы что-то невнятное, покачав головой. Кажись, даже не понял, что это я такое мудреное сказал ему.

Погрузили все в бричку. Я еще раз проверил, нормально ли уложены ящики, в которых лежало стекло, не течет ли чего из склянок, и мы тронулись.