Мы зашли в кунацкую и наконец остались одни, без посторонних глаз и ушей. Я решился задать Остапу вопрос, который вертелся в голове.

— Скажи прямо, Остап, — начал я, не давая себе времени передумать. — Если завтра здесь начнется бой с русской армией, с кем ты будешь?

Ворон посмотрел на меня тяжелым взглядом. Без прежней улыбки. Будто ждал этого, но все равно был вопросу не рад. Медленно втянул носом воздух, хотел было ответить, но в этот миг дверь кунацкой отворилась.

Вошли трое мужчин с подносами. За ними показался Казбек. Один нес лепешки, второй глиняные миски с горячим мясом, от которого сразу потянуло жиром, дымком и специями. Третий поставил на низкий стол кувшин с вином и чашки.

Что они из нашего разговора успели услышать, понять было невозможно. Но Остап на миг сузил глаза, и стало ясно, что он подумал о том же.

Казбек сел у стены. Не торопясь, будто просто пришел поглядеть, как гостя встречают. Только взгляд у него был уж больно внимательный.

Ворон расправил плечи и заговорил первым:

— Ты спросил, с кем я буду, Гриша. Так я отвечу. Коли сюда придут людей с земли родной гнать, дома жечь, велеть могилы дедовы бросить, тогда я буду с абадзехами.

Голос его стал громче обычного. Говорил он напоказ, словно речь агитационную толкал. Я слушал, не перебивая. Чтоб не влезть случайно в спор, просто взял лепешку, отломил кусок и сунул в рот.

— Горцы на эту землю не вчера пришли, — продолжил Остап. — Тут их отцы жили, деды, прадеды. И вдруг кто-то решает, мол земля теперь не ваша. Идите туда, куда велено. А кто не пойдет, с теми разговор короткий.

Он зло усмехнулся.

— Знакомая песня, Гриша. Больно знакомая.

Казбек, слушая пылкую речь Остапа, кивнул с явным удовольствием.

Я молчал, слушал и смотрел на Ворона. Вроде бы говорил он правду. Во всяком случае, сам в эту правду верил. Но слишком уж складно, слишком напористо выходило.

— С моими азовцами ведь то же самое затеяли, — продолжил Остап. — Народ служил, кровь проливал, побережье стерег, курени ставил, землю обихаживал. А теперь что? Поднимайтесь, казаки, идите на Кавказ. Станете жить там, где начальство укажет. А кто не хочет, того спрашивать не станут. По какому праву? Да кто им дал такое право?

Он ударил кулаком по столешнице. Чашка с вином тихо подпрыгнула.

— Против воли людей так делать нельзя! Ни с казаком, ни с горцем. Земля ведь - это не просто грязь под сапогами. Там могилы, сады, дома, память. Выдерни человека с корнем, и он уже не пойми кто выходит. Перекати-поле. Куда ветер подует, туда и катись.

Один из молодых горцев, стоявший у двери, что-то тихо спросил по-своему. Похоже, что-то понимал, слушая русскую речь, а что-то не совсем понял. Вот Казбек и перевел, коротко объяснив молодому.

По лицам было видно, что речь Ворона пришлась им по душе. А я так и не понял, чего в нем сейчас больше, игры на публику или настоящей веры в то, что говорит.

Спорить с ним при всех было глупо. Стоило мне начать переубеждать Ворона, и мой статус в этом ауле мог перемениться очень быстро. Если удастся остаться с ним наедине, тогда и поговорим без соглядатаев.

Казбек налил вина в чашку и подал Остапу.

— Хорошо говоришь, Ворон, — похвалил он речь азовца.

— Как есть, так и говорю, дядя Казбек, — ответил Остап и принял чашку.

Как есть, ага. Весь он такой простой и открытый, аж слезу пустить хочется.

Мне тоже налили, и я слегка пригубил. Вино оказалось терпким, кисловатым, легким. Похоже, водой разбавили.

Разговор сам собой перешел в мирное русло.

— Брат еще не дал тебе ответ? — спросил Казбек у Остапа.

— Пока нет, — вздохнул Ворон. — Сказал, думать будет, вопрос-то непростой.

— Так положено, Остап. Такое быстро не решается.

— А я разве тороплю? — возмутился Остап.

Казбек посмотрел на него так, что в кунацкой кто-то из горцев тихо прыснул.

— Ты? — переспросил Казбек. — Нет, конечно, ты у нас человек спокойный и терпеливый.

После его перевода засмеялись уже все. Даже я не удержался, на что Остап махнул рукой.

— Смейтесь, смейтесь, — буркнул он и поставил чашку на стол.

— А если брат станет просить принять нашу веру? — спросил Казбек. — Как тогда? Готов ли ты будешь это сделать, чтобы в наш род войти?

Остап задумался.

— Тогда сперва я с Бажецук поговорю. Потом со стариками. Потом с Богом. А уж после стану ответ держать. Я за любимой женщиной хоть в огонь пойду, но душой торговать не привык.

Казбек выслушал внимательно и медленно кивнул.

Я отломил еще кусок лепешки и принялся за мясо. Баранина была жирная, горячая, с чесноком и зеленью. После дороги лучше и не придумаешь.

За столом заговорили спокойнее, будто никакая война не маячила на носу. Кто-то принялся расспрашивать Остапа, как у азовцев свадьбы играют. Ворон рассказал про сватов, песни и про то, как иной раз жениха родня невесты осматривает, будто коня на ярмарке. Горцы смеялись, сравнивали со своими обычаями.

Я слушал краем уха, а сам думал, где сейчас Бажецук. Забрала ли она вороньи шашки? И как все это может дальше развернуться?

Наши войска ведь точно не оставят без ответа ту преступную выходку с разъездом Гаврилы.

Спросить у Остапа хотелось многое. Особенно про шашки, но не при Казбеке же это делать. Придется ждать подходящего момента.

Казбек вдруг повернулся ко мне. До того он больше слушал Остапа, изредка переводил его речь своим. Теперь смотрел прямо, внимательно, будто давно хотел меня спросить и только время выбирал.

— Азамат про тебя хорошо говорил, Григорий, — сказал он. — За неделю до смерти говорил.

Я едва не подавился лепешкой. Вот уж на эту тему мне сейчас меньше всего хотелось говорить.

Я посмотрел на Казбека и ничего по его лицу не понял. То ли он просто вспоминал погибшего родича. То ли не знал, как мы с Азаматом разошлись в Ставрополе, и теперь проверял меня.

— Добрые слова слышать приятно, — осторожно ответил я. — Только знакомы мы с ним были мало. Всего пару раз встретиться успели.

Казбек молчал. Остап тоже притих. Еще минуту назад улыбался, а теперь будто разом ссутулился. Пальцы его крепко обхватили чашку, но пить он не стал.

— В других обстоятельствах, может, и подружились бы, — продолжил я, чувствуя напряжение. — А тогда у меня голова другим была занята. Амурными делами, если уж по правде. Барышня одна из головы никак не шла. Вот и на Азамата я, может, тогда внимания должного не обратил.

Казбек чуть прищурился.

— Он говорил, ты человек прямой. С сердцем горячим и холодной головой.

Вот тут он, пожалуй, перебрал. С головой у меня в последние месяцы всякое бывало.

— Не знаю, отчего он так решил, — сказал я. — Но сам Азамат был настоящий храбрец. И за своего человека пошел до конца.

Остап дернул подбородком и опустил голову. Улыбка вовсе покинула его лицо. Я понял, что не туда завернул.

Азамат погиб, вытаскивая его. Тут хоть какие слова подбирай, а косвенно вина все равно будет лежать на Остапе. За нее он сейчас себя и терзал.

Мы с Остапом эту тему раньше не обсуждали. Я даже не знал, известно ли ему, чем закончился мой разговор с Азаматом в Ставрополе. Или он не в курсе, что я тогда отказал горцу и мы поссорились.

— Да, — глухо сказал Остап. — Храбрец был.

В кунацкой на миг стало совсем тихо. Я поставил чашку на стол.

— Жаль мне его, — сказал я. — По-настоящему жаль.

Казбек медленно кивнул. Черт его знает, что именно он хотел услышать. Может, этого и хватило. А может, я только хуже сделал.

Остап шумно выдохнул, потер ладонью лицо и вдруг усмехнулся. Видать, решил сам перевести разговор.

— А ведь, Гриша, коли хорошо подумать, нам бы не разбредаться, а вместе держаться, — сказал он. — Собрать всех, у кого зверь на клинке, в одну ватагу. Вот тогда бы мы в этих краях такой силой стали, что ни одна сволочь носа бы сюда не сунула.

Он взял чашку, покрутил ее в руке.

— Глядишь, о нас бы песни слагали. Мол, были такие удальцы, что черкесов от беды защитить смогли. Память бы осталась на века, как о легендарных героях.

Сказал он это вроде бы в шутку, но мне такой юмор был поперек горла.

Остапа, значит, понесло. И болтовня эта была рассчитана не столько на меня, сколько опять на Казбека.

Вот только какого лешего он при посторонних так спокойно говорит о нашей тайне? В себе ли вообще азовец сегодня?

Ворон поймал мой вопросительный взгляд и чуть успокоился.

— Казбек не чужой, Гриша.

— Не сомневаюсь, — пожал я плечами.

Что ему еще ответишь?

Казбек не изменился в лице. Даже бровью не повел. Зато один из молодых горцев у двери чуть заметно вытянул шею, и я это приметил. Остап тоже заметил, но только махнул рукой.

— Лишних ушей, как ты думаешь, Гриша, здесь нынче нет, — сказал он уже серьезнее. — Близкие Бажецук знают о ее даре. Казбек знает, старейшины знают. Не весь аул, вестимо, но семья в курсе.

Я молчал, переваривая эту новость.

— И о моем даре тоже знают, — продолжил Остап. — Не все тонкости, конечно. Да я и сам не все понимаю, но знают, что мои вороньи шашки не простые. И что слушаются они только меня. А в их роду дар у Бажецук.

— Дар такой, Григорий, не прячут от рода, — добавил Казбек. — Род его беречь должен.

Остап глянул на Казбека с благодарностью, а потом снова повернулся ко мне.

— Вот потому ко мне здесь относятся не как к беглому азовцу, за которым жандармы по всему Кавказу носятся.

Он помолчал и продолжил:

— А потом, может статься, я с Бажецук не просто так встретился. Думаю, если бы не мой дар, отец Лисички всерьез бы и не рассматривал мое предложение о женитьбе. А сейчас думают. И, надеюсь, примут меня.

Я сделал еще маленький глоток из чашки, глянул на Казбека, прикидывая, как лучше задать ему вопрос.

— Уважаемый, не сочтите за обиду, — сказал я очень осторожно. — Я не о воинской храбрости абадзехов спрашиваю. В ней сомнения нет. Но если, по правде, какие у вас шансы против всей русской армии?

В кунацкой все замолчали, Остап приподнял бровь, а Казбек только чуть наклонил голову.

— Возьмем даже этот аул, — продолжил я, раз никто не спешил мне отвечать. — Пусть здесь сотни две бойцов наберется. Смелых, отчаянных, опытных, метких. Местность они знают отлично. А дальше что? Противостоять придется не сотне солдат, а целой армии. С обозами, артиллерией, дисциплиной.

Ворон вдруг весело зыркнул на Казбека и сказал мне как маленькому:

— Эх, Гриша. Ты вроде не первый день в горах, а рассуждаешь, словно ребенок. Какая тут армия сможет развернуться? Горы, леса, ущелья. Здесь за каждым камнем засаду можно поставить. Целую колонну на несколько дней остановить.

— Колонну, говоришь?

— А как же. Не знаешь, что русские войска на марше до сих пор колоннами ходят? Да еще и с обозом. А знаешь, как местные молодцы метко стреляют? Даже мальчишки твоего возраста с малолетства обучены. Обычным русским солдатам еще до того учиться и учиться.

Казбек пока слушал молча. На лице его я не разглядел эмоций, была скорее усталость.

— Нам и не нужно всех царских солдат перебить, — продолжил Остап. — Надо только сделать так, чтобы за каждого абадзеха они десятерых своих клали. Тогда генералы задумаются. Стоит ли дальше лезть? Стоит ли за каждый аул такой кровью платить?

Эх, Остап, Остап.

Слишком хорошо я знал армию. Не верилось мне, что «не полезут». Потери, даже большие, навряд ли остановят генералов, они из другого теста слеплены. Им куда важнее выпячивать грудь перед государем, надеясь на новый орден.

Но вслух я этого, конечно, не сказал.

— Допустим, — сказал я. — Засады на дороге, горы, лес. С этим спорить глупо. Только вот для войны с армией припасов много потребуется.

Остап перестал улыбаться. Я продолжил:

— Порох, свинец, капсюли. Сколько боеприпасов нужно, чтобы убивать солдат сотнями и тысячами? А у вас они откуда? На англичан нечего надеяться. Их корабли к побережью и на пушечный выстрел не подпустят. Нынче времена не те, что раньше.

Остап открыл было рот, чтоб возразить, но вдруг осекся и настороженно глянул на Казбека. Словно азовец что-то знал, но побоялся ляпнуть лишнее.

Я понял, что задел какую-то секретную важную тему насчет ресурсов и вооружения. Промолчал, но намотал на ус. Надо бы разнюхать, что скрывается за этим неожиданным молчанием.

Казбек вдруг сухо улыбнулся.

— Будет у нас вооружение, Григорий. Скоро все будет.

Сказал спокойно, с полной уверенностью. Остап дернул щекой, будто ему очень хотелось добавить что-то от себя, но удержался.

А я понял, что Казбек тоже ведет свою игру. Знает о силе шашек и, возможно, грезит тем же, что и Остап. Отрядом, где у каждого будет особый дар.

— Наша будущая победа будет обеспечена не только оружием и боеприпасами, Григорий. Ты что-нибудь слышал про Черкесский меджлис?

Слово было знакомым, но только из прошлой жизни.

— Нет, — честно ответил я. — Не доводилось слыхать.

— Так называется высший орган управления, — пояснил Казбек, подбирая русские слова. — Он нужен для общего сопротивления всех черкесов. А после освобождения, и для мирной жизни.

Он говорил медленно, хмурясь, когда приходилось вспоминать трудные слова.

— В меджлисе больше представителей прибрежных племен. Но и мы поняли, что пора объединяться с ними. Пора вместе бороться за свою свободу и свою землю. Меджлис объединит племена и поможет создать единое черкесское государство. Оно будет разделено на двенадцать округов. Значит, воевать с Россией мы станем не как разрозненные отряды. Не каждый аул сам за себя. А как настоящее государство.

Я не лез с вопросами в этот монолог горца. Остап тоже воздержался от комментариев.

— Величайший убых Хаджи Берзек стоит во главе этого Совета, — сказал Казбек с уважением и даже почитанием. — Это достойнейший и храбрейший муж, которого прозвали убыхским Шамилем.

Казбек выпрямил спину и сообщил с особой торжественностью, подняв вверх указательный палец:

— Нас уже признали Османская империя и Соединенное королевство Великобритания. И они обещали нам поддержку в нашей Священной войне.

Я взял уже не вино, а чай, сделал глоток, задумавшись.

Англичане и турки. Ну конечно, куда же без них, родимых. В моем времени я хорошо знал цену таким посулам, особенно когда речь идет о войне чужими руками. Дутые обещания наглосаксы да османы раздавать умеют. А вот дальше... Из послезнания мне было ведомо, что черкесов они в итоге кинут. Толком ни хрена не сделают.

Но вслух я свои мысли излагать, конечно, не собирался. Да и утомила меня эта черкесская агитация изрядно. Казбек же смотрел внимательно и ждал ответа.

— Звучит все это серьезно, — сказал я наконец. — Есть над чем подумать.

Казбек чуть приподнял подбородок.

— Вот именно, Григорий! И что же ты скажешь в ответ на мои слова?

— Скажу, что такие решения с наскоку не принимают. Мне бы с этой мыслью переспать надобно.

— О чем вопрос, — согласился он.

«Ага. А мне надо бы понять, как отсюда ноги уносить, если что-то пойдет не так»...

— Благодарю. Только еще один вопрос.

— Спрашивай.

— А если я все-таки отвечу на ваши предложения отказом и захочу вернуться домой? Что тогда?

Остап поморщился. Казбек, наоборот, будто ждал именно этого вопроса.

— Ты пришел с миром, Григорий Прохоров. Как гость. И уйдешь так же, как гость. Мы чтим гостеприимство. Для нас это священная традиция, и это должен знать каждый русский. Кто пришел к нам с миром, того накормят, напоят и дадут кров. Но гость не должен забывать, что он гость.

Казбек сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

— А вот ваш царь забыл.

Вот тут снова лучше было промолчать и я просто кивнул.

— Отдыхай, набирайся сил, Григорий. А утром, за завтраком, мы с тобой снова поговорим.

— Спокойной ночи, дядя Казбек, — сказал Остап.

Я тоже поблагодарил горца. Казбек вышел, а за ним потянулись и остальные. Снаружи еще какое-то время слышались шаги, голоса, лай собак. Потом все стало стихать. В кунацкой остались только мы с Остапом.

Я уже открыл было рот, чтобы высказать Ворону все, что думаю о его сегодняшней болтовне, но он резко поднял палец к губам.

Улыбка с его лица исчезла. От показушной радости и бахвальства не осталось и следа. Остап переменился в один миг.

Он медленно поднялся, беззвучно подошел к двери и прислушался. Потом присел у самой стены, заглянул в узкую щель между досками двери. Выждал еще немного и, вернувшись, снова приложил палец к губам.

Я кивнул.

Ворон наклонился почти к самому моему уху.

— Теперь можно говорить, — прошептал он. — Только тихо.

— Ну, слава Богу, — так же тихо ответил я. — А я уж решил, что ты сегодня окончательно сбрендил.

Остап криво усмехнулся, но тут же помрачнел.

— Не дури, Гриша. Я тут третий день живу и каждое слово взвешивать приходится.

Он подсел ближе.

За стеной кто-то прошел, и мы оба замолчали.

— Главное ты сейчас должен понять, — прошептал Остап. — На самом деле я не собираюсь сложить голову за горцев. А планы, Гриша, у меня такие...