Гаврила начал рассказывать. Их, оказывается, поставили приглядывать за аулом Дауров. Не в гости послали, а нести неподалеку обычный дозор.

— Гостить у них нам урядник запретил. Дескать, служба. Сами знаете, кто нынче на Кавказ с визитом пожаловал, потому у нас весь сотенный состав в дозорах да разъездах, никто не отдыхает. Вот и мы присматривали.

— И что усмотрели?

— Видели, как отряд верховых горцев прискакал в аул. Все какие-то злые, резкие, кричат что-то. А мы ж не в секрете сидели, а так просто, неподалеку, не скрываясь. Да и как от местных скрываться-то, все равно заметят, потому и без толку. Ну и кто-то из них указал в нашу сторону. Покричали и всей гурьбой к нам двинулись. Тут-то мы и поняли, что дело принимает дурной оборот, схватились за оружие. Но горцы не стреляли, а шли к нам вроде как на разговор. Ну что ж, тогда мы стрелять не будем, чай не дураки. А потом и вовсе какое-то чудо дивное произошло, даже рассказывать стыдно…

— Ну так что произошло-то? Рассказывайте, не томите!

— Обступили они нас, значится, со всех сторон. Много их, дюжины две, если не больше. Молодежь в основном, но все при оружии. Начали шутить, но не хорошо так, обидно, оскорбляя. Сказали, что мы должны проваливать с их земли. И что мы не воины, так как любого из нас даже черкесская девка в капусту изрубить может.

В этот момент в душе моей уже пробудилось подозрение. Казалось, я уже заранее знал, что услышу дальше.

— И вытолкали вперед себя безусого юношу-черкеса, — продолжал рассказывать Гаврила, — который вдруг папаху снял — а из-под нее по плечам волосы рассыпались бабские!

«Да, это я и предполагал», — мысленно кивнул я сам себе, но не перебивал.

— И говорят они нам, значится, чтоб мы с ней шашками помахали. Но не в шутку, забавы ради, а чтоб на смерть! Тут мы решили, что черкесы совсем с ума посходили. С чего дурость такая в голову пришла-то? Конечно, никто из наших не хотел с бабой драться. Во-первых, стыдно. Во-вторых, убьешь их бабу, а потом что? Живым, ясное дело, не выпустят.

Гаврила замолчал ненадолго. Задумчиво потянулся к отрубленному уху, вспомнил – быстро отдернул руку. Вздохнул, и продолжил:

— Кое-как уговорили нашего младшего, Гришку, он из приготовительного разряда еще, немногим старше тебя…

Неприятно мне было это сравнение, еще и звали парня Гришей. Я уже почти наверняка знал, что там за «баба» собралась фехтовать с кубанскими казаками. Думаю, случалось мне и самому стоять с беззащитной шеей перед острым клинком ее быстрой шашки.

— И что дальше? — поторопил я снова примолкшего рассказчика.

-— А дальше… Моргнуть не успел — а не было уже нашего Гришки в живых. Сам он и замахнуться толком не успел даже, такая быстрая оказалась это чертова черкешенка. Вот тут-то нам и дошло окончательно, что горцы не шутить с нами собрались, а кончать будут. Но не по-людски, а на кураже, с издевательствами.

— Что еще про девку ту вспомнить можете?

— А что тут вспоминать… Девка ихняя по-русски неплохо говорит, как оказалась. И предложила нам с улыбкой такой, то ли доброй, то ли хитрой, как у лисы из сказок, чтоб нападали одновременно по двое, а то ей неинтересно, видишь ли…

— И что, начали по двое нападать?

— А что нам оставалось? Черкесы со всех сторон обступили, потешались. Но обещали, что если победим, то отпустят живыми. Только вот и вдвоем наши парни не смогли одолеть эту ведьму… Посекла обоих…

— А вы как же живые остались? Неужели одолели черкешенку?

— Да куда там… — с досадой махнул рукой Гаврила, — Просто она, когда Кольку с Тарасом порубила, то сама уже не захотела нас убивать. Не думаю, что пожалела, скорее просто скучно ей было. Потому поигралась с нами, как сытая кошка с мышками, одежу порезала, — казак указал на болтающиеся лоскуты черкески, — потом мне ухо «на память» отхватила, а Володьке, вон, видишь, руку, что шашку держала.

— Как же вас выпустили черкесы, если вы не смогли победить?

— Сказали, что отпускают лишь потому, что мы должны поведать эту историю всем русским. То бишь, как одна баба пятерых казаков посекла. И если наши не послушают и не уйдут с их земли, то, дескать, чертова эта баба придет и за остальными. Что местные боги на их стороне, а всех нас ждет такая участь.

Дослушав рассказ казака, я сочувственно покачал головой, потом повернулся к Турову:

— Ну что Семен Феофанович. Выходит, в аул к даурам мы нынче не идем. Повезем этих раненых казаков к нашим. Сами-то они живыми не выйдут, не бросим же тут.

— Сема, выбери из заводных карачаевок двух, что раненых повезут, и сюда подводи.

Володька был плох. Крови за это время он потерял уж больно много. Но нас, кажется, слышал и даже пытался приподняться на локтях.

— Да лежи ты, Володя, отдыхай, — положил ему на плечо руку Феофанович. — В седле еще натрясешься, не раз эту лежанку вспомнишь. И ты, Гаврила, отдыхай. Башку тебе Гриша перемотал, но и ты кровушки немало потерял. Сейчас вас покормим чем-нибудь жиденьким и двинемся.

Даня с Семой занялись харчами. Надо было сварганить жидкую похлебку, чтобы хоть немного подкормить раненых. Силы в дороге им еще понадобятся, а на одном святом духе далеко не уедешь.

— Братцы... Спаси вас Христос. Не бросили... — начал благодарить Гаврила, переводя взгляд с Турова на меня и обратно.

— Рано благодаришь, — отмахнулся я. — Сперва довезем живыми, доктор подлатает, подлечитесь, чтобы все как надо было, вот тогда и поблагодаришь, а пока пустое…

— Культя туго перевязана, гляди, кровь не течет, — сказал Феофанович, поглядывая на лежащего Володьку. — До ночи дотянет, можно не трогать. А дальше, как Бог даст. Но ехать все равно надо аккуратнее, чтоб не разбередить. Рана уж больно худая.

— Дотяну, — прохрипел сам Володька, — Я, чай, не барышня какая.

Покормили раненых казаков да и сами поснедали. Для этого все равно давно собирались сделать остановку. А теперь и вовсе пора было собираться в путь. Выходило теперь, что в обратный.

Семен подвел двух карачаевок. На одну общими усилиями усадили Гаврилу. Он сначала хорохорился, мол, и сам справится, но, попробовав, от помощи отказываться не стал.

— Всё... всё... сижу... — проворчал хрипло он. — Володьке вон подмогните...

А вот с товарищем его пришлось помаяться. После еды Володька чуть набрался сил, но на всякий случай решили привязать его к седлу. В случае чего завалится набок, но хоть наземь не сверзится. Когда же он оказался в седле, даже показалось, что сил у него прибавилось.

Наконец мы выдвинулись, солнце уже цеплялось за хребет к тому времени. Вот так в одночасье все планы и перевернулись. Мы ведь собирались к даурам, хотели заночевать в ауле, узнать, что там с Остапом, а потом уже решать дальше. А вышло вона как.

С ранеными на руках, да еще с такими новостями, лезть в аул сейчас было бы дуростью. Со мной еще трое пацанов, и за каждого я в ответе.

Теперь приходилось возвращаться. Но выйти к нашим сегодня мы все равно не успевали, а значит, предстояла еще одна ночевка в горах.

Пока слушал Гаврилу, перед глазами все время вставала Лисичка. Черкешенка, конечно, дала жару. И непонятно было, что за бес в нее вселился и с чего она так осерчала.

Шли довольно медленно. Семен держал повод Володькиной кобылы, стараясь выбирать дорогу поровнее. Гаврила ехал чуть левее, за ним Даня. Ну и мы с Туровым и Грековым. Главное, что никто не отставал.

Хан нарезал круги над нами, и пока, казалось, никакой беды ни впереди, ни позади не было. Но спокойнее от этого не становилось.

Собирались ехать, пока совсем не стемнеет, чтобы подальше отойти от владений дауров, и только потом становиться на ночлег. Но пришлось сделать это раньше.

Володька вдруг как-то весь обмяк, клюнул лицом в шею лошади и начал заваливаться набок. Хорошо, что Сема, ехавший рядом успел подхватить его, и не дал сверзиться тому на камни.

— Стой! — рявкнул я. — Стой, казаки!

Остановились, стащили его с седла и уложили на кошму. Лицо у парня было серое, губы пересохли, глаза закатились. Дело принимало скверный оборот.

— Воды сюда! — бросил я.

Семён Феофанович подал мне смоченную тряпицу, и я обтер Володьке лицо. Не лекарь я, конечно, но вечно вот в такое вляпываюсь, будто мне больше всех надо.

Размотал сделанную в прошлый раз повязку. Жгут из ремня чуть повыше запястья с работой пока справлялся, кровь он остановил, и она почти не сочилась. Однако кожа и мясо вокруг раны почернели и пахнуло нехорошо, гнилостный запашок. Не надо быть семи пядей во лбу, дабы понять, что начиналась гангрена.

И ведь сам жгут здесь тоже отчасти во вред сработал. Я затянул его туго и, видать, слишком надолго. Но выбора не было. Иначе Володька истек бы кровью. А теперь выходило, что плоть без притока крови начала отмирать.

Шансов полечить его у меня сейчас не было никаких. Нужно только одно! Выиграть время и дотащить парня живым как можно скорее, а там уже везти к хирургу в военно-полевой лазарет. Всё остальное было не в моих силах, а в руках Господа.

Я осторожно ослабил ремень, буквально чуть-чуть, держа руку наготове: а ну как снова кровь хлынет. Кажется, хоть какое-то кровообращение восстановилось. Я подтянул уже не так туго, как прежде.

Потом достал спирт и промыл рану. Володька дернулся всем телом и застонал, понемногу приходя в себя.

— Терпи, братец, — пробормотал я. — Тут либо так, либо никак. Другого пути у нас нет.

Срезать почерневшее мясо я все-таки не рискнул. Открою кровотечение, и сам же парня на тот свет отправлю. Потому только наложил на рану чистые тряпицы, хорошо пропитанные спиртом, и заново перемотал культю.

Затем и к Гавриле перебрался. Снял с его головы повязку, промыл рану вокруг уха спиртом и замотал все чистой тканью. Тот шипел сквозь зубы, но терпел.

После того как оказали возможную помощь раненым дальше ехать смысла уже не было. Надо дать Володьке хоть немного отдохнуть от тряски. А поутру двинем, как только начнет светать.

Под ночлег место подвернулось годное в узкой ложбине под каменным выступом. С одной стороны скала, а с другой был густой буковый молодняк.

— Здесь и встанем, — сказал я.

Ленька тем временем занял место наблюдателя на большом камне. Сема обихаживал лошадей, и я к нему присоединился. Данила достал продукты и прикидывал, что можно съесть всухомятку. На ночь решили костер не разводить, чтоб нас не заметили горцы, раз такое безобразие началось.

Семён Феофанович еще раз проверил Володькину повязку, дал ему воды, а когда я вернулся, ко мне обратился Гаврила.

— А чего вы вообще к даурам-то поехали? — спросил он, щурясь на меня в потемках.

Я не сразу ответил. Сперва глянул на Семёна Феофановича, а тот будто и не слышал вопроса, поднес Володьке кружку и придержал ему голову. Мол, сам выкручивайся.

— Да один знакомый казак туда в одиночку подался, — сказал я наконец. — Дурной и больно упрямый. Не знал, видно, что у аула такая каша заварилась. Вот мы и хотели успеть его перехватить, пока не вляпался по самые уши. На рыжей кобыле не видали, случаем?

Гаврила наморщил лоб.

— Как же не видали. Рыжая, точно помню, не молодая уже, но шустрая. Прибыл он в аул еще до того, как тот отряд верховых прискакал. Мы его окликнули, думали, что подъедет, спросим, кто таков и чего ему тут надобно. А он, как услышал, только голову в плечи вжал, да и деру дал.

— Прям так? — деланно удивился я.

— А то, как же. Даже не обернулся толком, шельмец. Мы сперва подумали, что может издали принял нас за горцев. Потом уже другое в голову полезло. Бежит что ли, может дезертир какой... Не по-нашему это, от своих шарахаться, словно от чумы.

— Один был? — уточнил я на всякий случай.

— Один, — кивнул Гаврила. — Шашку видал, винтовка кажись за спиной висела. На пьяного али раненого не походил, в седле крепко держался, но гнал будь здоров. Мы уж хотели следом рвануть, чтоб разузнать. Да не поспели, почитай сразу эти черти прискакали и на нас навалились.

Я помолчал, выходило, что Остап и вправду дошел до аула.

— То есть поблизости его не было, когда горцы над вами куражились? — уточнил я.

— Не, — покачал головой Гаврила. — Не видал, все рожи вокруг черкесские мелькали. Наших не было, это я тебе точно говорю. А что за казак такой мутный? Не дезертир ли, случаем?

— Да вот теперь уже и сам не знаю… — без особой уверенности ответил я.

Хан в темноте вести воздушное наблюдение не мог, а потому сидел на седле подле меня. Мы почти шепотом переговаривались с Феофановичем. Умаялись за этот день, надо сказать, неслабо. Да еще и остановка под конец вышла незапланированная. Вот и поглядывали на нашего раненого знакомца. Даст Бог, выдюжит.

Володька ворочался долго, постанывал и тут очнулся. Сначала веки дрогнули, потом он задышал чаще и тихо зашипел.

— Живой, — шепнул Семён Феофанович. — Давай-ка, братец, еще глоток.

У меня в хранилище нашлась бутылка красного вина из старых трофеев. Ее и пустили в дело. Развели водой, я придержал Володьке голову, а Туров поднес кружку к губам. Тот сперва не понял, чего от него хотят, но потом жадно втянул в себя пару глотков и закашлялся.

— Тихо, не захлебнись, — сказал я. — Все твое.

— Горьковато… — прохрипел он.

— А ты думал, меду тебе найдем? — буркнул я. — Пей давай. Силы тебе сейчас нужнее, а вино, надеюсь, поможет до врача дотянуть.

Он послушался, еще несколько глотков сделал и прикрыл глаза. Щеки у него чуть порозовели, но вид был так себе.

Гаврила тоже приложился к кружке. Пил медленно, не морщась, и все время поглядывал на товарища. Переживал за него, видно, крепко.

Костер мы так и не развели. Ночью любой отсвет далеко видать на много верст, а нам сейчас лишнее внимание ни к чему. Потому перекусили всухомятку: сухари, кусок вяленого мяса, немного сыра.

Лошадей стреноживать не стали, а просто привязали неподалеку. Володьку укрыли лучше всех, всем чем можно. Под ним расстелили две кошмы, сверху бурка, потом еще одна, чтобы наверняка.

Сам я лег рядом, но сон, несмотря на усталость, отчего-то не шел.

Темень стояла такая, что даже лиц друг друга не разглядеть. Только звезды в узком просвете неба давали чуть света.

Семён Феофанович прикорнул, привалившись спиной к камню. Вроде бы уже дремал.

Ленька устроился чуть выше. Даня сперва ворочался, потом вроде затих рядом с Семой, братья сделали себе лежанки подле лошадей.

А мне все никак не спалось. Я глядел в черноту, рядом тяжело дышал Володька. Если честно, шансы у него дожить до утра были пятьдесят на пятьдесят. Может, дотянет, а может и нет. И тут я ничего сделать не мог, хоть весь наизнанку вывернись.

Думать об этом было ей Богу тяжко, но проблема с раной Володьки была лишь одной из многих. Мысли снова и снова возвращались к Остапу. Самое поганое в этой истории было то, что это ведь я отправил его к даурам. Не кто-то другой подсказал и не он сам сдуру рванул. Это я сказал: езжай, а мы догоним, разберемся. Вот и разобрались, чтоб тебя…

Теперь выходило непонятно, как нам на него выходить, если он в ауле засел? Как вообще нам соваться к даурам после того, что у них с казаками вышло?

А самое мерзкое было в том, что плюнуть на все и уйти я уже не мог. Потому что Остап вроде как уже наш. Можно сказать, член отряда, пусть пока и только на словах, но какая теперь разница.

А своих мы не бросаем.

Хотя, если по уму, проще всего было забыть про эти вороньи шашки, развернуть коней и уйти отсюда в Волынскую. Но я и сам понимал, что так поступить уже не смогу.

И теперь, как ни крути, нашему небольшому отряду еще какое-то время придется болтаться в этих краях, надеясь все-таки с ним пересечься.

Омрачали все это и новости Гаврилы о Лисичкиных вывертах. Если они и правда будут вместе с Остапом, и нам суждено будет встретиться в бою, то вполне может статься, что окажемся мы по разные стороны.

Я прикрыл глаза, пытаясь уснуть. Не знаю, сколько так пролежал. Но встрепенуться меня заставила одна из наших лошадей: она тревожно храпнула. Хан тоже послал образами сигнал тревоги.

Еще миг и лошади уже не просто нервничали, они рвались с поводов, били копытами.

Я поднялся, повернул голову к кустам. Оттуда донесся шорох, и моя рука сама потянулась к револьверу, но, если пальнуть, звук в ночной тишине разнесется на много верст вокруг.

Потому я сжал рукоять шашки и осторожно вытянул клинок из ножен.