— Понял, — положил я пластину и тяжело вздохнул. — Не было печали, купила баба порося.

— Чего? — выпучил глаза Остап.

— Так, давай оставайся пока в палатке, а мы с Феофановичем пойдем глянем, что да как. Сиди и не высовывайся.

Я откинул полог и вышел наружу.

Солнце ослепило поначалу. Лагерь шумел, пыли вокруг хватало, но мой взгляд сразу прилип к приближающейся фигуре.

Павел Игнатьевич собственной персоной, растудыть его в качель. Шел не спеша, но прямо к нам. Глазами по сторонам не шарил, будто уже решил, куда ему надо. Новости, прямо скажем, хреновые.

— Вижу, — тихо сказал рядом Туров, когда я толкнул его локтем.

Я быстро прикинул и снова покосился на Солодова. Далеко пока, но это ненадолго. И самое поганое — я никак не мог понять, что именно он уже успел разглядеть. Может, просто приметил странную палатку. А может, уже и Остапа срисовал. С таким деятелем лучше было не гадать.

— Даня, слушай меня очень внимательно.

— Чего, Гриша? — сразу подобрался он.

— Ныряй в палатку. Скажи Остапу, чтобы через задний полог уходил сейчас же. Прямо сейчас, времени нет.

— Понял. А куда ему?

— Куда угодно, только пусть удирает быстрее. Можно в сторону Дауров. Тут до них уже недалеко, а они его не выдадут. Там, глядишь, и до Бажецук доберется. Пусть нас не ждет. Мы подтянемся, как только сможем.

— Понял, — кивнул Даня и, подхватив деревянный ящичек, скользнул в палатку.

Я проводил его взглядом и замер. Или сейчас Ворон уйдет, или через минуту-другую у нас тут начнется такое представление, что мало никому не покажется.

— Дурацкая ситуация, — пробормотал я.

— А у нас другие редко бывают, Григорий Матвеевич, — буркнул Туров, подкрутив ус.

Место для съемки мы выбрали толковое: обзор на долину, свет хороший, людей далеко видать. Да только и обратная сторона у этого имелась. Снизу наша черная палатка тоже просматривалась прекрасно.

А в ней, между прочим, сидел беглый азовец, которого и Рубанский, и сам Солодов были бы рады заполучить. А как нас до кучи к этому делу пришьют, то оставалось только гадать.

Феофанович тоже не сводил глаз с Солодова. Внешне он был спокоен. Стоял, трубку в руке маял.

— Семен Феофанович, — сказал я уже громче, — зря вы меня дернули. Ведь последнюю пластину запороли. Не вышло из-за этого хорошего снимка.

Он подыграл сразу.

— Ну, запорол и запорол, — сказал он громко. — Ишь, велика беда. Еще наделаешь.

— Легко сказать. А знаете, сколько серебра за них выложить пришлось?

— Вот пристал, Гриша, словно банный лист к ж…

Я хмыкнул, и мы продолжили разыгрывать перепалку.

Успели перекинуться еще парой фраз, когда вдали раздался то ли крик, то ли вой. А потом загремели выстрелы. Ситуация вокруг враз изменилась.

Почитай залпы шли один за другим, и это вам не одиночные хлопки. Стало ясно, что за оружие взялись сразу десятки людей. И вместе с этим снова потянулся протяжный вой, не то гиканье, не то дикий клич. С нашего места толком не разобрать.

Лагерь переменился в одно мгновение. Кони заржали, люди заорали и забегали по утоптанной земле. Казалось, все вокруг сейчас превратилось в огромный в муравейник, но это было вовсе не так.

Команды офицеров посыпались сразу с разных сторон:

— В ружье!

— По коням!

— Сомкнуть строй!

Паники среди служивых не было. То, что мне поначалу показалось муравейником, на глазах собиралось обратно в регулярную армию.

Артиллеристы уже скидывали брезент и разворачивали орудия. Лишь отдельные ротозеи вроде нас с Туровым да обозные крутили головами, пытаясь понять, что там стряслось.

Вокруг государя сомкнулось охранение. Я его сразу потерял из виду. Мелькали мундиры, эполеты, спины офицеров, крупы лошадей. Кольцо вышло такое плотное, что императора было уже не разглядеть, даже стой мы куда ближе.

Шагах в десяти шарахнулась чья-то каурая лошадь, взвилась на дыбы. Обозный солдат тут же повис на узде, чертыхаясь сквозь зубы. Молодой прапорщик в синем драгунском мундире пробежал мимо и едва не задел меня плечом.

Солодов тоже встал как вкопанный. Щурился, пытался разглядеть, что происходит, потом все-таки отвернул, так и не дойдя до нашей палатки, и двинул в сторону переполоха с явной досадой на лице.

— Ну и слава Богу… — выдохнул я.

— Рано радуешься, — буркнул Туров. — Вон туда гляди, Гриша.

Я посмотрел и сжав губы пошагал в сторону палатки. Возле нашего пятачка топтались двое солдат, тоже таращась вдаль. Один даже привстал на носки, пытаясь углядеть, что там творится.

— Что стряслось-то, братцы? — спросил я, стараясь держаться так, будто мне просто любопытно.

— А черт их разберет! — отозвался один из них.

К нам быстрым шагом приближался какой-то унтер с двумя солдатами, на которого и показывал Туров. Причем шел именно к нашей палатке, что мне совсем не понравилось.

— Кажись, горцы взбесились, — сказал второй солдат. — Стреляют вон. Как палят, ироды…

А я все глядел на подходящего унтера и думал, а ну как он тоже по Остапову душу. Мало ли, кто беглого приметил и шепнул кому надо. Ждать было нельзя. Если Ворон все еще в палатке, то дело дрянь.

— Феофанович, постой тут, — бросил я и, не дожидаясь ответа, шмыгнул к пологу.

Внутри Остапа не было. Я тут же выдохнул: значит, успел уйти, чертяка. Когда выскочил наружу, ко мне подоспел Даня с блестящими глазами.

— Успел, — шепнул он. — Коня своего отвязал и вниз рванул. Я вслед поглядел. Он уже далеко уйти успел.

— Добре, — так же тихо ответил я.

Невысокий унтер с усами щеткой и сердитым взглядом подошел к нам вплотную.

— Вы чего тут встали? — рявкнул он.

— А что началось-то, ваше благородие? — спросил я как можно простодушнее. — Мы только выстрелы услыхали.

Он скривился и сплюнул в сторону.

— На той стороне долины лагерь этих горцев, послы которых к государю ездили. Видали, в чем приперлись? Железа на себя нацепили, будто богатыри из сказки. Смех один, а не воины.

Солдат рядом хмыкнул.

— Так вот, вернулись они в лагерь ни с чем, а там у них молодые, видать, с цепи сорвались, — продолжил унтер. — Всадники в седла вскочили, начали по равнине носиться и в воздух палить. Старики их вроде урезонивают, да пока не могут.

Он прищурился, глядя в сторону долины, откуда еще временами доносились выстрелы.

— Их счастье, что дурни пока только в небо палят. И что к нашим ближе двух верст подойти боятся. А то у нас уже все готово. Пушки заряжены, куда надо наведены. Коли окончательно голову потеряют, жахнем так, что мало не покажется.

Жахать из пушек не пришлось.

Джигиты еще немного побесновались, но, кажется, старейшинам все же удалось образумить горячие головы. Постепенно все начало стихать.

— Угомонились, — сплюнул Туров.

— Кажись, да, — ответил я. — Вон, похоже, восвояси собираются. Но думаю, что будут дальше к войне готовиться. Хотя и без того ясно было, что договориться с царем у них не выйдет.

Феофанович только пожал плечами и ничего не ответил.

Я долгим взглядом проводил отъезжающих черкесов. Члены делегации в кольчугах и шеломах теперь шли уже разрозненными группами и прежнего вида средневекового воинства не производили. А ведь пройдет года три-четыре, и многие из этих гордых джигитов будут уже сидеть на турецких парусниках, прощаясь с Кавказом.

Думаю, что, как и в истории моего мира путного из этой встречи ничего не получится и еще какое-то время война продолжится. Гордые горцы будут огрызаться, наша армия давить, и в конечном счете черкесов дожмут, заставив большинство из них переселиться в Османскую империю, где они впоследствии благополучно ассимилируются с турками.

Печально, но тут ничего не поделать. Как и история с азовскими казаками, тоже не веселая. Остаётся лишь надеяться, что наше с Остапом письмо дойдет до самодержца и хоть что-то поменяется, но, признаться честно, в то я не особо верю.

Солодов к нашей палатке больше не вернулся. Ушел и как сквозь землю провалился. Видать, дело поважнее нашлось или кто-то его отвлек. Ну и слава Богу. На этот раз пронесло.

По лагерю уже поползли разговоры. Государь, мол, на этом с горскими послами закончил и станет возвращаться к Майкопскому укреплению. А потом, в октябре, двинется в сторону Тифлиса, чтобы грузинские города посещать.

Но мне до этого дела не было. Свой пунктик под названием «увидеть царя» я уже выполнил и теперь, как говорится, мог спать спокойно.

— Хватит глазеть, — негромко сказал Туров, будто прочитав мои мысли. — Поехали, пока еще кто нас не приметил. Солодов тоже не лаптем щи хлебает.

Я только кивнул. Он был прав. История идет своим чередом, и никакого особого дела до одного попаданца Гриши Прохорова ей нет, а у меня и своих забот навалом.

Мы нашли Семена с Ленькой чуть поодаль от оцепления, у коновязи, где оставили коней с вещами. Оба обрадовались нашему появлению, потому что после выстрелов начали уже заметно нервничать. От коновязей-то почитай ничего было не видать.

— Ну? — выдохнул Семен. — Чего там было?

— Потом, — сказал я. — Собираемся и уходим отсюда.

Сема только кивнул в ответ, и мы споро начали грузить вещи. С фотографическим аппаратом опять пришлось повозиться, но вместе управились, закрепив на совесть.

Напоследок я еще раз окинул взглядом шатер государя и суету вокруг него. Думаю, лагерь этот уже скоро начнет сниматься. Делать нам здесь больше нечего. Особенно после появления Солодова стало как-то совсем неуютно. Не то чтобы я его боялся, но проблем он доставить мог. И думаю, сделал бы это обязательно, подвернись такая возможность. А мы сейчас не в Волынской, да и Афанасьева рядом нет.

Наш путь снова лег в горы.

Чем дальше мы отходили от лагеря, тем спокойнее становилось. Поначалу еще доносились команды урядников да унтеров, скрип колес да ржание лошадей. Потом все это осталось за спиной, будто и не было ничего. Только дорога, пыль под копытами и Кавказские пейзажи во всей их красе.

Плохо, конечно, что проводника у нас с собой не имелось, но уж как есть. Пока с нами был Абат или Заур, мы об этом и не думали. Просто шли, куда скажут. А теперь на каждой развилке приходилось прикидывать самим. Про этот путь нам еще Абат успел рассказать, вот мы по памяти и двигались вперед, к Даурам.

— Ежели к сумеркам не выйдем к ручью, ночевать станем, где придется, — бросил Туров, оглядывая склон. — В темноте тут плутать долго можно, только на кой это нам.

— Выйдем, — ответил я. — Должны выйти.

А сам опять подумал об Остапе. Если он и правда прорвется к Даурам, там у него появится шанс. Туда Солодов просто так не сунется, да и люди Рубанского не везде договориться смогут. Но, как говорит дед Игнат, на Бога надейся, а ишака привязывай. Только где он, тот ишак?

Солнце то показывалось, то снова скрывалось за хребтами. Дорога сперва шла по широкой пыльной лощине, а потом завернула между двух лесистых склонов.

Хан, которого на время посещения царского лагеря я отпустил порезвиться в стороне, вернулся к привычной работе. Нарезал круги, вел патрулирование дороги, время от времени прилетая за угощением, усаживался ко мне на луку седла.

Мы перевалили через каменистый бугор, и впереди показалась узкая долина. Солнце сюда почти не заглядывало. Внизу блестел ручей, и сразу чувствовалось, что там прохладнее. Я уже начал подумывать о привале, но воздушная разведка решила иначе.

От Хана, кружившего впереди, пришел тревожный сигнал. Вот чего-чего, а этого сейчас хотелось меньше всего. Но делать нечего. Я окликнул Турова, привалился к шее Искры и вошел в режим полета.

Сперва разглядел только кустарник и серые тени от больших валунов. Потом среди камней увидел двух людей. Похоже, они и стали причиной тревоги сапсана.

— Стой, — негромко бросил я и поднял кулак.

Наш небольшой отряд остановился. Я краем глаза отметил, как рука Дани легла на рукоять шашки. Семен и Ленька тоже подобрались в седлах, а Феофанович вопросительно приподнял бровь.

— Двое пеших идут сюда. На казаков похожи, но ободранные и, кажется, раненые. Дальше засады не приметил, но Хан будет начеку, — показал я на небо.

— Если уверен, что засады нет, то поехали навстречу. Может, и впрямь беда у людей приключилась, — сказал Туров.

— Уверен, — ответил я и тронул Искру вперед.

Скоро мы и сами увидели эти две фигуры. Они и правда шли прямо на нас, не таясь. И видно было, что давалось им это тяжело. Каждый шаг они делали через силу.

Когда сблизились шагов на двадцать, стало видно, что черкески у них были заляпаны темными пятнами, похожими на кровь, и висели лоскутами, причем подраны они были вовсе не о колючки да камни.

И еще бросилось в глаза, что ни у того, ни у другого не было при себе оружия. Ни шашки в ножнах, ни кинжала за поясом, ни какого-нибудь огнестрела. Кто-то обобрал их дочиста.

— Казаки, — тихо сказал Туров.

Тот, что шагал справа, был постарше, крепкий и жилистый. Только сейчас его шатало туда-сюда. На левой стороне головы запеклась кровь, и я заметил, что уха у него почитай и не было.

Второй выглядел хуже. Совсем молодой, но уже не парнишка. Правую руку он баюкал на груди, а в районе запястья у него был намотан целый ком тряпок, набухших от крови. Похоже, там не простой порез, а может и вовсе ладони нет.

Лицо у молодого было совсем серое, губы будто мелом вымазали. До нас он дотянул на одном упрямстве и, наверное, еще на страхе умереть в чистом поле, без отпевания и исповеди, так и не добравшись до своих.

Я первым спрыгнул на землю.

— Семен, воду.

— Ленька, гляди по сторонам, подымись повыше, вооон на тот валун залезь.

— Сема, доставай медицину.

Оба казака остановились шагах в десяти от нас. Тот, что без уха, еще держался. А вот второй, с замотанной рукой, уже откровенно поплыл. Глаза закрывались, ноги путались.

— Свои, — сказал старший хрипло. — Свои мы, свои, братцы!

— Да уж вижу, родимый, что не турки, — ответил я и шагнул ближе. — Кто вы будете?

Я протянул ему флягу. Он жадно выпил почти половину. И пока я помогал напиться второму, старший начал говорить.

— Кубанцы мы... Меня Гаврилой кличут, — сказал старший, потом кивнул на товарища. — А это Володька. Ему бы лекаря, измаялся совсем уж...

Семен Феофанович подошел, бросил на землю кошму и принялся устраивать на ней молодого, который вот-вот и сам свалился бы с ног.

— Сейчас что-то придумаем, — сказал я. — Даня, разводи огонь и ставь воду. Раны надо промывать.

— Тихо, браток, — приговаривал Туров, укладывая молодого. — Сейчас врачевать вас станем, потерпи, родной.

Володьке в нескольких шагах от дороги Семен постелил бурку возле большого плоского камня, и мы перенесли его туда на кошме, как на носилках. Гаврила снова попросил воды и взял у меня флягу.

С собой у меня был спирт, немного, но хватить должно. Еще заранее приготовленные куски белой материи, так что мы сразу взялись за перевязку Володьки. Руки бедняга скорее всего лишился.

— Гаврила, рассказывай, что стряслось-то? — спросил Туров, помогая мне. — Кто вас так?

— Дык нас пятеро было, — сказал он хрипло. — Теперь вот только мы с Володькой и остались.

— Где остальные? — спросил я.

— Там лежат… — мотнул он головой куда-то назад.

И сразу добавил, будто боялся, что мы плохо о них подумаем:

— Не подумайте, что струсили или своих бросили. Совсем не так. Просто горцы нас оставили да уехали, решили не добивать. Не гнаться же нам за ними вдвоем. Куда разумнее было до своих добраться и о нападении сообщить. Да и Володьку вы сами видите… Ему к лекарю поскорее надо. Кровью исходит хлопец. Ей-богу, помереть может, ежели быстро не довезти.

Я еще раз внимательно посмотрел на Гаврилу, продолжая обрабатывать рану.

Только теперь разглядел его как следует. Ему было точно больше тридцати, а то и сорок. У висков седина пробилась, у глаз — глубокие морщины от ветра и солнца.

— Так что произошло-то? — спросил я. — Подробнее расскажете?