Мы находились в верховьях реки Фарс. Утро вышло ясное, с гор тянуло прохладой. Река бурным потоком несла необычайно чистую воду, а по ее берегам пожухла практически вся трава, сентябрь как-никак.

Лагерь Верхнеабадзехского отряда растянулся вдоль поймы длинной пёстрой лентой. Тут и там торчали полотняные палатки, мелькали башлыки, тянулись в несколько рядов коновязи, а от них шел устойчивый запах конского пота.

Со стороны открытого поля доносился топот копыт. Там готовились к смотру. Ни барабана, ни лишнего крика. Даже говорили будто вполголоса. Я видел, как офицеры в мундирах ездили вдоль линий, осаживали коней и одергивали солдат.

Бекетов был напряжен. Время у него поджимало.

— Ну, Гриша, — наконец сказал он, — дальше уж без меня.

Он кивнул в сторону нижегородцев.

— Моё место теперь там, в полку. Не обессудь, братец.

— Спаси Христос, Андрей Владимирович, — ответил я. — О чем речь, служба! Все понимаю.

— Гляди тут у меня, не дури.

— Так точно, господин поручик, — вытянулся я с видом лихим и придурковатым.

Он усмехнулся в усы, тронул коня и скоро растворился среди порядков драгун.

А я остался со своими. Семён Феофанович привычно раскурил трубку. Мои пацаны глядели по сторонам с большим интересом. Остап стоял чуть поодаль и высматривал что-то впереди.

Я понимал, куда он пялится. В самом центре белел государев шатер.

Самого императора отсюда видно не было, но я заметил, как у шатра остановился небольшой разъезд. От него отделился высокий офицер. На груди у него что-то блеснуло, когда он спешился, но что именно, я не разобрал. Почти сразу тот скрылся внутри.

«Вот и государь», — подумал я.

Как передать прошение Остапа, я пока не понимал. А еще мне хотелось сделать снимок, но бумага эта сейчас была важнее любой фотографии.

К счастью, в эти времена к царю подобраться было все же проще, чем станет в ближайшем будущем, когда бомбисты развернутся вовсю ширь. Вот тогда царя начнут стеречь совсем иначе.

Пока же государь порой и сам мог оставить конвой, выйдя к простым служивым. Только желающих к нему прорваться слишком много. Оцепление вокруг шатра стояло плотное. Скажешь, что с прошением идешь, то развернут на раз. А то и уволокут в сторону разбираться, откуда ты такой умный выискался. А у меня под боком беглый Ворон. Лишнего внимания нам вовсе не надобно.

Я крутил все это в голове, когда взгляд сам собой упал на мерина, к которому еще на прошлой стоянке я приторочил фотографический аппарат. Перед своими, конечно, пришлось немного оправдываться, когда они увидели новую поклажу. Но сильно не донимали. Видать, странностей со мной и так выше крыши, потому и проглотили.

— Ну-ка, братцы, — сказал я негромко. — Идея, кажись, пришла. Сейчас светописью займемся.

— Прямо здесь собрался? — Туров поднял бровь.

— Тут, Семён Феофанович. Тут.

Я быстро объяснил затею. С фотографическим аппаратом подобраться к государю, как мне казалось, будет проще. А там, глядишь, и прошение Остапа удастся передать. К технике нынче многие благородные интерес имеют. Думаю, и государь наш не исключение.

Ворон долго смотрел на меня, потом сглотнул и кивнул. Я сразу начал распределять, кто что понесет. Треногу и сложенную палатку взяли Даня с Остапом. Сам аппарат я оставил себе, а ящик с химией доверил Турову. Семён Феофанович у нас самый осторожный. Авось склянки не раскокает.

Лёньке и Сёме пришлось остаться у лошадей и наших вещей.

— Ну, братцы, — сказал я, — айда, с Богом.

И мы двинулись.

Процессия из казаков-фотографов вышла уморительная. Смех и грех, ей-богу.

Впереди шагал Семён Феофанович с коробкой в руках. За ним я с аппаратом. Следом Даня и Остап тащили остальное добро. На нас сразу стали коситься. Кто-то показывал пальцем, обозные хохотнули.

У оцепления мы вызвали и подозрение, и любопытство. Одни смотрели настороженно, другие с улыбкой. Но мы, не смущаясь и отшучиваясь, двигались дальше к цели.

До шатра и вправду оставалось уже рукой подать. Я различал ближнюю охрану, несколько офицеров у прохода и уже начал надеяться, что еще чуть-чуть — и мы проскочим.

Не тут-то было.

От правого фланга оцепления отделился плечистый офицер с рыжеватыми усами, заступил нам дорогу и поднял ладонь.

— Куда? Разворачивай свою артель.

Я остановился. Семён Феофанович тоже замер. За ним и Даня с Остапом.

— Вашбродь, — сказал я как можно почтительнее, — хотим запечатлеть государя на фотоснимке. Аппарат у нас исправный, все потребное с собою. Поставим быстро и никому не помешаем.

Офицер глянул сперва на меня, потом на остальных, на ящики, на палатку и нахмурился.

— Фотоснимок, значит? — переспросил он. — Уже имеется здесь фотограф. И ни о каких других меня не предупреждали.

Он шагнул ближе и процедил сквозь зубы:

— Так что проваливайте подобру-поздорову. А то сейчас кликну подкрепление и пойдете у меня под арест. Ишь, чего удумали. Черную палатку вблизи персоны государя ставить. А кто знает, кто там в ней может спрятаться и потом ка-а-ак выскочит?

— Угу, черт выскочит, как из табакерки, а потом огненным боем из задницы шандарахнет, — не выдержал и съязвил Остап.

Я прикусил губу. Офицер положил руку на эфес. Глаза у него сузились, щеки покраснели. Еще миг: и тот кликнет караул. А то и сам полезет на Остапа.

А Ворон состроил такую рожу, будто только и ждал повода вцепиться кому-нибудь в глотку. Мы с Туровым среагировали одновременно. Я дернул его за локоть, Семён Феофанович ухватил за плечо, а Даня едва треногу не выронил.

— Простите, вашбродь, — быстро сказал я. — Дурная шутка. Дорога дальняя, башка перегрелась, видать.

— Не извольте серчать, — спокойно добавил Туров. — Парень у нас горячий, за языком не следит.

Офицер еще с пару мгновений буравил нас взглядом, потом коротко махнул рукой.

— Чтоб духу вашего здесь не было. И палатку уберите от оцепления подальше, пока я не велел наизнанку все ваши ящики вывернуть.

Мы попятились без резких движений. Я все ждал, что сейчас окликнут караул, но, видно, связываться с нами офицеру тоже не хотелось. У охраны государя и без нас забот хватало.

Отошли шагов на двадцать, и только тогда я выпустил локоть Остапа.

— Ты совсем сдурел, что ли? По тебе виселица плачет, а ты к царю рвешься, да еще на его охрану кидаешься?

Остап дернул плечом, но благо успел немного остыть.

— А чего тянуть? — буркнул он. — Все равно по-доброму не выходит.

— Так это не значит, что надо самому в петлю лезть.

— А мне все равно, — ответил он глухо. — Пусть хоть тут же повяжут. Только бы бумагу передать.

— Совсем тебе невтерпеж?

— Невтерпеж, — сказал он и снова посмотрел на шатер.

Я даже подивился этому человеку. Остап никогда не отличался излишним человеколюбием. Эгоист, выскочка, на рожон лезет без меры. А вишь как! Ради своих готов и собой рискнуть, как и пристало настоящему казаку.

Я еще раз глянул на него и понял: гуртом мы дальше не продвинемся. Слишком приметны. Слишком много от нас шума. Да и на такую поклажу охрана мимоходом глаза не закроет.

— Ладно, братцы, — сказал я тихо. — Раз гуртом не вышло, попробую один, без оборудования, проскочить. А вы вон там в сторонке обождите.

Я показал на ровную площадку чуть в стороне. Возле нее ошивались двое дозорных, но места там еще хватало. И для светописи угол выходил подходящий. Если потом дойдет до дела, можно будет и шатер, и строй, и всю эту царскую кутерьму заснять.

— Там и становитесь, — продолжил я. — А если охрана начнет морщиться, скажете, что потом и им снимок на память сделаем. Думаю, в таком разе они охотней согласятся.

— А что, дельно придумал, — пробормотал Даня.

Я снял с себя пояс с револьвером, кинжал, все это отдал Турову.

Со скрипом в сердце всучил и сам аппарат. Мне нужно было стать незаметным. Просто очередной казачонок, ошалевший от счастья, что увидит государя вблизи.

Налегке, без оружия, я снова двинулся к своей цели. Бочком-бочком, не встречаясь с охраной глазами, вел себя как обычный восторженный зевака. Чего с такого взять.

И ведь сработало.

Я сам не заметил, как подобрался почти вплотную.

Теперь я видел и самого императора. Статный мужчина, чуть за сорок. Усы густые, почти сливавшиеся с бакенбардами. Мундир, фуражка, собранный взгляд. Он не улыбался, а стоял серьезный, даже как будто чуть усталый. Словно ему сейчас не до парадов и не до всей этой шумихи.

Он расположился чуть в стороне от шатра, слушал какого-то генерала и время от времени коротко тому отвечал. Рядом крутились еще несколько офицеров, а ближняя охрана держалась настороже.

Я выдохнул.

«Ну, Гриша, сейчас или никогда. С Богом».

Держа письмо в руке, я уже шагнул вперед, когда чья-то крепкая ладонь вдруг сжала мне запястье. Я невольно вздрогнул.

Надо мной навис незнакомый генерал, плотный, седоватый, с тяжелым взглядом. Он не дергал меня, и не орал. Только сжал руку и погрозил пальцем, мол, ишь чего удумал, шельмец.

Я поднял на него глаза и понял, что он вроде бы и не сердится. Глаза у него были не злые, а скорее насмешливые.

Вот я и решился.

— Ваше превосходительство, — сказал я как можно тише, — передайте, прошу вас, государю очень важное послание.

Генерал глянул на меня с интересом.

— Очень важное, значит? — усмехнулся он в усы. — Это вы, братец, все так говорите.

— Это и вправду важное, — ответил я.

Он прищурился, явно забавляясь.

— Сперва я сам его прочту, — сказал он. — А то вдруг ты там про государя какие обидные инсинуации написал. И как я тогда выглядеть буду, ежели такое передам?

Я на миг замялся, но что мне, собственно, оставалось? Выбора и вправду не было.

— Добре, — сказал я. — Читайте.

Я протянул ему письмо. Генерал не спеша развернул его и опустил взгляд на первые строки. А я стоял рядом и ждал. Теперь все зависело уже не от меня.

Читал он недолго, но внимательно. Поначалу мне даже показалось, что генерал просто делает вид, оказывая одолжение странному мальчишке в казачьей справе. Но по мере чтения усмешка с его лица сошла. Он сложил бумагу вчетверо и сунул себе за обшлаг.

— Ступай теперь, казачонок, — сказал он негромко. — И под ноги не лезь.

— Ваше превосходительство...

— Ступай, кому говорю. Дальше уж не твоя забота.

Я только кивнул, поблагодарил его и двинулся к своим, стараясь не крутить головой. Выгорит или нет — теперь уж как Бог даст. Кто его знает, что у этого генерала в голове и как он сам относится к этой истории с азовцами.

Остап шагнул мне навстречу и вопросительно уставился.

— Ну? — спросил он тихо. — Отдал лично в руки или нет?

— Не лично, — ответил я сразу. — Генералу одному передал. Тому, что возле государя крутился. Он письмо прочел и забрал.

У Ворона заходили желваки. Он резко отвернулся и сплюнул себе под ноги.

— Значит, не самому, — глухо сказал он. — Тьфу ты ж...

— Не самому, — подтвердил я. — До государя добраться не вышло. Еще чутка поближе, и меня тогда самого бы под белы рученьки приняли. А там кто его знает, чем бы кончилось.

Остап с пару мгновений молчал, глядя в сторону шатра.

— Думаешь, передаст? — спросил он уже тише.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но письмо он не выкинул, не порвал. И когда прочел, рожу недовольную не скорчил. Так что, может, и выгорит.

— Добре, — бросил он наконец. — Хоть так. Теперь на все воля Божья.

Семён Феофанович, до того молчавший, выпустил струйку дыма и кивнул мне.

— Ну что, Гриша?

Я глянул на нашу площадку, где Даня стоял с треногой, а возле ящика с химией крутились двое солдат. Видать, им и впрямь было любопытно, что за чудо мы приволокли.

— А что, — сказал я, щурясь на солнце, — покуда нас отсюда не гонят, может, и снимок сделать сподобимся. Ежели сегодня повезет, будет у нас карточка с государем, и со всей этой кутерьмой.

— И государя выйдет? — спросил Даня.

— С такого расстояния? — хмыкнул я. — Выйдет, наверное. Только видно его будет плохо, больно далековато.

Сам я уже прикидывал, как поставить аппарат, чтобы в кадр вошли и белый шатер, и строй, и кусок поля перед ним. Солнце светило справа, облаков не было. Для такой погоды несколько секунд выдержки должно хватить.

И в этот миг на дальнем краю поля блеснуло так, что я невольно прищурился. Сперва подумал, опять солнце играет на эполетах или штыках. Но причина оказалась другой.

Из легкого марева выплывал конный отряд. Всадники шли неторопливо, с достоинством. Прям средневековье какое-то. На головах у них сверкали шлемы. У кого-то кольчуга, у кого-то поверх нее начищенные пластины. На солнце все это играло так, что казалось, будто я еще глубже во времени провалился, века так на два или три.

— Это что еще за диво? — пробормотал Даня.

— Кажется, догадываюсь.

Мне вспомнились вчерашние слова Бекетова. Про горцев, которые должны явиться к государю. Про важную делегацию, что здесь поджидали.

— Ну да, — сказал я тише. — Вот и они, та самая делегация.

«Ежели повезет, я еще и это снять успею», — мелькнуло в голове.

— Даня, — сказал я быстро, — треногу готовь.

— Сделаем.

— Семён Феофанович, ежели нам тут дадут постоять спокойно, попробуем взять общий вид. И шатер, и строй, и этих красавцев, в железо облаченных.

— Угу, — буркнул Туров. — Лишь бы опять не погнали.

Тем временем отряд подходил все ближе. Но царская охрана остановила их еще на дальнем оцеплении.

Горцев заставили спешиться. Вежливо, с поклонами, с уважением, будто дорогих гостей принимают. Потом, видно, предложили разоружиться.

Только после этого делегации позволили подойти к Александру II.

Их было полсотни, не меньше. Самые знатные, как я понял, представители абадзехов, шапсугов и убыхов.

«Такое надо снять обязательно».

Не амбротип, а негатив сделаю, чтобы потом можно было наделать бумажных карточек. Для истории все-таки.

Мы установили треногу. Я закрепил аппарат, проверил кадр. Палатку в это время по моей просьбе ставили Даня с Остапом.

Я нырнул в нее и стал готовить пластину. Коллодий, потом серебряная ванночка, и айда бегом к аппарату.

— Не дергайте меня покуда, братцы, — бросил я.

— Да стоим мы и так, Гриша, — ответил Даня.

Я отрегулировал резкость, взял общий план. Делегация как раз подходила к самому государю. Снял крышку с объектива.

Раз... два... три...

Закрыл.

— Есть, — выдохнул я. — Первый снимок, считай, сделал.

Пока я возился, горцы уже почти подошли к Александру. Самого разговора я, разумеется, не слышал. Разве что жестикуляцию разобрать и можно было.

Один из старших в делегации, высокий, седобородый, что-то говорил государю. То прижимал руки к груди, то показывал ими куда-то вперед.

Александр слушал, временами отвечал. Рядом держались свита и охрана.

Я снова снял крышку.

Раз... два... три... четыре...

Закрыл.

Пока работал, припомнил из прошлой жизни, что встреча эта, кажется, ничего не даст. Горцам в течение месяца предложат решить, что делать: либо переселяться вглубь страны, туда, где им отведут место, либо уходить к туркам.

А если не согласятся, то русская армия продолжит боевые действия и будет принуждать уже силой.

Разумеется, такой ультиматум гордых горцев только разозлит. И война в этих краях еще не скоро затихнет. Карательные экспедиции продолжатся.

Все это я прокручивал в голове, не отвлекаясь от работы. Даже если парочку испорчу, все равно хорошие кадры останутся.

Раз... два... три... четыре...

Я закрыл объектив и бросился в палатку. Последнюю пластину надо было поскорее проявить.

— Ну давай, родимая... — пробормотал я, занимаясь уже привычным делом.

И в этот миг полог шатра распахнулся.

— Да чтоб вас! — рявкнул я, вскидывая голову.

В проеме стояли Туров с Остапом, а я едва не выронил пластину.

— Вы совсем обалдели, братцы?! — зашипел я. — Запороли мне последний негатив!

— Да хрен с ним, с твоим негативом! — отрезал Остап, даже не подумав извиняться. — Ты знаешь, кого мы видели?

Я все еще смотрел на испорченную пластину.

— Кого еще? — процедил я сквозь зубы.

— Солодова, — сказал Туров. — Собственной персоной.

Я медленно поднял голову.

— Вот же черт... — выдохнул я. — А он-то вас хоть не заметил?