Я долго провозился с письмом государю. Писал, пристроившись за низеньким столиком в доме. Абат с самого утра ушел по своим делам, оставив нас одних.

Ворон сидел напротив, скрестив ноги на кошме, и ждал, пока я закончу.

— Ну, кажись, готово, Остап. Слушай, — сказал я, подняв на него глаза.

Читал вслух ровно, не торопясь. Ворон, подперев подбородок кулаком, смотрел куда-то в угол. Когда я закончил, мы немного помолчали, после чего Остап шумно выдохнул.

— Спаси Христос, Гриша. Добре вышло!

Помолчал еще чутка и добавил:

— Ежели государь это в руки возьмет, то, глядишь, и прочитать соизволит. Я в это верю отчего-то. Сердце у него, чую, доброе. Вона и крепостным волю дал. Даст-то Бог, и в нашей судьбе участие примет, коли правду узнает.

Я кивнул, не став с ним спорить.

У Остапа все складывалось просто: царь хороший, бояре плохие. В двадцатом и двадцать первом веках своей прошлой жизни я слышал примерно то же самое, только строй менялся, типа декорации, а отношение народа к власти примерно таким же и было.

Но вера в его глазах подкупала. Впервые за последние дни Ворон не был ни мрачен, ни взвинчен. Он смотрел на письмо с такой искренней надеждой, что спорить с ним не хотелось.

Пусть верит, ему это сейчас нужнее всего.

— Донесешь свое послание, — сказал я. — А там уж как Бог даст.

— Донесу, — кивнул он. —Еще как донесу, Гриша!

***

Поначалу-то я думал ехать один, ну или, в крайнем случае, с Феофановичем. Остальных хотел на несколько дней оставить у Абата. Но человек предполагает, а Бог располагает.

И вышло все, как водится, иначе.

В путь двинулись всем отрядом, вшестером. Тронулись поутру, когда еще толком не рассвело и над соседним хребтом висела рваная пелена тумана.

— Абат, ты не обижайся, но мы и сами доберемся. Мы же сейчас не к даурам идем, там войск регулярных должно быть не счесть, да и казаков немало.

— Я понимаю, Григорий. Далеко с вами не пойду, но до границы наших земель провожу. Так нужно, и не спорь со мной в этом, прошу тебя.

Спорить мы и правда не стали.

Шли довольно ходко: Абат впереди, как хозяин, я за ним, остальные следом. Тропа вилась вниз по распадку, через буковый лес, потом вывела к той самой Лябецику, что мы видели накануне. Вода после ночного дождя в горах помутнела. Речушку перешли вброд, слушая, как недовольно фыркают кони, ступая по холодной воде.

За рекой Абат сразу вывел нас на крутой склон, и еще с полчаса мы шли лесом. Потом выбрались на открытое место, где были лишь редкие деревца, камни, и угадывался давнишний след от копыт. Я снова залюбовался нашими карачаевками. И в горах, и здесь на каменистой земле они сперва пробовали камень ногой, а уже потом ставили копыто. Потому и шли ровно, практически никогда не оступаясь. Особенно это бросалось в глаза в сравнении с нашими вьючными меринами и заводной кобылой Остапа, что добавилась к нашему отряду еще в ауле Кучука.

— Дальше чужая земля, — сказал Абат. — У абадзехов с ними мир, но все-таки это уже не наша территория.

Мы спешились. Я еще с вечера приглядел для него подарок, так что сейчас достал его из-за пазухи. Много доброго нам сделал Абат, а если вспомнить, кто он провел нас к каменным изваяниям, то и вовсе, неоценимую помощь оказал, сам того не ведая. Вот и хотелось его за доброе отношение отблагодарить.

Это был серебряный портсигар, довольно увесистый, с простым узором на крышке, без вензелей и гравировок. Трофей старый, еще со Ставрополя, попал ко мне из бандитской малины, кажись, когда мне пришлось Настю Тетереву вызволять. Прежнего хозяина его давно уже не было в живых, а вещь добротная, не стыдно такую дарить.

— Абат, — сказал я. — Это тебе. За кров, за помощь в дороге и за нашу будущую дружбу, если судьба занесет тебя в Волынскую, то двери моего дома всегда открыты для тебя.

Он прижал руку к груди в благодарности, молча принял подарок, и открыл крышку. Серебро блеснуло в утреннем свете.

— Добрый подарок, Гриша.

— Владей, дорогой, от всей души!

Абат кивнул и убрал портсигар за пазуху.

— Благодарю, Григорий. Если будете возвращаться через наши земли, не проезжайте мимо, буду очень рад видеть вас.

Мы крепко пожали друг другу руки. Горец развернул коня и, придав ему пятками ускорения, двинулся в обратном направлении, не оглядываясь. Видать, у них так принято.

Мы еще с минуту постояли на месте. Туров прямо в седле раскурил трубку, и путь наш продолжился.

Тропа, которую Абат накануне прочертил пальцем на земле, оказалась несложной. Шла она вдоль хребта, потом двумя развилками спускалась к открытому месту у реки. Проводник на этому пути нам и правда не понадобился.

К урочищу мы вышли часа через три после полудня.

Сначала учуяли его по запаху. Дым, лошадиный пот, прогорклый жир из полевых кухонь, все это ветер разносил по округе довольно далеко. Уже потом донеслись звуки: ржание лошадей, звон ведер, людской гомон. И только после этого тропа вывела нас на бугор, откуда показался сам лагерь.

Белые палатки на пожелтевшей осенней траве стояли в несколько рядов. Солдатские шатры были с дальнего края, а ближе к реке расположились казацкие палатки. Над штабом лениво шевелился флаг. Коновязи тянулись вдоль всего лагеря, и коней там было множество.

Но сразу я приметил и другое.

Часть коновязей, кажись, пустовала. Многие кострища уже потухли, а кое-где разбирали шатры и сворачивали парусину в рулоны. Обозы стояли загруженные, возле них копошились люди. Стало понятно, что войско собиралось дальше в путь, а добрая его половина, похоже, уже снялась загодя.

Я придержал Искру, по всему видать, мы опоздали. Если государь и был здесь, то уже ушел, а значит, что нам дальше делать, пока неясно.

Остальные тоже молча остановились, внимательно осматривая лагерь.

— Не печалься раньше времени, Гриша, — сказал Феофанович. — Войско осталось, значит, и спросить найдем у кого, что да как.

— Поспрошаем, — кивнул я мастеру.

Мысль отправить Хана и его глазами быстро осмотреть лагерь, а за ним и пройтись по возможному маршруту императора, пришла сама собой. Я уже потянулся к своему пернатому разведчику, но тут заметил у коновязи знакомые мундиры нижегородских драгун.

Мы тронулись шагом.

В лагере на нас поглядывали, но без особой настороженности. Шестеро вооруженных казаков верхами, дело для этих мест привычное. Патрули, разъезды, посыльные, да мало ли кто тут нынче ходит.

И тут, проезжая мимо крайнего ряда, я увидел знакомое лицо. Один из драгун возился у седла. Услышав топот наших копыт, он обернулся, прищурился, а потом широко улыбнулся.

— Мать честная! Это ж тот самый казачонок! Прохоров, кажись!

Я его тоже узнал. Невысокий, широкоплечий, чуть рябоватый. Фамилии не помнил, а лицо после того боя врезалось в память крепко.

— Здорово, братцы, — сказал я, осаживая коня. — Не думал, что свидимся.

— И я не думал, — усмехнулся он. — Слезай уж, гостем будешь. Хоть чаем угостим, пока поручика нашего Андрея Владимировича нет на месте.

— А где же поручик Бекетов?

— У офицеров собрание. Смотр разбирают, но к вечеру, поди, вернется. А может, и раньше сподобиться.

— Смотр? Это какой?

Драгун удивленно поднял бровь.

— Ну как же, молодой человек. Позавчера государь изволил Шапсугский отряд смотреть, к коему и наш полк нынче приписан. Уважил Его Императорское Величество служивых.

— Значит, государь уже здесь был?

— А то, как же не быть. Тут и был, вот вчера только далее по маршруту отбыл.

— Куда?

Драгун пожал плечами.

— Это уж у поручика Бекетова спрашивай. Мое дело подковы у меринов глядеть да приказы выполнять, а не про государев маршрут ведать.

Мы спешились. Один из молодых драгун подбежал и принял наших лошадей.

Бекетов явился раньше, чем мы думали.

Я узнал его по легкой походке, он приметно перекатывался с пятки на носок при ходьбе. Обернулся к офицеру, и мы улыбнулись одновременно.

— Прохоров, — сказал он, протягивая руку. — Я думал, до Майкопа тебя увижу, если повезет, а ты аж сюда сподобился добраться.

— Спаси Христос, Андрей Владимирович. Добрались с Божьей помощью. Сам удивляюсь, как через горы прошли.

Он крепко пожал мне руку и хлопнул по плечу. Без лишнего панибратства, конечно: все-таки мы были не на нашем базу в Волынской, а на стоянке полка. Простые казаки драгунскому офицеру не ровня, а я здесь для них скорее как «сын полка».

— Это мои товарищи, — сказал я, оборачиваясь. — Семен Феофанович Туров, казак с Волынской. Братья Дежневы, Данила и Сема, Леонтий Греков из нашего отряда. И Остап с нами. Фамилию Ворон я нарочно не назвал. Не стоило дразнить гусей раньше времени.

— Рад знакомству, казаки, — кивнул Бекетов, оглядев всех по очереди.

Потом снова повернулся ко мне и усмехнулся:

— Ну, Прохоров, ты опять попал вовремя и мимо. Как это у тебя выходит?

— Талант, — вздохнул я. — Не иначе.

Бекетов махнул рукой, и мы пошли вдоль коновязи.

Он показал, где можно разместить коней. Под навесом на расстеленной кошме сидели двое драгун, но при виде поручика молча поднялись и ушли обихаживать своих лошадей. Бекетов указал нам на свободное место и сам сел первым, опершись спиной на лежащие седла.

Феофанович устроился по правую руку от меня, остальные разместились рядом. Остап сел чуть в стороне, ближе к нашим коням.

Нам подали кипяток в закопченном медном чайнике, сухари и солонину, нарезанную крупными кусками. Обычное походное угощение.

— Так что стряслось у государя? — спросил я, беря кружку в руки.

Бекетов хмыкнул.

— А ничего у государя не стряслось. Это скорее у черкесов стряслось.

— Это как?

— А вот так, Гриша. Государь ведь сюда за чем приехал, кроме смотров? Думал с их старейшинами по-доброму поговорить. Послы съехались, аж человек тридцать, все важные такие. Сами же и напросились, по сути дела. Ну, допустили их в лагерь, чаем напоили, накормили честь по чести, шатры отвели.

Он отхлебнул, усмехнулся в усы.

— А они, братцы, явились и давай свои условия выставлять. Представляешь? Перед государем значится носом крутить вздумали. Решили, что могут перемирие на своих условиях требовать, да у кого! У самого государя!

Поручик ударил кулаком в ладонь, показывая свое отношение к этому.

— Каковы оказались самодовольные индюки? До сих пор так ничего и не поняли. Да мы их...

Я промолчал.

Раньше, может, и согласился бы с ним. Я, конечно, абреков и отмороженных непримиримых терпеть не могу, и есть за что. Но вот буквально недавно довелось глянуть и на другую сторону. Гостеприимство Кучука, Абата, по сути чужих для нас людей, самоотверженность Заура, с которой он вел нас в горы. После такого нетерпимости к горцам у меня теперь явно меньше, чем у армейского офицера.

— И что государь? — спросил я.

— А государь молодец. Даже принимать их не пожелал. Сказал прямо: приму, если окажете полное и безоговорочное повиновение, без всяких предварительных условий. А коли хотите торговаться, то идите к генералу Евдокимову, у государя на это времени нет.

Он посмотрел на меня, явно ожидая одобрения.

— Видал? Так с ними и надо. Иначе не поймут.

— А черкесы?

— А что черкесы? К Евдокимову не пошли, это и ежу ясно. Поворчали, погалдели на своем тарабарском, сели на коней и уехали за хребет. Только и всего.

В памяти из прошлой жизни всплыли кое-какие отрывки.

— Андрей Владимирович, а не шибко ли государь рисковал? Вокруг же этих горцев тьма. Примешь такую делегацию, откажешь им на пороге, а там, того и гляди... Помнится, в двадцать шестом году прямо на переговорах генералов Лисаневича и Грекова один чеченский участник переговоров зарезал. Не слыхали про то?

Бекетов глянул на меня и рассмеялся.

— Ну ты сравнил, братец. Совсем вас эти горцы в станицах запугали. Ты лучше сюда глянь.

Он широким жестом обвел лагерь.

— Тут охрана на каждой поляне, на каждом укреплении. Казаки по всему маршруту, армейские посты, разъезды казачьи. Ни одна собака не проскочит без ведома. А государь, чай, тоже не дурак, чтобы без прикрытия на Кавказ ехать.

Он взял кружку и продолжил уже спокойнее:

— Да и если в истории копаться, то вспомни лучше другое. Еще батюшка нынешнего государя, император Николай Павлович, сюда приезжал, то было в тридцать седьмом, почитай в самый разгар войны. И не побоялся. Конвоем своим, говорят, остался доволен. Ведь он у него был тогда такой, что и волос с головы государя никак упасть бы не смог. Помимо наших солдат были не только казаки, смены из турок, армян, да и горцев хватало.

— Слыхал, — пожал я плечами. — Дед много про то рассказывал. Говорил помню, когда Николай Павлович подъехал к Владикавказу, его отговаривали идти к горцам. А он только бросил: «Это все чепуха», — и шагнул в толпу. Там, по дедовым словам, было не меньше трех сотен человек.

Бекетов кивнул, слушая. меня

— Ну-ну.

— И он им прямо сказал, чтобы прекратили набеги на казачьи станицы и по своим аулам этот приказ разнесли. А потом, поговаривают, отдельно говорил с карабулаками, с вайнахами. Выбрал самого здорового, с длинным кинжалом, и через толмача спросил, чего они боятся. Тот ответил, что не хотят веру менять и думают, будто их силой к тому принуждать станут. А государь показал на свой конвой, где мусульман тоже хватало, и сказал примерно так: «Я настолько веротерпим, что даже дети ваши вам расскажут, что теперь и в Санкт-Петербурге мула имеется».

— Ишь ты, — расправил усы Бекетов. — Складно дед твой рассказывал.

— Складно. Только и тут я не скажу, где храбрость, а где риск. Могли ведь и Николая Павловича в той толпе зарезать. С другой стороны, разговоры о его смелости потом среди горцев долго ходили. И слушаться его, как говорят, стали побольше.

Бекетов допил чай и поставил кружку.

— В общем, Гриша, если хочешь государя увидеть, коней расседлывать не торопись. Через полчаса выдвигаемся.

— Куда? — Я даже чуть не поперхнулся.

— Туда, куда государь отбыл. Завтра у него смотр в Верхнеабадзехском отряде. Нам приказано подойти ко сроку, на усиление конвоя по маршруту.

— Так мы что, с вами?

Бекетов усмехнулся.

— С нами. Под полковым знаменем не пойдешь, не обессудь, ты не драгун. А при обозе и разъездах для казаков место всегда сыщется.

Я молча кивнул и глянул на своих.

Феофанович прикрыл глаза, будто задумался, и чуть склонил голову, давая понять, что согласен. Остальные тоже не возражали.

Я понимал, конечно, что Остапу с нижегородским полком ехать не с руки. Но, с другой стороны, народу вокруг тьма, поди еще его тут узнай.

Бекетов поднялся и расправил мундир.

— Еще одно скажу, Григорий. Слыхал уже в штабе, что на тот смотр, окромя государя, и другие гости пожалуют. Еще одна черкесская делегация туда движется. Да причем вооружена до зубов. Видать, аудиенции все же добиться хотят.

— Вооруженные? — уточнил Феофанович.

— А то. При полном параде, мол, принято у них так.

Вооруженные горцы к государю идут, причем сразу после того, как предыдущую делегацию выставили. Что-то в этой истории мне очень не нравилось.

— Уверены, Андрей Владимирович, что их пустят? — спросил я.

— Обыщут, конечно, — ответил он. — Но при всей нашей уверенности в собственных силах лучше все одно глядеть в оба. Служба есть служба.

Он махнул в сторону палаток.

— У меня полчаса, Гриша. Сбор вон на том краю, у обоза, где бочки стоят. Видишь?

— Благодарствую, Андрей Владимирович.

Он кивнул и ушел широко шагая, на ходу выкрикивая фамилии и раздавая распоряжения.

Мы остались под навесом. Я обвел взглядом своих. Остап насуплен, Феофанович спокоен, Даня, Сема и Ленька ждут команды.

— Поедем, — сказал я коротко. — С драгунами поедем, братцы!