Лошади фыркали и жались друг к другу, не желая подходить к этому месту.

Я спешился, и Искра тут же попятилась, натянув повод. Остальные вели себя не лучше: прижимали уши, нервно всхрапывали, будто перед ними были не каменные изваяния, а волчья стая.

Абат стоял рядом, потирая бороду.

— Вот я говорил, Григорий. Нехорошее место.

— Покараулишь лошадей, Абат? Мы недолго. Только глянем и сразу вернемся назад.

Он для виду поворчал, что, мол, обещал показать дорогу, а не бегать на посылках, как мальчишка. Но было видно, что с этим предложением горец согласился с большим облегчением. Сам он к тем древним камням идти не хотел.

Мы оставили коней с ним и двинулись пешком. Семен Феофанович шел впереди, за ним Данька, следом я. Замыкал Остап, накинув бурку на одно плечо, под ней угадывались ножны.

Сначала мне показалось, будто впереди просто хаотично торчат валуны. Но чем ближе мы подходили, тем яснее была видна их упорядоченность. Каменные изваяния стояли кругом, и не как попало, а довольно симметрично. Черные, словно обтесанные. Ни в горах, ни в степи я таких прежде не видывал.

И каждый действительно напоминал зверя.

Тур или зубр четко угадывался угадывался сразу по рогатой голове и тяжелому горбу. Рядом поднялся на задние лапы медведь с короткой шеей и растопыренными лапами. Дальше стояли волк и лисица. Напротив них наставил рога олень, и ощетинился кабан с оскаленным рылом. Потом пошли совсем удивительные звери. Например, черепаха, а рядом с ней какая-то рыба. Возможно стерлядь, то бишь чечуга по-казацки. Хотя не знаю, почему именно она пришла мне в голову. Может потому, что так называлась сабля, которой наши предки пользовались еще раньше, до появления шашек.

Следующий "водный зверь" и вовсе удивил. Да это ж бегемот, твою дивизию! — искренне поразился я такому открытию. Широкая пасть, приплюснутая башка, бочкообразное туловище. В наших краях такой зверюги отродясь не водилось. Я быстро глянул на Феофановича и Даньку. Они прошли мимо, не задерживаясь. Им это, наверное, виделось просто каким-то бесформенным камнем. А если и подумали о звере, то не задались вопросом, каком именно. И слава Богу.

Чуть в стороне стояли три птичьих изваяния. Каких именно птиц они изображали — уже не разобрать. Время съело очертания, остались только силуэты: у одной крылья чуть расправлены, у двух других прижаты. На головах заметно выделяются клювы, но природой уже настолько пошарпанные, что точной формы не видно. А потому и не разгадать кто здесь кто. То ли сокол, то ли ворон, а то и вовсе пеликан.

Данька подошел к туру, провел ладонью по каменному боку.

— Вроде и грубо сработано, но почему-то кажется, словно он живой, — тихо сказал парень. — Гладкий… и вроде даже теплый.

— Не прислоняйся, — предостерег Туров. — Мало ли... Не нашего ума дело.

Я не помню, чтобы мы сговаривались. Ни словом, ни взглядом не обменялись. Просто в какой-то миг моя рука сама потянулась к шашке с соколом. Я глянул на Турова и заметил, что у того ладонь уже лежала на эфесе. Данька тоже был бледен и сосредоточено тянулся к клинку.

Само так вышло или камни эти на нас подействовали особым образом — того так и не понял. Но Семен Феофанович медленно вытащил шашку из ножен. Данька, даже не глядя на него, вытянул свою, я неосознанно повторил то же самое. Мы сошлись у центра круга и скрестили клинки остриями вверх.

Больше всего это походило на какой-то древний обряд или ритуал.

И тут началось.

Шашки будто засветились изнутри. Сталь словно ожила: потеплела в руке, потяжелела и вместе с тем сама потянулась вперед. Клинки дрогнули, и я почувствовал то самое ощущение, что испытывал на выселках у Турова, когда мы втроем разом ловили единый ритм в тренировочном бою. Только теперь оно было вдесятеро сильнее.

Казалось, я держу в руках не сталь, а что-то живое. Оно признало меня и теперь дышало вместе со мной. Клинки поймали единый ритм, подхватили его и разнесли дальше, заполнив им пространство вокруг нас. Я кожей чувствовал, как Феофаныч и Данька дышат со мной в один такт, будто на троих у нас одно тело и в наших грудях бьется одно единое сердце.

Камни вокруг ухнули, будто застонали.

Иначе не скажешь. Словно где-то под землей набрал полную грудь воздуха великан и выдохнул разом. Мне почудилось, будто тур, медведь, волк и все остальные изваяния ответили на это низким, утробным ревом.

Где-то в лесу, там, где мы оставили лошадей, взревел медведь. От этого звука по загривку пошел мороз.

Лошади заржали, и мы услышали сорвавшийся на хрип крик Абата:

— Поспешите! Темнеет, темнеет уже!

Никакой темноты еще не было. Солнце только клонилось к хребту. Но Абат, чуя не ладное, беспокоился, от того и торопил нас.

Не успели мы опомниться, как в воздухе раздался свист. Сверху камнем упал Хан. Сажени за полторы до камня он расправил крылья и мягко сел на одно из птичьих изваяний. Сел уверенно, будто уже бывал здесь не раз.

Я еще не успел толком удивиться, как увидел второго.

На другом птичьем валуне сидел ворон. Огромный, совершенно черный, с длинным клювом и недобрым, слишком уж осмысленным взглядом. Никто не заметил, откуда он взялся. Просто миг назад его не было, а теперь вот уже сидит и взирает на нас с верхотуры.

Хан и ворон не обращали друг на друга внимания. Будто так и должно быть. Каждый, похоже, занял свое, отведенное ему место. Я отметил, что оба сидят на "птичьих" валунах со сложенными крыльями. А тот, который с распростертыми крыльями, остался незанятым. Интересно, кто ж это, может орел?

Я стоял со скрещенной шашкой и впервые за долгое время не знал, что мне делать.

Остап застыл чуть в стороне, у самого края круга. Его шашки с клеймом ворона сейчас с нами не было. Она ждала в горах, у Бажецук. Скрестить же обычный не родовой клинок с нашими он не решился. И, думаю, правильно сделал. Смотрел только на ворона. И ворон, как мне показалось, тоже взирал на Остапа.

— Гриша… — негромко позвал Данька.

Я оглянулся. Лицо у него было бледное, но не от страха.

— Слышу, — ответил я. — Все слышу.

Шашки в наших руках еще дрожали, но уже слабее, чем в первые секунды. Будто старые знакомые обрадовались первой встрече, пошумели, но потом постепенно успокоились. А может они копили силу, очень уж эта поляна походила на так называемое "место силы".

Ворон коротко каркнул.

И звук этот пошел по валунам, отразился от каменных зверей и ушел куда-то за хребет.

Я вытащил из-за пазухи свистульку, но не свою, а ту, что нашел в на дне колодца. И тут же увидел, как ворон на камне встрепенулся. Он расправил крылья, еще раз громко каркнул, и мне почудилось, будто где-то далеко, уже за хребтом, на его голос откликнулась целая воронья стая. Может, и не было никакой стаи, может, я уже сам себя накручивал.

Я протянул свистульку Остапу, краем глаза следя за черной птицей.

— Держи, Остап.

Он хмуро покачал головой.

— Погодь, Гриша. Пока не время. Без моих шашек эта дуделка мне ни к чему. Да и дуть в нее просто так я бы не рискнул. Сам видишь, чертовщина какая творится. Кто его знает, что дальше будет…

Он попытался усмехнуться, но вышло плохо. Ворон на камне снова каркнул, будто подтверждая его слова, и я убрал свистульку обратно в свое хранилище до лучших времен.

Я и не думал, что потеря шашек окажется для азовца таким ударом. Настолько прибитым и печальным он теперь выглядел.

— Остап, — спросил я тихо, — а не здесь ли ты тайник устроил? Не тут ли свои шашки прятал, а теперь от того смурной такой, потому что их на месте не оказалось?

Он медленно поднял на меня глаза, но ничего не ответил, только нахмурился еще сильнее.

— Не кручинься раньше времени, Остап. Раз нету, значит, Бажецук их забрала. Свидишься с ней и вернешь, когда время придет.

Остап молчал и был мрачнее тучи. Так я и не понял: угадал сейчас или просто ткнул пальцем в небо с идеей тайника в этом месте.

Пока я отвлекся на свистульку и Остапа, все волшебство вокруг нас тихо сошло на нет. Шашка в руке больше не дрожала и не светилась, стала вполне обычной. Я тут же опустил клинок. Даня с Туровым сделали то же самое.

Поднял голову на камни, но ни ворона, ни Хана уже не было. Оглядел небо, а там тоже пусто. Значит, сорвались и улетели так же беззвучно, как появились.

Ни рыка медведя, ни вообще какого-то звериного голоса из леса больше не доносилось. Я перевел взгляд на Абата, стоящего у наших лошадей и заметил, что животные наконец перестали волноваться.

Феофанович первым убрал клинок в ножны. Мы с Данькой последовали его примеру.

Выходило, что шашки наши куда древнее, чем я полагал. Когда дед рассказал о пращуре и история эта начала складываться у меня в голове, я прикидывал их возраст примерно от начала восемнадцатого века. А теперь все отчетливее понимал, что наши клинки могут быть намного старше.

И камни эти, судя по всему, тоже стоят здесь не одну сотню, а то и тысячу лет. Даже гадать не возьмусь, сколько именно. Их возраст уходил в такую тьму веков, что голова отказывалась цепляться за какие-то даты. Эти звериные скульптуры вообще могут тут стоять со времен каменного века, когда не то что шашек, даже бронзовых мечей еще не было.

Эх, Алексей Прохоров… Как же ты, далекий мой дед, в эту историю-то влез? И что мне теперь со всем этим делать?

Пращур явно знал нечто такое, что нам сейчас недоступно. Может, и сам не до конца понимал, а лишь хранил информацию, доставшуюся ему от его собственного пращура. Но, скорее всего, все равно знал гораздо больше нашего. Потому и развел клинки по своим ученикам, вбив каждому в голову не только науку боя, но и обязанность хранить шашки в родах, посвященных в тайну.

Теперь было уже очевидно, что связь между нашими клинками и этим древним местом есть. Да еще какая. Только вот как во всем этом разбираться, то одному Богу известно. И пока совсем непонятно, удастся ли мне распутать эту загадку на своем веку или придется, как Алексею Прохорову, передавать ее дальше своим потомкам. Я ведь даже не представляю, что именно он раскопал на этот счет в начале восемнадцатого века. У меня пока одни лишь догадки и фантазии.

На ночевку у изваяний никто не остался. Абат и слышать об этом не хотел. Да и у нас, если честно, желания такого не возникло. Так что, едва мы подошли к лошадям, сразу разобрали поводья и двинулись в обратный путь.

Когда нашли подходящее место для стоянки, солнце уже спряталось за хребет. В горах темнеет быстро, но мы все-таки успели вовремя. От каменных изваяний отмахали версты две, а то и три, когда Абат показал хорошее место в ложбинке у ручья. Ровное, прикрытое от ветра с одной стороны скальным выступом, а с другой густым кустарником.

Даня с Остапом сразу занялись костром. Мы с Туровым обиходили лошадей и привязали их к кустам. Понервничать сегодня животине довелось изрядно. Кто знает, что они там почуяли, то ли медвежий рев, то ли сами камни давили на них каким-то древним ужасом.

С собой у нас был горшок с кашей. Им и подкрепились, разогрев на костре. Запили крепким чаем со сладкими лепешками, которые Абат тоже прихватил в дорогу, и начали устраиваться на ночь.

Костер потрескивал, отгоняя мошкару. Где-то за ручьем пару раз ухнул филин. Я лег у огня, подложив под голову седло и укрывшись буркой. На небе высыпали крупные звезды. Сегодня они казались особенно яркими. Про ночную вахту тоже не забыли, и первым на нее заступил Данька.

А я долго ворочался. Все не мог уложить в голове то, что мы сегодня увидели. Повернул голову и заметил, что Остап тоже не спит.

Он лежал по другую сторону костра и смотрел в небо. Я лишь примерно представлял, что сейчас у него на душе. Расставание с любимой. Потеря шашек, которые успели стать продолжением его рук. А теперь еще и этот ворон. Знакомство с ним толком не состоялось, но даже так проняло азовца.

Задремал я только через пару часов. Под утро вахта была уже моя. И я решил, что перед выходом неплохо бы побаловать всех кофе. Сам тоже успел шибко по нему соскучиться.

От запаха первым, не дожидаясь побудки, поднялся Остап. А может, его разбудило клокотание трясогузки у ручья и сырой холодок, идущий от воды.

Небо на востоке уже начинало сереть. Я подкинул дров и протянул ему кружку.

— Поспал? — спросил я тихо.

— Так, маленько, — пожал он плечами.

Я усмехнулся.

— Слышал я твое «маленько». До утра храпел на весь бивак.

Он не ответил, только отпил и кивнул:

— Добрый, Гриша, кофий у тебя вышел.

Я отошел от костра, махнув ему в сторону лошадей, чтобы не тревожить остальных.

— Остап, я тут подумал. Ты пока погости у Абата. Побудь денек-другой, отдохни после дороги. А я сам прокачусь, отвлекусь ненадолго. Надо повидать знакомца, поручика из Нижегородского драгунского полка. И, если повезет, на государя хоть издали взгляну.

— Без нас к царю хочешь поехать? — он приподнял бровь, нахмурился.

— Ну а как? Не с тобой же ехать, когда тебя по всему Кавказу ищейки Солодова и Рубанского ищут.

— И то верно...

— А после я вернусь, — продолжил я. — И тогда поедем вместе к Даурам, как уговаривались.

Я помолчал, давая ему время подумать. Потом предложил еще один вариант:

— Или, ежели тебе не хочется на месте сидеть, езжай к Даурам сам. Отсюда не так уж далеко, Абат дорогу объяснит. А как я освобожусь, тоже к вам приеду, в аул Дауров. Там меня и дождешься.

Остап почесал затылок и, к моему удивлению, не выбрал ни первое, ни второе. Вместо этого он предложил собственную идею:

— Все вместе поедем, Гриша. Как начали, там и дальше. И к царю, и к Даурам...

— На государя хочу посмотреть, — безмятежно улыбнувшись, заявил Остап. — Своими глазами, покуда жив еще.

Я удивленно на него глянул. Он что, не слышит, что я ему талдычу про риски очередного ареста?

— Дело хозяйское, — ответил я осторожно. — Но ты ж понимаешь, как рискуешь? Кроме того, я ж не чаи гонять еду с Его Величеством. В лучшем случае издали в толпе увижу. А может, и того не выйдет.

Он помолчал, пожевал губу.

— Дело у меня есть к государю нашему.

— У тебя? — я прям опешил от удивления. — К Государю?

— Ну да, так и есть, — ничуть не смутившись, подтвердил Ворон. — Только ты мне сперва напиши прошение. Я-то грамоту знаю не шибко, а тут надобно красиво.

Первая мысль была, что Остап собрался подавать челобитную о собственном помиловании. И я уже начал прикидывать, как бы помягче объяснить, что царю до одного беглого азовца дела не будет. У него и без Остапа забот полон воз. А если и дойдет до него такое дело, то явно не с той стороны, как хотелось бы Ворону.

— Не о себе, — пояснил Остап, будто прочитав мои мысли. — Нехай моя голова сама за себя отвечает. Я за войско просить стану.

— За войско?

— За Азовское, Гриша, за наше. Ты ж сам слыхал, что творится.

Я кивнул. Об этом мы уже не раз говорили.

— Уже в будущем году велено азовцев с семьями на Кавказ переселять. Военное министерство так решило, и скоро это начнется.

Он мотнул головой в сторону хребта.

— А генерал-губернатор граф Строганов, в ведении которого находилось наше войско, советовал пусть и не переселять нас на Кавказ, но обратить в гражданское ведомство. Дескать, азовцы уже не имеют в себе казачьего элемента, ибо старые запорожцы, вышедшие из Турции, перемерли. А молодежь склонна к мирной жизни земледельцев и совсем не желает переселяться. Тоже не по-людски получается. Вроде как на месте оставить, но отобрать всё, что было у нас казачьего. В общем, Гриша, куда ни плюнь, везде совсем нехорошо получается.

Остап, прервавшись на секунду, грустно вздохнул.

— Вот и выходит, что заступиться за нас может только милостивый государь Александр. На него вся надежда.

— А ежели тебя возьмут в тот же миг, как ты это прошение подашь? — обеспокоенно спросил я.

— Ну, возьмут, — безразлично пожал он плечами. — Значит, туда мне и дорога. Я и так каждый день по краю хожу. Зато, ежели письмо попадет царю лично в руки, минуя зловредных министров и чиновников, нечистых на руку, значит, не зря я жизнь прожил. Не зря, выходит, небо коптил.

Он глянул на светлеющее на востоке небо, потом снова на меня.

— Так что уж постарайся, Григорий. Напиши красиво. От твоей грамотности может и впрямь судьба всех азовцев сейчас зависит.

— Я, конечно, не мастер изящной словесности... Но как сумею, так напишу. Постараюсь, — пообещал я.

— Добре, Гриша. Благодарствую.

К этому времени у костра зашевелился Феофанович, кашлянул, приподнялся на локте. Данька сел, сонно щурясь. Абат тоже проснулся и закопошился под походным одеялом.

Потом все с большим удовольствием выпили кофе и поблагодарили меня за него.

Пока собирались, седлали коней, гасили костер, мы с Остапом больше о государе не говорили. Незачем было выносить это на общее обсуждение.

Обратная дорога до аула Абата прошла спокойно.

Я почти все время ехал молча, обдумывая и то, что случилось у каменных изваяний, и разговор с Остапом. Переваривал его решение просить у царя за все Азовское войско. И вот эта его готовность рискнуть собой ради других с большим трудом укладывалась у меня в голове, особенно если вспомнить, сколько всякого натворил наш Ворон прежде.