Сначала прозвучал один выстрел. Потом донеслись крики. Высоким испуганным голосом вопил кто-то из горцев. Похоже, будто бы просил пощады. Крик вдруг оборвался и все разом затихло.

Я вскинулся и только тогда заметил, что наших-то в слепой зоне под валунами уже и не было. Видимо, пока мы с Зауром вели переговоры, они тихонько подкрадывались к противнику.

Сжимая в руке револьвер, я кинулся к укрытию. Думал, наши взяли кого-то живым. Но когда протиснулся между камнями на площадку, стало ясно, что ошибся.

Три тела лежали на земле.

Первый — навзничь, руки раскинуты. Его рубанули шашкой от плеча до пояса, глубоко и чисто, рядом валялось его ружье.

Второй, тот, что был со штуцером, лежал лицом вниз. У него из-под лопатки еще торчала рукоять бебута.

Третий, тот самый, которому Хан разодрал лицо, сидел, привалившись к камню. Голова у него была запрокинута назад, а горло вскрыто от уха до уха. Это он, наверное, и просил пощады.

Туров стоял чуть в стороне и медленно вытирал шашку пучком сухой травы. Лицо у него было мрачное. Греков вообще сидел на камне, отвернувшись и глядя вдаль.

А вот Остап улыбался. И от этой его улыбки у кого другого по спине мурашки бы побежали.

Ворон вытащил свой бебут, придерживая мертвое тело, наступив на него ногой.

— Еще одного узнал, Гриша! — сказал он, кивнув на горца с перерезанным горлом. — Вот этого. Тоже из тех, кто меня спящего вязал. Представляешь, какая встреча? Прям кисмет!

Глаза у азовца блестели, движения стали легкими, развязными, как у хмельного. Я и в той жизни таких видел. Когда кровь ударяет человеку в голову и он перестает различать, где бой, а где уже бойня.

— Что произошло? — спросил я Турова.

Туров ответил не сразу.

— Когда мы незаметно подобрались, горцы совещались. Один из них высунулся и стал поднимать ружье в вашу с Зауром сторону. Остап ждать не стал.

Туров снова помолчал, потом продолжил:

— Первого Остап убил, второго я. А вот что до третьего... Его можно было и не убивать. Он и не сопротивлялся, сидел с расцарапанной рожей. Когда понял, что творится вокруг, взмолился о пощаде. Только вот Остап не захотел его слушать.

Да уж, получилось не слишком-то благородно. Пока я в качестве переговорщика обещаю горцам жизнь, мои приятели их режут как баранов. Вдобавок еще и безоружного, который пощады просил. С другой стороны, если этот горец сперва врал ему в глаза, рядом у одного огня сидел, а потом сонного связал и Рубанскому продал, понять Ворона тоже можно.

— Собирайте дуван. Что пригодится, то возьмем, — сухо сказал я, воздержавшись от моральных оценок произошедшего вслух.

Спустя минут десять мы двинулись дальше.

Тропа вывела нас из леса на открытое место, и кони сразу пошли бодрее. Земля тут была ровная, по мягкой траве идти стало легче. Солнце еще стояло высоко, грело спины, и после утренней заварухи с кемиргоевцами хотелось хотя бы ненадолго выкинуть все из головы.

Но расслабляться я себе не позволял. Хан кружил высоко, и время от времени я смотрел на дорогу его глазами.

Заур ехал впереди, молча покачиваясь в седле. После боя он совсем притих. Данила с Семеном о чем-то негромко переговаривались. Ленька держался рядом со мной и время от времени оглядывался, проверяя тропу позади.

Остап ехал чуть в стороне, надвинув папаху на лоб. С виду спокойный, но я-то видел: последние два часа он молча пережевывает услышанное от кемиргоевцев. А сказали те прямо: ловят беглого казака по имени Ворон. Значит, весть о побеге Остапа из острога уже расползлась даже по горам.

Туров подъехал ко мне и негромко сказал:

— Ты заметил, Гриша? Они его по имени назвали. Не просто «казак», а «Ворон».

— Заметил, Семен Феофанович. Думаю, и вы понимаете, откуда ветер дует.

Я кивнул. Рубанский постарался, ясное дело. Чтобы кемиргоевцы на горных тропах засады ставили, тут надо было и постараться, и приплатить.

На рассвете следующего дня местность снова переменилась. Лес расступился, и мы выехали на широкую поляну, за которой блестела речка. На том берегу тянулась пологая равнина, а дальше виднелись дымки и какие-то постройки.

Через минуту Хан прислал мне сигнал: впереди люди. Четверо верховых шли прямо к нам.

— Братцы, впереди всадники, — сказал я вполголоса. — Четверо. На всякий случай будьте наготове.

Семен Дежнев поправил Шарпс. Данила молча передвинул руку к шашке. Остап весь подобрался.

Всадники показались из-за перелеска минут через пять. Еще издали я разглядел, что это казаки. В черкесках, при оружии, на справных конях. Ехали плотной группой. Впереди — крупный рыжебородый казак на гнедом жеребце, за ним еще трое, помоложе.

Увидев нас, передний поднял руку, показывая пустую ладонь. Я ответил тем же.

— Здорово дневали, казаки! — крикнул рыжебородый, когда мы съехались.

— Слава Богу, — ответил я. — Не садились покуда. А вы-то откуда тут, братцы?

— Станица Промежуточная, — сказал старший, цепко оглядывая нашу компанию. — Разъезд здесь наш. А вы, гляжу, издалека?

Я переглянулся с Туровым. Промежуточная? Ни я, ни мои парни о такой станице отродясь не слыхали. И Феофаныч, судя по приподнятой брови, тоже.

— Не серчайте, братцы, — сказал я. — Впервые слышу это название. Откуда она взялась, Промежуточная ваша?

Рыжебородый добродушно хмыкнул и погладил коня по шее.

— Да она, почитай, только родилась. Двадцать второго августа сего года поставлена. Совсем свежая, ежели так можно сказать. Месяца нет, как народ заселился. Потому и не слыхали. Я Егор Силыч Панин, урядник. А вы, стало быть, кто и куда путь держите?

— Григорий Прохоров, из станицы Волынской, — представился я. — Со мной казаки и один проводник-кабардинец. Идем к Майкопским укреплениям, хотели поглядеть на государя-императора, да, боюсь, опоздали уже.

— К Майкопу? — переспросил Панин и переглянулся со своими. На лицах у казаков появились улыбки.

— Ну а что? — не понял я. — Нам говорили, император Майкоп осматривает. Потому и спешим, хотя догадываюсь, что не поспели.

— Верно, — кивнул Панин. — В Майкоп ты опоздал, это точно. Только штука какая, паря: государь-то сам к тебе навстречу едет.

Я сперва решил, что тот шутит, так как урядник смотрел с хитрой усмешкой.

— Это как?

— А вот так. Его императорское величество из Майкопской штаб-квартиры дальше двигает, в нашу, значит, сторону. Вроде как собирается встретиться с черкесскими князьями в урочище на реке Фарс. Это там, где земля абадзехов граничит с абазинскими владениями. Так что теперича он, почитай, к тебе идет. Повезло тебе, Прохоров.

Когда до меня дошло, я не сдержал улыбки. Значит, все-таки получится увидеть государя.

— Так что езжайте навстречу — посоветовал Панин. — Народу туда сейчас немало тянется. Многие хотят на царя-батюшку поглядеть. Только народ этот по большей части местный: горские князьки да уздени, черкесская знать. Так что вы поосторожнее по дороге. Не зацепитесь с кем ненароком.

— Благодарствую за предупреждение, Егор Силыч, — сказал я. — Мы люди мирные, ежели нас не трогают.

Панин хмыкнул, покосившись на наше вооружение.

— Вижу я, какие вы мирные. У тебя одного стволов как у дурака махорки. Ладно, ваше дело. Далеко ли идти? Ежели нынче двинетесь, за день-полтора до Фарса доберетесь. Дорога отсюда понятная: вдоль речки и на запад. Не промахнетесь. По пути и других путников увидите.

— А вы сами? — спросил Туров. — В станицу возвращаетесь?

— Мы в разъезде, — повторил Панин. — Станица молодая, беспокойная. Нам окрест все проверять надобно. Кстати, а что у вас за переделка была? Я гляжу, вон бурка в крови, да и лошадка одна прихрамывает.

Я коротко рассказал про вчерашнюю стычку с кемиргоевцами. Без подробностей, про Остапа, само собой, не упомянул. Просто сказал, что абреки засаду на нас устроили, а мы отбились и дальше пошли.

Панин выслушал, покачал головой.

— Лихо. Болотоков вроде подданство принял, а людишки его, выходит, все еще по тропам шалят. Ну ничего, доложим кому следует.

Потом он оживился:

— А что, братцы, может, к нам в станицу заглянете? Передохнете, горячего похлебаете. Станица, правда, еще не обжитая толком, но чем богаты.

Я задумался. Приглашение было от души. Отказывать казаку в гостеприимстве без причины нехорошо. Но вести Остапа в казачью станицу, пусть и молодую, было никак нельзя. Там люди, там вопросы, а глядишь, кто-нибудь и фамилию Ворон слыхал. Рисковать я не мог.

— Спаси Христос, Егор Силыч. Но нам бы поспешить. Ежели царь-батюшка и правда к Фарсу двигает, хотелось бы успеть загодя. А на обратном пути, коли Бог даст, непременно заглянем.

Панин не обиделся, кивнул с пониманием.

— Добре. Дело такое, государь ждать не станет. Ну, бывайте, братцы. Бог в помощь!

— И вам, казаки, Ангела-хранителя в дозоре! — ответил я.

Мы разъехались. Панин со своими тронул коней вправо, к реке, а мы взяли левее и пошли вдоль берега на запад.

Когда казаки скрылись за деревьями, Остап подъехал ко мне.

— Правильно отказал, — тихо сказал он. — Я там лишний.

— Ты не лишний, — ответил я. — Просто время нынче такое.

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

Туров, ехавший рядом, задумчиво покручивал ус.

— Слыхал, Гриша? На встречу с царем черкесы прибудут. Вот бы поглядеть, кто там соберется. Глядишь, там и Дауров встретим.

Я помолчал. Мысль, которая крутилась в голове с той минуты, как Панин сказал про Фарс, наконец оформилась.

— Только вот что, Семен Феофанович. Я бы не всех туда потащил. Остапа туда, где полно офицеров и чиновников, вести нельзя. Там, глядишь, и жандармы будут, и казачий конвой, и мало ли кто его ориентировку видал. Кемиргоевцы и те его по имени знают, а уж свои и подавно могут опознать.

Туров кивнул.

— Верно мыслишь. Что предлагаешь?

— Заур ведь говорил, что кунак его неподалеку. Давайте так: дадим крюк, заедем к его кунаку, оставим там Остапа и ребят, а сами налегке рванем к Фарсу. Я да вы, Семен Феофанович, — больше и не надо. Там, может, и Бекетова встречу. Он ведь приглашал.

Турову предложение понравилось, на том и порешили.

Я подъехал к Зауру.

— Заур, твой кунак далеко отсюда?

Он вытянул руку вперед и правее, в сторону лесистого холма.

— За тем лесом. Если прямо идти, уже к обеду будем. Может даже раньше. Аул маленький, но кунак мой там хозяин крепкий.

— Звать мой кунак Абат, и я передам вас ему. По нашему обычаю так надо. Дальше он вас будет хранить, как своих. А если бы я мимо поехал, гостей не передал, тогда для Абата это позор будет.

Я объяснил ребятам новый план. Данила и Семен приняли его молча, без вопросов. Ленька тоже. Остап, услышав, что остается в ауле, чуть помрачнел, но возражать не стал.

— Только вот что, братцы, — добавил я негромко, когда мы тронулись за Зауром. — В ауле про Дауров ни слова, несмотря на то, что аул будет абадзехский. Про историю Остапа тоже молчите. Мы просто путники, которых Заур привел к своему кунаку по дороге. Длинный язык до добра не доводит, сами знаете.

— Понятное дело, — буркнул Остап.

— Даня, Сема, Леня, все слышали?

— Слышали, Гриша, — ответил за всех Данила.

До аула и вправду добрались уже к обеду. Тропа нырнула в густой лес, потом вывела на открытое место, и за невысоким хребтом открылась долина с речкой. Аул был маленький, дворов на пятнадцать, может, двадцать. Сакли лепились к склону одна над другой. Мы подъехали к одной из них — с каменным забором и двумя старыми ореховыми деревьями у ворот. В этот раз в кунацкой нас принимать, похоже, не будут, но оно и правильно — мы теперь гости не всего поселка, а конкретно Абата.

У ворот нас уже заметили. Мальчишка лет восьми, босой, в длинной рубахе, кинулся куда-то за дом. Через минуту на пороге показался хозяин.

Абат оказался крепким мужчиной лет сорока пяти, широким в плечах, с короткой черной бородой и спокойными глазами. Одет просто, без показной роскоши, но черкеска на нем была добротная, подпоясанная хорошим наборным поясом.

Увидев Заура, он не заулыбался и не закричал от радости, как я ожидал. Просто шагнул навстречу, положил обе руки кунаку на плечи и что-то негромко сказал. Они постояли так несколько секунд, и только потом Абат чуть заметно кивнул и повернулся к нам.

Заур заговорил, показывая на каждого. Я разбирал отдельные слова: «кунак», мое имя, «казак», «Волынская». Абат слушал, не перебивая. Потом посмотрел на меня и произнес по-русски, с заметным горским выговором:

— Добро пожаловать. Друг Заура — мой друг. Мой дом — ваш дом. Заходите.

Он тут же отдал распоряжение мальчишке и какому-то молодому джигиту, появившемуся из-за угла. Те побежали принимать наших лошадей.

— Заур, — обратился Абат к проводнику. — Зачем привел, расскажи.

Вот это мне понравилось. Никакого лишнего этикета. Кунак — значит свой, а со своим говорят прямо, без лишних церемоний. Заур ответил коротко. Сказал, что мы путники, он вел нас через горы и теперь передает под защиту Абата. Дальше Заур идти не может, ему пора домой. Мы же хотим пробыть здесь пару дней, пока часть из нас съездит к реке Фарс, где ожидается встреча государя с черкесскими старейшинами.

Абат выслушал, кивнул и больше расспрашивать не стал.

В доме было просторно, но без излишеств. Глинобитные стены, войлочные подстилки на полу, в углу масляный светильник, низкий стол. Пахло дымком и чем-то мясным. В глубине дома кто-то хлопотал, позвякивая посудой.

Мы расселись вдоль стен, сняв оружие. Остап сел в дальний угол, тихо, не привлекая к себе внимания.

Скоро появилась еда. На медном подносе принесли большую миску с вареным мясом, рядом поставили лепешки, плошки с густым чесночным соусом и кувшин с кисловатым напитком, похожим на тот, которым угощал нас Кучук.

— Хороший аппетит — хороший воин, — заметил хозяин.

— Благодарствую, Абат, — ответил я, вытирая руки о поданную тряпицу. — Давно так вкусно не ели. Почитай, от самых гостей у Заура и его старшего брата.

Заур тоже ел с удовольствием. Он заметно расслабился: здесь, в доме кунака, он был дома.

Разговор за едой сперва шел ни о чем. Абат спрашивал про дорогу, про погоду на перевале, про лошадей. Потом Туров, подливая себе кислого питья, обмолвился, что мы из Ставрополя, вернее, из станицы неподалеку от него.

При слове «Ставрополь» Абат чуть приподнял бровь.

— Ставрополь, — повторил он, и в голосе его мелькнуло что-то вроде горькой усмешки. — Я бывал. Давно. И отец мой рассказывал.

Он помолчал, макнул лепешку в чесночный соус и продолжил:

— Я тогда мальчишка был, совсем маленький. А отец помнил хорошо. Рассказывал, как в тридцать шестом году абазины собрали большое войско. Абазины, не мы, — он особо подчеркнул это, скривившись, и я сразу понял: разница между абадзехами и абазинами для него куда важнее, чем к примеру для меня. — Хотели ударить в ответ за то, что черноморские казаки и регулярные войска вошли на их землю.

Абат откинулся к стене, положил руки на колени.

— Они ворвались в сам Ставрополь, в столицу русского «правительства Кавказа». Увели больше чем полторы тысячи пленных. Восемь тысяч голов скота угнали. Среди тех пленных были и ваши офицеры, и купцы, и даже, говорят, один генерал со всем своим штабом. Триста человек из самых видных городских жителей.

Мы с Туровым слушали молча. Данила перестал жевать.

— А до того, за год, было другое нападение, — продолжал Абат. — Тогда тоже забрали немало, почти тысячу человек без малого. Такие времена были. Тяжелые для всех.

Он ненадолго замолчал.

— Отец всегда говорил: абазины думают, будто храбрость заменяет ум. Ставрополь они взяли, а что потом? Потом пришли русские войска и спросили за все. И спрашивали долго.

Абат отхлебнул из пиалы и посмотрел в сторону двери, за которой уже темнело.

— Сейчас тоже неспокойно. Но, может, царь Александр, когда встретится со старейшинами на Фарсе, положит конец этим войнам. Может, наконец будет мир, и люди перестанут терять родных.

Я не мог понять, говорит он искренне или просто знает, что русским гостям такие слова приятны. Впрочем, какая разница.

Я ответил просто:

— Дай-то Бог, Абат. Мира хотят все.

Он посмотрел на меня и чуть кивнул.

— Дай Бог.

Абат подлил нам питья. Разговор на время утих. Слышно было только, как потрескивает фитиль в масляном светильнике, да мальчишка за стеной чем-то негромко стучит по дереву.

Потом Абат заговорил снова. Видно было, что ему нравится рассказывать, а гости для этого подвернулись подходящие.

— Вы думаете, наша земля только войной славна? — сказал он. — Здесь, у этих гор, история такая древняя, что другие народы в ту пору еще в пещерах, как звери, жили, а тут уже строили. Каменные гробницы, стены — все из камня.

Я слушал вполуха. Устал с дороги, после еды потянуло в сон. Ленька уже клевал носом. Семен привалился к стене, прикрыв глаза.

А вот Остап, наоборот, приподнял голову.

— Что за гробницы? — спросил он из своего угла.

Абат повернулся к нему.

— Старые. Очень старые. Тысячи лет. Деды наших дедов уже не помнили, кто их поставил. Кто-то говорит — великаны, потому что камни такие тяжелые, что ни один человек их не поднимет. Кто-то говорит — боги.

— А ты сам видел?

Абат усмехнулся.

— Гробницы видел, да. Но есть и другое, о чем мало кто знает. Недалеко отсюда, в нескольких часах пути, в междуречье Лябецику и ее левого притока Уруштен, есть место. Там из земли поднимаются огромные каменные валуны. Каждый — в два человеческих роста, а иные и больше. Камень особый, смолисто-черный, гладкий. И каждый из этих валунов сделан в виде зверя.

Сон с меня слетел сразу. Я медленно выпрямился.

— Зверя? — переспросил я.

— Да. Тура узнать легко, медведя тоже сразу видно. Есть лисица, олень, черепаха. А некоторые звери непонятные — может, из другого мира, а может, из тех времен, когда еще чудовища жили. Старики говорят, что это не простые камни.

— Тура, говоришь, да медведя... — задумчиво протянул я.

Буквально кожей почувствовал, как Туров, Ворон и Данила тоже насторожились. Выходит, не зря меня тянуло в эти горы. Вот он, ответ. И все это — в нескольких часах пути отсюда.

Я ведь с самого начала понимал, что императора поглядеть — повод надуманный, больше прихоть. Не ради царя я сюда тащил отряд через перевал. Что-то другое тянуло, а что именно, сам понять не мог.

Мы с посвященными в тайну шашек быстро переглянулись.

Я заставил себя пожать плечами, продолжив вполне спокойно.

— Интересно, Абат. Камни в виде зверей, да еще и древние. Чудно-то как. Мы бы хотели поглядеть на те камни, если ты не против. Сам говоришь, всего несколько часов пути. Может, покажешь?

Он посмотрел на меня, потом на остальных. Что-то прикинул про себя.

— Покажу, как гостей не порадовать, — сказал он просто. — Сейчас и поедем. Пока светло надо. Ночью там нельзя быть.

— Спасибо. С тобой поедем мы вчетвером, — я указал на Турова, Данилу и Остапа. — А остальным ребятам отдых нужен.

Заур, молчавший весь этот разговор, наконец подал голос:

— Я тоже останусь здесь. Скоро мне в обратную дорогу, хочу отдохнуть и выспаться.

— Конечно, брат, мой дом — твой дом, — сказал Абат, согласно кивая.

Закончили обед, потом собрались быстро, за полчаса, и отправились в путь.

Тропа петляла по лесистому склону, потом мы перешли вброд мелкую речку, поднялись на хребет и нырнули в буковый лес. Деревья стояли часто, стволы толстые, кроны смыкались так, что солнце едва пробивалось сквозь них.

Первую половину пути Абат держался бодро. Рассказывал про лес, показывал следы кабанов, объяснял, где водятся олени. Обычный проводник, который знает здесь каждую ложбинrу.

Но ближе к вечеру, когда мы спустились в узкую долину, хозяин начал меняться. Сначала почти незаметно: просто замолчал. Потом стал чаще оглядываться. Один раз остановил коня и долго прислушивался, хотя вокруг стояла тишина.

— Все в порядке, Абат? — спросил я.

— Да, — коротко ответил он и тронул коня вперед.

Не слишком-то убедительно для человека, который накануне радостно болтал без умолку.

Подошли к реке, которую Абат назвал Лябецику. Вода была прозрачная, холодная. Ей бы шуметь на перекатах, но здесь она текла как-то непривычно тихо. Напоили коней, перешли на другой берег.

Лес после переправы изменился. Буки уступили место каким-то приземистым, узловатым деревьям, которых я прежде не встречал. Стволы перекрученные, покрытые лишайником, ветви торчали в стороны. Под ними росла жесткая трава, у корней почти черная.

Изменился и запах. Обычная лесная свежесть ушла. Воздух стал тяжелее и в нем появился какой-то привкус, который я не мог определить. Что-то минеральное, как бывает возле горячих источников.

Хан, круживший над нами с самого утра, вдруг ушел в сторону и сел на сухое дерево метрах в двухстах. Прижал перья, нахохлился. Я попытался образами понять, что случилось, но в ответ пришло что-то невнятное.

Такого за Ханом я раньше не замечал.

— Абат, — окликнул я проводника.

Он обернулся. Лицо у него было заметно напряженное.

— Послушай, — сказал я. — Ты нас привел, и мы тебе благодарны. Но если тебе дальше идти не по себе, покажи направление. Мы сами дойдем.

Он покачал головой.

— Нет. Я обещал показать — покажу. Но слушай, Григорий. Когда придем, глядите что хотите, только долго не стойте. Старики дурные истории про то место рассказывают.

— Какие истории?

Абат помолчал, теребя повод пальцами.

— Говорят, камни те не просто так стоят. Их поставили стеречь. Что или кого — никто не знает. Но кто там на ночь оставался, возвращался уже не тем, каким ушел. А иной и вовсе не возвращался.

Данила сглотнул. Остап, наоборот, чуть подался вперед с явным интересом.

— Мы не собираемся там ночевать, — спокойно сказал Туров. — Поглядим и назад.

Абат кивнул, но по глазам было видно: уверенности ему эти слова не прибавили. Наверняка уже проклинал себя за длинный язык за обедом, но раз уж пообещал гостям показать достопримечательность, приходится выполнять.

Мы двинулись дальше. Тропа, и без того едва заметная, почти исчезла. Абат вел, ориентируясь по каким-то ему одному понятным приметам.

Солнце мало-помалу стало спускаться за горы. Я прикинул время и понял, что приехали мы позже, чем рассчитывал Абат. Потому он и беспокоился, что скоро стемнеет.

А потом деревья расступились.