Кучук, надо отдать ему должное, слово свое сдержал. Все, о чем мы вчера говорили за ужином, было готово еще до рассвета. У коновязи стояла оседланная гнедая четырехлетка, крепконогая, со спокойным нравом. Имелся и вьючный мерин, постарше, но еще крепкий. Цену Кучук вообще не хотел назначать и говорил, что хочет сделать подарок гостям. Но я не мог принять такой дорогой подарок от можно сказать случайного знакомого, кунаками мы не были и вообще нас мало что связывало. По традиции я вроде как и должен был согласиться, но потом, при следующей нашей встрече, придется отдарить Кучука обратно еще более щедро. А так как вообще непонятно, когда мы в следующий раз увидимся с ним, я предпочел слегка нарушить традиции и рассчитаться за лошадей деньгами.

Заодно закупил и провизии. Нагрузились мукой, крупой и вяленым мясом. Запасов вышло даже больше, чем было у нас на выходе из Волынской.

Когда я уже начал прощаться и собираться в дорогу, Кучук сделал рукой неопределенный жест и сказал:

— Не торопись, Григорий, погоди. Старики обидятся, если гость уйдет, не дождавшись трапезы.

Я знал, что так и будет. Здесь это часть обычая: когда гость собирается в путь, хозяин обязан удержать его и хотя бы еще раз усадить за стол. Уйдем сразу, то оскорбим его.

Я посмотрел на Турова. Тот чуть качнул головой, мол не спорь.

— Добре, Кучук, — ответил я. — Позавтракаем вместе.

Кучук кивнул, будто ждал именно этого, и спросил уже тише:

— Скажи мне, Григорий, коли не секрет: куда вы вообще идете? Вчера я не спрашивал. Гостю в первый день таких вопросов не задают. Но теперь, если скажешь, может, я смогу помочь еще чем-нибудь.

— Вы и так нам уже очень помогли, — ответил я. Но врать Кучуку не хотелось, да и смысла не было скрывать наш маршрут. — Нам надо перевалить через хребет и выйти к Белой. Там, на другой стороне, у нас важное дело.

Кучук внимательно посмотрел на меня, потом на Остапа, на ребят. Что-то прикинул в уме.

— Через перевал, говоришь… Тропы знаете?

— На пикете казаки кое-что объяснили. Но дороги толком мы не знаем.

— Так я и думал, — он потер бороду. — Без проводника на перевал соваться не стоит. Уже сентябрь. Наверху туман, местами снег лежит. Тропа узкая. Сорваться легко, а лошадей и вовсе загубить можно, если повести их наобум.

Он помолчал и добавил:

— Младший брат мой, Заур, те тропы знает. Он вас проведет.

— Кучук, ты и так для нас столько сделал. Не хочу тебя еще и этим обременять.

— Это не обременение, — отрезал он. — Ты мой гость. В ауле я за тебя в ответе. А как только ты его покинешь, помочь уже не смогу.

Он еще немного подумал и продолжил:

— Заур доведет вас до спуска. Дальше уже чужие места, но и там поможет. У него на той стороне хребта есть кунак среди абадзехов. Человек надежный. Заур передаст вас ему, и тот поведет дальше. Среди своих его знают и уважают. С ним вам будет легче, чем одним.

Я переглянулся с Туровым. Феофаныч медленно, но уверенно кивнул. По лицу его было видно: предложению он рад не меньше моего. Это было куда больше, чем мы рассчитывали.

— Кучук, — сказал я, — я тебе за такое по гроб жизни благодарен буду.

— Не говори так, — негромко ответил он. — Ты пришел ко мне с миром, вел себя честно, по совести. Помочь гостю в дороге — не подвиг, а обязанность.

Заура я увидел через полчаса, когда нам подали еду прямо во дворе, на разостланной кошме. Пастэ с вяленым мясом, лакумы и травяной взвар — просто, сытно и как раз то, что сейчас было нужно.

Заур оказался моложе Кучука лет на десять. Невысокий, жилистый, с быстрыми темными глазами и короткой черной бородкой. На вид — лет двадцать пять, не больше. Одет в потертую, но чистую черкеску без газырей, за поясом кинжал и нож, за спиной ружье. Двигался легко, почти бесшумно. И по тому, как уверенно он сидел в седле, сразу было ясно: настоящий джигит.

— Мое имя Заур, — представился он, приложив руку к груди.

По-русски он говорил заметно хуже брата. Слова подбирал медленно, путал окончания, некоторые звуки проглатывал так, что приходилось додумывать.

— Я знай тропа через хребет, — сказал он, кивнув в сторону гор. — Хороший тропа. Лошадь пройдет, если не спешить. На той стороне мой кунак. Он вас дальше ведет. Добрый человек. Знать все дороги.

Я кивнул.

— Сколько до перевала будем добираться?

Заур задумался, шевеля губами.

— Два дня. Может меньше, если погода хороший. Наверху туман бывает, надо осторожно.

— Добре, Заур. Рады, что ты пойдешь с нами.

Он сухо улыбнулся и отошел к лошадям.

После еды Кучук подал знак, и молодые парни вынесли наше оружие. Разложили все на расстеленной бурке: шашки, ремни с кобурами, винтовки. Все чистое, смазанное, в полном порядке. Кучук лично вернул мне шашку, подав ее двумя руками, рукоятью вперед.

Я принял клинок, пристегнул к поясу, надел разгрузку, разместил револьверы в кобуре на груди и на поясе. Сразу стало спокойнее.

Остальные тоже вооружились. Остап, получив обратно свой пистоль, заметно повеселел. Туров молча осмотрел шашку и с уважением кивнул Кучуку.

Кони стояли у коновязи, уже оседланные и готовые. Вьючный мерин был нагружен, подпруги затянуты. Заур сидел верхом на невысоком кауром жеребце и терпеливо нас ждал.

Кучук вышел за ворота вместе с нами. Старики тоже появились, встали у края двора. Та самая сгорбленная старуха, что встречала нас по приезде, вышла снова и что-то негромко произнесла. Кучук перевел:

— Говорит: пусть дорога будет ровной, а горы добрыми.

Я приложил ладонь к груди и поклонился ей. Она прищурилась и довольно кивнула.

— Кучук, — сказал я, уже сидя в седле, — спасибо за все. Если когда-нибудь окажешься в наших краях, мой дом для тебя открыт. Это я обещаю.

— Я запомню, — ответил он просто.

Мы тронулись. Заур ехал впереди, указывая тропу, что уходила от аула вверх по склону и терялась за деревьями. Я оглянулся напоследок. Кучук стоял у ворот, заложив руки за спину, и молча смотрел нам вслед.

Мне вспомнилось, что за пределами аула хозяин по здешним обычаям уже не обязан защищать бывшего гостя. Более того, древнее право не запрещало ему самому ограбить путника, которого час назад он кормил и поил. Кабардинцы в этом не были исключением. Но с Кучуком, я понимал, такого и представить было невозможно. Не тот это человек. И брата он дал в проводники не для показухи.

Пока все складывалось удачно. Проводник через перевал есть, кунак на другой стороне есть, провизия пополнена, лошади свежие. Если так пойдет и дальше, через несколько дней будем уже на землях абадзехов, а там, глядишь, и до цели рукой подать.

Вот только я знал по опыту: когда все идет слишком гладко, жизнь любит подкинуть какую-нибудь дрянь за ближайшим поворотом. Так что расслабляться не стал и на первом же привале проверил оружие и пересчитал припасы.

За день мы прошли верст пятнадцать, может, чуть больше. Тропа тянулась вдоль притока Лабы, то прижимаясь к воде, то уходя выше по склону. Река здесь была мелкая и быстрая, с белыми бурунами на камнях. К ее ровному шуму за несколько часов мы успели привыкнуть.

Заур ехал впереди, почти не разговаривал. Оборачивался лишь тогда, когда надо было показать, где лучше обойти валун или спуститься к воде, чтобы напоить коней. Тропу он знал отлично и вел уверенно, ни разу не сбившись. Иногда что-то бормотал себе под нос — может, считал повороты, а может, просто говорил с конем.

К полудню лес вокруг стал гуще. Буки и грабы смыкали кроны над тропой, и солнце пробивалось лишь местами. Воздух здесь был сырой и прохладный, пахло мхом и прелой листвой. Где-то в стороне перекликались птицы.

Чем выше мы забирались, тем чаще приходилось спешиваться. Камни на тропе были мокрые, кони скользили. Я видел, как Искра нервничает, поджимая уши. А вот Мерлин, наш вьючный, оказался спокойнее всех: шел себе ровно, не дергался, только изредка фыркал. Толковая скотинка.

— Тут дальше хуже будет, — сказал Заур, обернувшись. — Камень мокрый. Надо лошадь в повод брать.

Я кивнул и спрыгнул с седла. Остальные тоже спешились. Повели коней в поводу, ступая осторожно и выбирая, куда поставить ногу. Сапоги скользили по влажным камням. Данила один раз чуть не уехал вниз по склону, удержался лишь за корневище, торчавшее из земли.

— Ты как? — крикнул ему Семен.

— Нормально, — буркнул Данила, отряхивая колено. — Скользко, зараза.

Феофаныч шел молча, размеренно, почти не глядя под ноги. Видно было, что это у него далеко не первый перевал. Ленька и Остап тоже держались хорошо.

К вечеру вышли на небольшую поляну у ручья. Заур показал рукой:

— Тут ночевать. Дальше подъем крутой. Ночью нельзя.

Место и правда было удачное. Ровная площадка меж камней, вода рядом, от ветра прикрывает скальный выступ. Хворосту вокруг в достатке.

Мы расседлали коней, дали им овса, развели костер, поставили палатку. Данила с Семеном натаскали хвороста, Ленька взялся за котелок. Я достал из вьюка муку и крупу, прикинул остатки. Запаса хватит на седмицу, а то и больше. Если не шиковать, то даже на две.

Заур к нашему костру подсел не сразу. Сначала обошел поляну по краю, потом поднялся чуть выше и постоял, вслушиваясь. Лишь убедившись, что кругом тихо, вернулся и сел, поджав ноги.

— Завтра тяжело будет, — сказал он, принимая от Леньки кружку с горячим отваром. — Наверх идем. Там камень, осыпь, снег лежит. Лошадь все время в повод вести. Не торопить, иначе ногу сломать может.

— Снег уже? — переспросил Остап. — Сентябрь на дворе.

Заур пожал плечами.

— Наверху всегда так. Гора не знать, какой месяц. На гребне холодно, ветер сильный. Снег тонкий, но есть. Под ним камень скользкий. Вот это худо.

— Добре, Заур, все понятно, — кивнул я. — Выйдем засветло?

— До солнца выходить, — подтвердил он. — Чтоб на гребень днем выйти, когда видно. В тумане на перевал нельзя. Сорваться можно.

Хан весь день летел рядом: то садился мне на луку седла, то уходил вверх и кружил над деревьями. Ближе к ночи я усадил его в кокон. Утром прикреплю к седлу — так и пойдем на перевал.

Ночь выдалась холодная. Костер грел плохо, от камней тянуло сыростью. Первым дежурил я, потом разбудил Турова и полез в палатку, которую мы успели прогреть буржуйкой. Ночью в нее набивались по очереди, иначе совсем бы закоченели.

Под утро ударил настоящий колотун. Когда небо начало сереть, все уже были на ногах. Позавтракали холодной пастой с вяленым мясом, запили горячим чаем. Собрались быстро. Заур стоял у своего каурого уже готовый к дороге, будто и не ложился вовсе.

— Пошли, — коротко сказал он.

И мы пошли.

Второй день оказался самым тяжелым.

Тропа сразу взяла круто вверх. Деревья сперва поредели, потом кончились совсем, и мы вышли на голый каменистый склон, где росла лишь жесткая трава да редкий можжевельник. Ветер задувал так, что приходилось подаваться вперед.

Заур шел первым, ведя коня в поводу. За ним Туров, потом я, следом Остап, Данила с Семеном, а Ленька замыкал. Шли гуськом, след в след. Тропа была старая, караванная, и давно не хоженая. Местами ее засыпало осыпью, и приходилось руками разбирать камни, чтобы провести лошадей.

Одна такая осыпь чуть не стоила нам кобылы. Заводная гнедая Остапа, та самая, что Кучук нам продал, поставила копыто на крупный валун, и тот поехал вниз вместе с россыпью мелких камней. Кобыла заржала, дернулась, задние ноги ушли на полшага к обрыву. Остап среагировал мгновенно: рванул повод на себя и вбок, сам всем плечом уперся ей в шею. Кобыла всхрапнула, но устояла.

— Тише, тише, девка, — сквозь зубы проговорил Остап, гладя ее по морде.

Я посмотрел вниз. Камни из-под ее копыт улетели в пропасть, и звук падения доносился до нас еще несколько секунд. Приятного мало.

— Все целы? — спросил я.

— Целы, — ответил Остап, тяжело выдохнув.

— Осторожнее, — бросил Заур, не оборачиваясь. — Тут еще два место такой будет.

К полудню добрались до гребня. Здесь уже лежал снег — тонкий, грязноватый, с ледяной коркой поверху. Под ним — мокрый камень. Ноги разъезжались, кони храпели, не желая идти, и их приходилось тянуть силой.

Ветер наверху был злющий. Говорить перестали, все берегли дыхание. Я чувствовал, как холод лезет под бешмет и как немеют пальцы, хотя внизу еще было почти лето.

Заур шел впереди и ни разу не остановился. Будто сам был частью этих камней. Ступал точно, лишних движений не делал, и конь его так же послушно шел следом. Вот что значит родиться в горах.

На самом перевале Заур все-таки остановился и махнул рукой. Я подошел и встал рядом.

Отсюда было видно все. Позади, на севере, лежали зеленые предгорья и леса, откуда мы пришли. Впереди, на юг, уходили вниз крутые склоны, покрытые лесом, а дальше, в дымке, угадывалась долина. Где-то там текла Белая.

— Вот, — сказал Заур, показывая рукой. — Вниз пойдем. Там мой кунак живет. Еще день полтора, до его аул.

Я перевел дух, подумав, что самое трудное уже позади. Но обрадовался рано.

Сперва спуск показался даже легче подъема. Я уже решил, что дальше пойдет проще, как вдруг Заур остановился и поднял руку.

— Стой, — коротко сказал он. — Дальше плохой место.

Мы подтянулись к нему. Тропа впереди резко сужалась и огибала скальный выступ. Слева в нескольких вершках от края тропы поднималась отвесная каменная стена. Справа была пустота. Обрыв уходил вниз так, что дна не разглядеть, только туман.

Сама тропа в этом месте была шириной в полтора аршина, не больше. Камень мокрый, местами прихвачен лишайником. Длился опасный участок шагов сорок, может, чуть меньше, но, когда справа от тебя бездна, эти сорок шагов кажутся бесконечными.

Данила тихо присвистнул.

— Ничего себе тропка…

— Тут груз с коня снимать надо, — повернулся к нам Заур. — Все мешок, все вьюк, все тяжелый. Конь должен пустой идти. Иначе шатнет, зацепит стену — и в пропасть. Лошадь глаза завязать. Вести тихо, не дергать. Один человек, один конь. По очереди.

— Понял, — кивнул я.

Мы быстро начали разгружать коней. Сняли вьюки, мешки с провизией, седельные сумки. Все сложили перед началом сужения. Носить предстояло на себе, потом возвращаться и проводить лошадей.

Первым пошел Заур. Обвязал глаза своему каурому тряпкой, взял за повод и повел вдоль стены. Конь шел как слепой, осторожно переставляя копыта, и ни разу не дернулся. Видать, привычный.

Следом двинулся Туров. Семен Феофанович сперва перенес свой вьюк, затем вернулся за Вихрем. Я смотрел, как он идет по каменному карнизу, прижимаясь плечом к скале, и как конь за ним ступает осторожно, будто сам понимает всю опасность.

— Дальше ты, — сказал я Остапу.

Ворон молча кивнул, взвалил на плечо вьюк, перешел на ту сторону, вернулся, завязал глаза гнедой кобыле и провел ее, что-то тихо приговаривая. Я слов не разобрал, но они явно подействовали.

— Данила.

Данила закинул на спину мешок с крупой и пошел вперед. Держался ровно, не спешил. Вернулся, забрал второй груз, потом пришел за конем. Я видел, как у него слегка подрагивают пальцы, когда он завязывает глаза лошади, но по лицу не заметно. Кремень.

— Семен, давай.

Семен Дежнев отработал так же аккуратно. Три ходки с грузом, потом провел коня.

Следующим был Ленька.

Я посмотрел на него и сразу увидел: бледный, губы сжаты. Парень понимал, что бояться стыдно, а поделать с собой ничего не мог.

— Ленька, — сказал я спокойно. — Смотри на стену, не вниз. Прижимайся плечом и иди. Шаг за шагом. Больше от тебя ничего не надо.

Он сглотнул, кивнул и поднял мешок. Первую ходку прошел нормально. Вторую тоже. Вернулся за конем.

Кобыла у него даже с завязанными глазами шла неровно, нервничала. Ленька сделал десять шагов, двадцать. Я стоял на этой стороне и следил, не моргая.

На двадцать пятом шаге кобыла вдруг фыркнула, мотнула головой и дернулась к обрыву. Повязка сползла, она увидела пустоту и заржала. Ленька рванул повод на себя. Ноги у него поехали по мокрому камню.

Он рухнул на колено. Одной рукой вцепился в повод, второй хлопнул по скале, пытаясь хоть за что-то уцепиться. Кобыла дергалась, ее задние копыта скребли уже почти по самому краю.

— Стоять! — заорал я.

С той стороны карниза метнулся Остап. Четыре шага, и он уже был рядом. Перехватил повод у самой морды кобылы и всем телом прижал ее голову к стене. Лошадь всхрапнула, задрожала, но замерла.

— Тихо, тихо… Стой, дура, стой… — бормотал Остап, не отпуская.

Ленька поднялся. Колено ободрано, руки дрожат.

— Иди, — сказал ему Остап. — Я ее доведу.

Ленька оглянулся на меня. Я кивнул, ободряя парня. Он пошел вперед, уже не оборачиваясь, и через полминуты был на безопасной стороне.

Остап провел кобылу следом. Медленно, шаг за шагом, не отпуская ее голову ни на миг.

Потом они с Зауром еще несколько раз сходили и перевели заводных. Даню, Сему и Леню по второму разу я уже гонять не стал.

Последним шел я с вьючным мерином. Мерлин оказался самым спокойным из всех. Шел будто по дороге, и мне оставалось только для порядка придерживать повод.

Когда я выбрался на широкий участок, все уже обратно навьючили своих лошадей и ожидали меня. Ленька отдыхал, сидя на камне и разглядывая ободранную ладонь. Я подошел к нему, присел рядом.

— Цел?

— Цел, — хрипло ответил он.

— Молодец. Все сделал правильно. Повод не отпустил и сам удержался.

Он посмотрел на меня виновато, но встретив в моих глазах твердую уверенность, кивнул с благодарностью.

Я поднялся, отошел на несколько шагов. Встал спиной ко всем, будто проверяю подпругу на Искре, и только тут позволил себе по-настоящему выдохнуть.

Ведь могло кончиться совсем иначе. Один неверный шаг, одно движение этой дуры-кобылы — и Ленька ухнул бы вниз вместе с ней. И все. Ни достать, ни помочь.

Впервые за весь поход меня передернуло по-настоящему. Не от холода или усталости, а от простой и ясной мысли — это ведь я затеял переход. Притащил сюда пацанов, которым и пятнадцати нет. Они идут за мной, потому что верят. А я веду их по тропе, где один дурной шаг может оборвать жизнь. Если бы сейчас кто-то из них погиб, я бы себе этого никогда не простил.

Туров подошел сзади и негромко сказал:

— Не кори себя раньше времени, Гриша. Все живы и здоровы. А дорога… она всегда такая. Кто по горам ходит, тот знает.

Я обернулся и посмотрел ему в глаза.

— Спасибо, Семен Феофанович, вы правы, как обычно.

И вправду, нет времени на рефлексии, пора продолжать путь.

Когда мы перевалили на другую сторону, нас накрыло облаком мокрого тумана. Белая сырая муть, через которую дальше вытянутой руки ничего не разглядеть. Ветер швырял в лицо мелкую водяную пыль, и через несколько минут мы промокли насквозь. Заур заметно замедлился, но нас ободрял:

— Туман скоро кончится, внизу видно будет.

Мы шли словно в молоке еще минут сорок, а может и больше. Только под ногами менялся камень: сперва серый щебень, потом рыжая глина, потом появился мох.

А потом туман кончился сразу, без перехода. Будто какой-то горный бог махнул рукой — и нет его.

Внизу лежала долина. Зеленая, с темными пятнами леса и светлыми прогалинами. Где-то в глубине поблескивала вода, тонкой ниткой петляя между деревьями. Река Белая. Или, может, один из ее притоков, отсюда не разобрать. Дальше, на горизонте, громоздились другие горы, уже не такие высокие, сплошь покрытые лесом.

Данила, шедший за мной, тоже замер.

— Ну и вид, — сказал он тихо. — Красота!

Семен подтянулся, глянул вниз и молча кивнул. Ленька только выдохнул. По лицу его было видно: радуется не столько красоте природы, а тому, что каменный кошмар остался позади.

Остап расправил усы и хмыкнул:

— Земля обетованная, не иначе.

Заур обернулся и впервые за весь переход широко улыбнулся.

— Хороший место, — сказал он. — Внизу тепло, вода, лес, дичь. До моего кунака скоро уже.

Дальше и правда пошло легче. Тропа нырнула в буковый лес, с подлеском из орешника и кизила. Воздух пах грибами, листвой и смолой. Лошади взбодрились, стали тянуться к траве. Мы снова сели в седла, и после двух суток пешей ходьбы по камням это было почти счастьем.

Холод перевала остался позади. Здесь, на южном склоне, было теплее градусов на десять, а то и больше. Я расстегнул бешмет, подставил лицо ветру и почувствовал, как напряжение последних суток понемногу отпускает.

И у остальных настроение сразу переменилось. Данила с Семеном о чем-то переговаривались вполголоса и даже посмеивались. Ленька распрямился в седле, порозовел. Остап что-то мурлыкал под нос. Туров ехал молча, но уголки губ у него время от времени шевелились.

Даже кони пошли бодрее, чуя воду и зелень.

Я выпустил Хана. Сапсан взмыл над деревьями, расправил крылья и ушел резвиться в небе. По тому, как резко он набрал высоту, было видно: засиделся в коконе.

— Заур, — окликнул я проводника. — До аула твоего кунака еще далеко?

Он прикинул, глянув на солнце сквозь кроны.

— Если так идем, завтра к обеду будем. Или раньше, если тропа хороший.

Я кивнул. Завтра к обеду — это хорошо. Значит, сегодня заночуем в лесу, а утром выйдем к аулу.

Горы за спиной уже закрыли облака. Перевал исчез, словно его и не было.

Через полчаса, когда тропа вильнула влево и вывела нас на открытый пригорок, я увидел внизу дымки. Серые, тонкие, едва заметные на фоне леса. Но их было несколько, и поднимались они из одного места.

Аул.

Небольшой, дворов на двадцать, может, чуть больше. Сакли лепились к склону, вокруг тянулись плетни. В ручье блестела вода. На поляне рядом паслись лошади и какая-то мелкая скотина, вроде баранов.

— Заур, — окликнул я. — Это аул твоего кунака?

Заур глянул вниз и покачал головой.

— Нет. Это кемиргой. Их аул. Кунак далеко, — он вытянул руку куда-то вправо. — Вооон там. За тем лесом, за речкой. Далеко еще.

Я посмотрел в указанную сторону, но разглядел только зеленое море лесов и холмов. Ладно, ему видней.

Хан кружил где-то надо мной. Я было подумал послать его на разведку, но решил не трогать. Пусть пока сам походит кругами, порезвится. До привала дойдем, тогда и посмотрим.

Кемиргоевцы. Я порылся в памяти и почти ничего не выудил. Название это слышал, конечно. Знал, что их еще именуют темиргоевцами, и путаница эта меня слегка озадачивала.

— Заур, — спросил я больше для того, чтобы скоротать дорогу, — а почему их по-разному зовут? Кемиргоевцы, темиргоевцы — то одно, то другое.

Заур чуть придержал коня, чтобы я лучше слышал.

— Первопредок, — сказал он, подбирая слова. — Его звать можно Темрюк. Или Кемиргоко. Разный имя, один человек. Потому и разница. Кто как привык, так и зовет.

Пока я это обдумывал, Заур вдруг негромко запел.

Песня была на его языке, незнакомая и печальная. Голос у Заура оказался неожиданно чистый, с какой-то глубокой хрипотцой.

Ребята молчали. Я тоже не стал мешать. Ни слова не понял, но что-то в этой песне цепляло.

Когда он допел, некоторое время никто не произнес ни слова. Только стучали копыта по мягкой земле да где-то в стороне защебетала птица.

— Красивая песня, — сказал Данила.

Заур обернулся.

— Старая. Про война. Хотите расскажу?

— Расскажи, — кивнул я.

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил, путая окончания и медленно подыскивая русские слова. Переводить и объяснять ему пришлось долго, но суть мы поняли.

Песня была о том, как давно, еще до русских, князья большой Кабарды захотели поставить своего человека княжить над бесленеевцами. А у тех еще оставался свой наследник, малолетний потомок Беслана. Бесленеевцы отказались подчиняться и стали собирать войско. Но сил у них было мало, и тогда они позвали на помощь все закубанские черкесские племена и даже крымского хана.

Две стороны сошлись у места, которое Заур назвал Кыз-Буруном, в Баксанском ущелье. Кабардинцы укрепились за опрокинутыми арбами, загородили ими позицию, как стеной. Но кемиргоевцы ударили, разбросали арбы и ворвались внутрь. Победа осталась за ними и их союзниками. Кабардинцы отступились от своих притязаний.

— Вот такой песня, — закончил Заур и замолчал.

Я тяжело вздохнул. Так-то по моей логике выходило, что кабардинцы сами и виноваты в своем разгроме. Но хватило ума не лезть и не умничать.

— Печальная песня, Заур, — только и сказал я.

Он посмотрел на меня и кивнул.

— Да. Печальный. Много кровь тогда было. Брат на брат ходил. Нехорошо.

Некоторое время ехали молча. Тропа петляла среди деревьев, спуск стал совсем пологим, кони шли легко. Запах леса сделался гуще, и к нему примешивалось что-то сладковатое — может, кизил, а может, дикие яблони.

— Кемиргоевцы, говоришь, — нарушил молчание Туров, подъехав ближе. — Я тоже кое-что о них слыхал, Гриша. В пятьдесят седьмом году их крепко пощипал отряд генерала Козловского. Он же, кстати, и Майкопские укрепления строил — те самые, к которым мы нынче и направляемся.

— Вот как, — обернулся я к Феофанычу.

— А потом их еще несколько лет дожимали, — продолжил он. — Нынче, в этом году, кемиргоевский князь Болотоков наконец принял российское подданство. Так что, по сути, идем мы уже по русским землям. Проблем с ними быть не должно.

Слова Феофаныча прозвучали ободряюще. Я даже почувствовал, как внутри чуть ослабла пружина. И впрямь: проводник есть, кунак впереди, кемиргоевцы вроде бы замирены, лошади отдохнувшие, провизия в порядке. Красота.

И ровно в этот момент Заур остановил коня.

Движение было резким. Он выпрямился в седле, поднял правую руку и застыл. Я натянул повод, а за мной встали и остальные.

Заур не шевелился. Голова его была чуть наклонена влево, словно он ловил какой-то дальний звук. Потом медленно повернулся и посмотрел на тропу впереди, туда, где она заворачивала за густой орешник. Глаза у него стали совсем другими — не теми, что пять минут назад пели печальную песню. Холодными, цепкими.

Он бросил короткую фразу по-своему, и, хотя слов я не понял, было ясно, что выругался.

— Заур, что случилось? — тихо спросил я.

— Я дурак, — ответил он сквозь зубы. — Пел. Шумел. Далеко слышно было. Там люди прячутся, — он ткнул рукой вперед, — Засада. Я чую. Может, кемиргой, может, другой. Не знай кто. Но ждут.

— Откуда знаешь?

— Словно птица крикнул, но то был человек. Сигнал давал. Птица чуть иначе кричит, — пояснил он. — Там люди прячутся. Я виноват. Я пел и беду накликал, дурная моя голова.

Он так стиснул повод в кулаке, что побелели костяшки.

— Заур, послушай. Твоя песня тут ни при чем, — возразил я проводнику. — Если там засада, значит, нас заметили раньше, еще когда мы с перевала спускались. Оттуда нас за несколько верст видно было. Не кори себя. Ты свое дело сделал — провел нас через горы живыми. А дальше уже наша работа, отобьемся!

Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но я уже развернулся к своим.

Туров все понял по моему лицу. Он чуть тронул коня и оказался рядом. Глаза спокойные, рука на рукояти шашки.

— Заур говорит, засада за поворотом, — сказал я ему. — Сейчас еще Хан посмотрит.

Феофаныч коротко кивнул.

Я оглядел своих. Данила, Семен, Ленька, Остап, все они напряженно ждали.

— Братцы, впереди засада, готовимся к бою!