Кабардинец смотрел мне в глаза, потом перевел взгляд ниже и, указав пальцем на кинжал у меня на поясе, слегка улыбнулся.

Я машинально коснулся рукояти из темного рога. Этот кинжал в красивых ножнах с серебряной чеканкой был подарком горского старейшины, заезжавшего к нам летом. Оружие досталось мне в качестве благодарности за возврат гнедого мерина, которого абреки увели у Ахмеда, а я потом взял этого коня трофеем по предложению поручика Бекетова.

Точно! Наконец и я узнал этого кабардинца. Тогда, летом, он выглядел уставшим и не таким важным, как нынче. Это был тот самый толмач, что приезжал к нам в Волынскую вместе с седобородым Ахмедом. Вот так встреча. Воистину мир тесен.

— Не сразу признал, — сказал я и чуть качнул головой. — Прости, уважаемый. Не знал, что ты здесь живешь. И не знал, что аул уважаемого старейшины Ахмеда находится именно здесь.

Кабардинец негромко, но искренне рассмеялся.

— Ахмед здесь не живет, — ответил он по-русски. Выговор у него был даже лучше, чем в нашу прошлую встречу. — Он старейшина в другом ауле, далеко отсюда. Когда мы приезжали к вам в станицу, я просто помогал ему как толмач. Он попросил, а как я могу не помочь уважаемому человеку.

Я кивнул.

— А звать-то тебя как? Тогда, помнится, не до знакомств было.

— Мое имя Кучук, — сказал он и приложил ладонь к груди. — Назвали в честь последнего Верховного князя Кабарды. Хотя к его роду прямого отношения я не имею, но все равно приятно, — чуть усмехнулся он.

— Григорий Прохоров, — представился я в ответ, хотя, думаю, он и так мое имя помнил.

— Знаю, — подтвердил Кучук. — Тебя в нашем ауле помнят, историю ту я по возвращении рассказывал. По совести ты тогда поступил, и Ахмед про тебя хорошо говорил.

— Там атаман наш рассудил, — сказал я. — И старики решили, чтоб все по закону и по правде. Коли хозяин нашелся, конь его. Чего ж тут спорить.

Кучук глянул на меня с уважением — видать, понравилась моя скромность. Потом сменил тему:

— Помнишь, Ахмед сказал тогда, что ты всегда желанный гость в его доме?

Я кивнул осторожно, к чему это он клонит, интересно?

— Пусть тебя не беспокоит, что это было приглашение Ахмеда, а не мое, — продолжил Ахмет. — Законы гостеприимства священны для всех, Григорий. Я тоже рад тебя приветствовать и желаю, чтоб ты был дорогим гостем в моем доме. Так что зови своих друзей и заходите, добро пожаловать.

Мы поблагодарили Кучума и с удовольствием воспользовались его предложением. Аул, который минуту назад казался почти пустым, ожил буквально на глазах.

Первыми набежали дети. Я даже не понял, откуда их столько взялось. Будто из-за каждой сакли, из-за каждого забора и кучи хвороста выскочило по три-четыре чернявых головы. Бежали босиком, кто в рваных рубахах, кто в одних портках, и таращились на нас с таким любопытством, что я невольно заулыбался.

Один карапуз, лет четырех, самый отчаянный, подбежал вплотную, попросил меня нагнуться и ткнул пальцем в разгрузку. Потом отдернул руку и метнулся обратно к ребятне, словно обжегся. Остальные загалдели и засмеялись.

Кучук что-то негромко им сказал. Дети отступили, но далеко не ушли. Продолжали глазеть, перешептываясь и толкаясь.

Среди этой ватаги я выцепил взглядом одну девчонку. Она стояла чуть в стороне, прижимая к себе тряпичную куклу. Худенькая, большеглазая, с черной косой. Лет шести, не больше. И что-то в ее лице напомнило мне Машку. Не чертами, наша Маша куда светлее, а вот этим живым любопытством во взгляде.

Женщины держались поодаль. Две стояли у дальней сакли и с интересом наблюдали за нами, еще одна, молодая, выглядывала из-за глинобитной ограды, но, заметив мой взгляд, тут же спряталась. Это было совсем не похоже на станичный уклад, где казачки первыми выбегут, обступят и засыплют вопросами. Здесь жили иначе.

Подковыляла шустрая сгорбленная старуха. Она что-то тихо спросила у Кучука, тот кивнул и показал на нас. Старуха внимательно всех оглядела, что-то пробормотала, кажется, осталась довольна и ушла в ближайший двор.

Возле длинной стены на лавке сидели два старика. Один совсем сухой, с редкой белой бородой. Второй покрепче, в потертом бешмете и мохнатой папахе, опирался на палку. Увидев Кучука рядом с нами, оба немного склонили головы в приветствии. Кучук ответил не менее почтительно, приложив ладонь к груди. Видимо, старики выказывали уважение статусу Кучука, относившегося к представителям местной аристократии, а тот в ответ высказывал уважение возрасту почтенных старцев.

Мнение старцев хоть и ценилось, однако во главе аула стоял более знатный и благородный по крови человек, а не самый старый. Из всех горцев именно в Кабарде больше всего важны сословия и феодальные традиции. Так что удивляться было нечему.

— Старший в ауле мой брат, — сказал Кучук. — Сейчас его нет, уехал по делам. Потому пока я за него.

— Добре, — кивнул я.

— Идемте.

Он повел нас к отдельно стоящей сакле в самом центре аула. Та была заметно краше прочих: стены аккуратно выбелены, у входа две плоские каменные ступени, над дверью резной наличник.

— Это наша кунацкая, — пояснил Кучук и распахнул перед нами дверь.

Я знал, что это такое: гостевой дом. У кабардинцев, да и вообще у всех горцев, для приезжих имелось отдельное помещение, а порой и целый дом, предназначенный специально для гостей.

На пороге Кучук остановился и коротким жестом показал на наше оружие.

— Григорий, здесь так принято. Гость оставляет оружие хозяину. Не из страха, а в знак доверия. Оно будет в сохранности, за это отвечаю.

Я спокойно отстегнул шашку, потом снял разгрузку Ремингтоном, ремень с револьвером Готлякова и протянул ему. Остальные из нашего отряда сделали то же самое.

Человек из XXI века на моем месте, пожалуй, напрягся бы: чужой аул, незнакомые горцы, да еще и все оружие отдай. А дальше что — ловушка? Но я-то знал другое. Горское гостеприимство на Кавказе было не просто обычаем, а законом. Хозяин, принявший гостя, отвечал за его жизнь и имущество. Даже кровный враг, переступивший порог, получал неприкосновенность. Законы гостеприимства ставились выше кровной мести и на время приостанавливали ее. Того, кто предаст гостя, постигло бы всеобщее презрение. Его исключили бы из семьи, к которой он принадлежит, и это было бы самым наименьшим наказанием. Прежде же, в былые времена, такого человека подводили к краю пропасти и сталкивали вниз.

Мне вспомнилась история, которую дед Игнат прошедшей зимой рассказывал про черкесских офицеров на русской службе.

Случилось это в 1845-м со знатными черкесами, которые поступили на службу, став офицерами Русской армии. Так вот принятый в качестве гостя прапорщиком Немировым дворянин Наниж в ссоре убил другого дворянина — Мелькошева. Присутствовавшие при этом другие офицеры-черкесы хотели задержать убийцу, но хозяин не допустил этого и помог убийце скрыться за Кубань. Офицеры подали жалобу. Джамбулат Немиров был вызван к начальству для дачи объяснений и показал, что он выполнял долг гостеприимства и действовал в соответствии с черкесскими обычаями. Даже под угрозой разжалования и ссылки в Сибирь он счел недопустимым выдать своего гостя, хотя тот и совершил преступление. Не удивительно, что в официальных документах нынешнего времени даже имеется термин «гостеприимное скрывание преступников».

Внутри кунацкая оказалась очень уютной. Стены были завешаны коврами, на полу лежали камышовые циновки с орнаментом и войлочные подстилки. В углу стопкой покоились одеяла и подушки — лучшие из тех, что имелись в ауле. На одной из стен висела пара кинжалов, старое ружье и что-то похожее на кавказскую скрипку. Пахло дымком, шерстью и какими-то травами.

Кучук усадил меня на почетное место, подложив под спину подушку с вышитым узором. Остальные разместились по обе стороны. Семен Феофанович сел рядом со мной, Остап чуть поодаль, прислонившись спиной к ковру. Он сразу выбрал место, откуда просматривались и дверь, и окно. Данила с Семеном устроились напротив, плечом к плечу, а Ленька притулился ближе к углу.

Почти сразу в кунацкую вошли двое молодых парней, видимо младшие в семье Кучука. Один принес медный таз и кувшин с теплой водой. Кучук кивнул мне, и я подставил ладони. Парень полил тонкой струйкой, второй подал чистое полотенце. За мной умылся Туров, потом остальные по очереди.

Потом зашла одна из жен Кучука. Молодая женщина произнесла пару слов и тут же вышла. Кучук пояснил, что хозяйка приветствует гостей и рада видеть нас в этом доме. Больше женщин за столом мы не видели.

Запахи уже стояли такие, что у моих казачат заурчали животы.

Снаружи коротко заблеял баран, но через пару секунд блеяние оборвалось.

— Для вас, — спокойно сказал Кучук, встретив мой взгляд. — Когда приезжает гость, полагается кровь пролить в знак уважения.

Я кивнул. Туров тоже склонил голову с пониманием. Он про эти обычаи знал получше меня.

Когда мясо поставили готовиться, к нам подсели два старика. Тот, что посуше и с белой бородой, занял место ближе к Кучуку. Второй, покрепче, с палкой, сел напротив. Молодые стояли у стен, готовые подать или убрать по первому знаку.

Парни начали вносить блюда.

Первой пошла шурпа — горячий, наваристый бульон из баранины с зеленью. Подали его в широких глиняных пиалах. Я отхлебнул: жирный, почти густой, с нежными кусочками мяса. Туров ел неспеша, с видимым наслаждением. Остап наоборот прикончил суп быстро, но тоже с большим удовольствием.

Следом подали лягур — тонко нарезанное вяленое мясо. Темное, плотное, солоноватое. К нему принесли пастэ — крутую пшенную кашу, нарезанную ниткой на ровные куски. Она здесь обычно заменяла хлеб.

Вместе с предыдущим блюдом подали гедлибже — курицу в густом сметанном соусе с чесноком. Мясо разваливалось само, стоило потянуть за косточку. В кухне кабардинцы определенно знали толк.

Когда подоспел баран, молодой джигит внес широкий деревянный поднос, на котором куски мяса были разложены определенным порядком. Передо Семеном Феофановичем, как перед старшим, положили грудинку и баранью голову. Мне и Остапу достались тоже хорошие части. Ребятам раздали куски попроще, но без обиды. Хозяевам же отнесли то, что осталось, и строго по старшинству. Кучук притронулся к еде только после того, как начал есть Туров.

Следом появился жалбаур — печень, зажаренная на углях в бараньей сетке-сальнике, пахнущая дымком и жиром. По сути это и есть казачий сарапташ.

На десерт, к чаю, внесли лакумы — золотистые, блестящие от масла пышки. Ленька взял одну, надкусил и на миг даже зажмурился, несмотря на то, что все мы к тому времени и без того уже набили брюхо под завязку.

Распоряжался застольем не Кучук, а второй старик, тот, что покрепче. Он руководил переменой блюд, указывал парням, когда убирать и когда подносить, и время от времени произносил короткие тосты. Кучук переводил мне его слова. Первый был за здоровье гостей. Второй — за мир между соседями. Третий — за семьи и род.

Я отвечал просто и с уважением. Кучук переводил мои слова старикам, те одобрительно кивали. Туров тоже сказал несколько слов, когда речь зашла о воинской доблести. Старик в бешмете, выслушав перевод, посмотрел на Феофаныча с интересом и что-то ответил, кивнув уже с явным уважением.

Когда с едой было покончено и подали горячий травяной напиток, один из молодых парней снял со стены тот самый инструмент, что я заприметил при входе. Это оказалась кабардинская скрипка о двух струнах. Парень сел у стены, приложил ее к колену и негромко заиграл. Мелодия была тягучая, протяжная. Потом он тихо запел. Слов я не понимал, но по лицам хозяев видел: песня старинная и для них очень значимая.

Данила слушал, приоткрыв рот. Ленька замер, обхватив колени руками. Даже Остап, которого трудно чем-то пронять, притих и уставился в пол.

Именно тут я окончательно понял, как утекает время. Солнце давно село, и каждая минута здесь отъедала у нас часть пути. Но есть правила. Гость не должен показывать хозяину, что торопится. После того как ради тебя барана зарезали и тосты подняли, крутить носом уже нельзя.

Музыкант умолк. Старик произнес что-то похожее на благословение. Я выдохнул, решив, что застолье наконец подходит к концу.

И тут Кучук повернулся ко мне с таким видом, будто только раззадорился.

— Завтра, Григорий, устроим джигитовку, скачки и борьбу. Молодые наши давно хотели с казаками силами помериться. А послезавтра, может, и брат мой вернется — я вас познакомлю.

Вот оно. Он хотел задержать нас еще на два дня. Для Кучука это был знак высшего гостеприимства. Для нас же каждый день на счету. А уж для Остапа, которого по всему Кавказу ищут, лишний день на одном месте вообще мог кончиться бог знает чем.

Я выждал секунду. Отказать грубо после того, как он нас тут привечал, было бы позором.

— Уважаемый Кучук, — сказал я ровным голосом, — ты и твой дом оказали нам такую честь, что и словами не выскажешь. И скачки бы я посмотрел с удовольствием, и с братом твоим познакомился бы. Но я должен сказать правду, потому что лгать хозяину, который принял тебя по всем обычаям, негоже. Мы в дороге по важному делу, а дело это задержаться лишний день нам не позволяет. По-хорошему нам бы уже сейчас выдвигаться.

В кунацкой стало тихо. Туров едва заметно кивнул, подтверждая мои слова молчаливым согласием.

Кучук посмотрел на меня. Но, к счастью, обиды в его глазах не было — скорее понимание, смешанное с упрямством.

— Дело делом, Григорий, — ответил он. — Но ночью я тебя отсюда не выпущу. Это не обсуждается. Дорога в горах ночью опасна, а я теперь за тебя и за всех твоих людей в ответе. Как минимум до рассвета ты гостишь у меня. Это самое малое, и от этого тебе отказаться не получится.

Сказал он негромко, но так, что спорить было бессмысленно. Да и, по совести, прав был Кучук во всем. Ночной переход по незнакомым тропам в этих горах мог кончиться скверно.

— Добре, Кучук, спасибо тебе, — сказал я. — До рассвета мы твои гости.

Он кивнул и хлопнул ладонью по колену.

— Вот это правильно.

Старик, что вел застолье, одобрительно качнул головой и произнес еще одну фразу. Кучук перевел:

— Говорит, что умный гость не спорит с хозяином, когда тот желает ему добра.

Я чуть улыбнулся и кивнул в ответ.

Остап перехватил мой взгляд и едва заметно пожал плечами. Туров тоже немного расслабился, откинувшись назад.

— Уважаемый Кучук, — сказал я, — есть еще одно дело. Нам бы лошадей прикупить, если имеются у вас свободные. Заводную кобылу и мерина под вьюк.

Кучук приподнял бровь.

— Зачем заводная? У вас же у каждого по коню.

— У Остапа заводной нет, мало ли в дороге что. Ну а вьючный нужен, чтобы припасов побольше взять. Хотели бы муки прикупить, крупы, вяленого мяса, если есть. Заплатим честь по чести.

Кучук ненадолго задумался, потом кивнул и что-то негромко сказал одному из молодых парней. Тот тут же выскочил из кунацкой.

— Лошади есть, — сказал хозяин. — Кобыла четырехлетка, добрая, горная. И мерин имеется, постарше, но крепкий еще, под вьюк годный. Утром покажу обоих.

— Благодарствую, — кивнул я.

Вскоре молодые джигиты принесли одеяла и бараньи шкуры. Расстелили постели на войлочных подстилках, подложили подушки.

Хозяева оставили нас в кунацкой одних. Последним вышел Кучук, пожелав нам доброй ночи и прикрыв за собой дверь.

Мы начали укладываться. Данила с Семеном о чем-то пошептались и через минуту затихли. Ленька и вовсе вырубился первым.

Я сел поудобнее, привалившись спиной к стене. Прежде чем спать, хотелось обсудить план на завтра. Туров тоже не ложился, сидел рядом и задумчиво глядел на тлеющий в углу масляный светильник. Остап устроился напротив, скрестив ноги, и лениво крутил в пальцах пустую пиалу. Потом потянулся к кувшину, налил себе еще. Хотя вино, которым угощал Кучук, его и так уже заметно опьянило.

— Вот что я думаю, братцы, — тихо начал я, поглядывая на спящих парней. — Даже когда мы шашки Остаповы найдем, проблемы все равно останутся. Остап-то в розыске. В отряд его открыто не возьмешь. Даже если на время у Дауров укроется, вопрос надо как-то решать.

— Верно, — негромко сказал Туров. — Пока Солодов жив и при должности, Остапу на нашу сторону хребта дороги нет. Да и Рубанский его не забудет, думаю.

— А ведь как бы славно вышло, чтоб собрать всех зверей вместе, — размечтался я, понизив голос почти до шепота. — Ты, Семен Феофанович, с туром. Я с соколом. Данька с медведем. Остап с вороном. А может еще и Аслан вернется на побывку. И посмотреть, какой эффект это даст, когда все вместе работают в связке. Мы с тобой и Данькой уже пробовали тройку — и даже она себя показала лучше всяких похвал. А если впятером?

— Мечтать не вредно, Гриша, — покосился на меня Туров.

Остап, слушая нас, отхлебнул вина и пьяно усмехнулся.

— Чего смеешься, Остап? — спросил я.

— Пять зверей в одной упряжке хорошо звучит. Но шесть еще лучше.

— Ты это о ком?

— Да как же… — Остап не сдержался и громко икнул. — О Лисичке, конечно же! Её на такой праздник тоже позвать надобно.

— Чего? — я хоть уже и расслабился, но после его слов сон как рукой сняло. — И Бажецук посвящена? Из наших???

— Ага, а как иначе? — улыбался Остап. — Что ты думаешь, напрасно ее Лисичкой прозвали, чтоль?

В принципе, странно, что эта догадка не пришла мне в голову раньше…