Наш первый день пути, пожалуй, и правда походил на приятную прогулку. Быстрым ходом мы вышли к истокам Подкумка, почти весь этот отрезок ехали верхом, не спешиваясь. Карачаевки шли ровно и послушно, ни разу не заартачились. Тропы тут были наезженные, без крутых подъемов.

Предгорья раскинулись вокруг широкими лугами, и, если бы не цель, ради которой мы сюда притащились, можно было бы решить, что мы просто выбрались прокатиться на отдых подальше от станицы.

Погода стояла отличная. С гор тянуло свежестью, в воздухе пахло подсыхающей травой и чабрецом. По правую руку изредка мелькала речка, то скрываясь за кустами, то снова показывая бурное течение. Вода в ней была чистая, ледяная, и на остановках приходилось сперва давать ей отстояться в ведре, прежде чем поить лошадей.

Я ехал впереди рядом с Туровым. За нами — Даня, Остап, Сема и Ленька, замыкавший колонну.

Разговаривали мало. Семен Феофанович время от времени щурился на горизонт, привставал в стременах, оглядывался. Привычка старого вояки брала свое, хоть он и знал про Хана. А мой сокол почти все это время нарезал круги над нами, но ничего тревожного пока не замечал.

Места тут, можно сказать, еще обжитые. До ближайших станиц и укреплений рукой подать. Это потом, когда тропы уведут нас глубже в горы, начнется совсем другая история. А пока, слава Богу, все было спокойно. Даже слишком.

Данила, ехавший позади меня, в какой-то момент не выдержал и заговорил с Остапом. Тот сперва отвечал скупо, будто нехотя, но понемногу разговорился. Я не прислушивался, только ловил некоторые обрывки их диалога. Сначала речь шла о лошадях, потом об оружии, потом Даня что-то спросил про азовских казаков. Остап хмыкнул, стал рассказывать про переселение, и тут уже Сема тоже подключился с интересом.

Ну и слава Богу. Пущай привыкают друг к другу. В горах может случиться всякое, а доверие в отряде — дело серьезное.

К вечеру я присмотрел место для ночлега. Точнее, Хан мне его показал. Солнце уже садилось за хребет, косые лучи касались верхушек холмов, а в низинах быстро темнело. К этому времени мы отмахали уже верст тридцать пять, и даже наши выносливые карачаевки подустали.

Я привстал в стременах и махнул в сторону. На пологом холме, чуть в стороне от тропы, торчала деревянная вышка. Невысокая, саженей пять, не больше. На верхней площадке угадывался шалаш.

Казачий пикет.

Ни насыпи вокруг, ни плетня. Да и незачем. От горцев плетень не спасет, а от зверья проще на вышку забраться да лестницу за собой подтянуть. Задача у такого поста простая: высматривать какую беду и, если что, зажечь сигнальный огонь. От пикета к пикету, от вышки к вышке весть быстро дойдет до ближайшего укрепления.

Система простая, но проверенная временем, рабочая. Нечто подобное я помнил еще из той жизни.

Туров тоже заметил вышку и чуть придержал лошадь.

— Заедем? — спросил он негромко. — Повечеряем с ребятами, заодно расспросим, что в окрестностях творится.

— Я как раз о том же думал, — кивнул я.

На вышке нас встретили двое. Один сидел на краю площадки и лениво жевал лепешку, второй, чуток постарше на вид, как раз спускался по лестнице, услышав топот наших лошадей. Нас они приметили еще раньше, потому особо не волновались. Оба молодые, лет по двадцать пять, не больше. Черкески добротные, но уже потертые. Живут тут, видать, не первый день.

Старший, темноволосый, со свежим шрамом поперек подбородка, оглядел нас не торопясь.

— Здорово вечеряли, братцы! Куда путь держите?

— Слава Богу, а повечерять мы только собираемся, — отозвался Феофанович. — За Главный хребет идем, к Белой.

Казак присвистнул удивленно, но ничего не сказал. Потом кивнул на узкий стол под навесом, мол, садитесь. Карачаевок мы свели чуть в сторону, к воде. Семен Феофанович снял папаху, провел ладонью по лбу. Даня с Остапом занялись конями, а Ленька с Семой тут же стали возиться с костром.

Пока в котелке закипала вода, разговор завязался сам собой.

Звали дозорных Матвей и Степан. Матвей и был со шрамом, он же, похоже, за старшего. Степан, рыжеватый и веснушчатый, больше помалкивал и время от времени поглядывал на Остапа с любопытством.

— Слыхали, как терцев с кубанцами поделили? — спросил Матвей. — Поди, у вас на Тереке тоже шуму хватало?

— Было, — усмехнулся Туров. — Как без того.

Матвей хмыкнул.

— Я из Уманской станицы. Три поколения отцов и дедов на линии служили. А тут раз — и к Кубанскому казачьему войску приписали, не спросивши.

Степан, до того молчавший, добавил:

— Я-то Черноморского войска. Мне попроще, я уже привык кубанцем зваться. А Матюха все страдает.

— Да не страдаю я, — отмахнулся тот, чуть улыбнувшись. — Просто дивно как-то. Жили на линии, воевали на линии, а теперь делят на кубанцев да терцев. Ну и что с того переменилось? Служба та же, земля та же, басурманин за хребтом тот же.

Туров кивнул.

— Там, глядишь, и польза выйдет. У терцев теперь свой наказной атаман, у кубанцев свой. Меньше путаницы по командованию.

— Оно, может, и так, — согласился Матвей. — Только у нас в станице до сих пор спорят: хорошо ли это, что черноморцы с линейными в один котел угодили. Нравы у них разные. Черноморцы к запорожским корням больше тянутся, а мы другие.

— Слыхал я такое, — отозвался Туров.

— Вот и я слыхал. Но что уж теперь рядить. Государь раз повелел, атамана поставил — служить надо, а не охать.

Еще поболтали немного. Видать, скучно было казакам на этом пикете, особенно Матвею, тот прямо радовался разговору. Смолкли, когда в котле поспела жидкая соломаха с вяленым мясом. Горячего после долгой дороги и впрямь хотелось.

Потом попили чаю с сухарями, и Туров справился об обстановке дальше по пути.

Матвей не торопился. Вытащил из-за пазухи кусок серого холста, сложенный в несколько раз, развернул. Не карта, конечно, а так, набросок. Но и то хлеб.

— До Главного хребта справно дойти должны, — сказал он, проводя пальцем по петлям троп. — Тропы езженые. Где реки переходить, три удобных места, я вам объясню. На Подкумке, потом на Большом Зеленчуке, и вот тут, — он ткнул в точку на холсте, — выше, у истоков. Все проходимо, кажись.

Степан подал голос:

— Камни местами неудобные. Но ваши карачаевки пройдут, ежели гнать шибко не станете.

— Добре, — кивнул я.

— Главное — перевал, — продолжал Матвей. — Даже сейчас, в начале сентября, на гребне снег может лежать. Неглубокий, но есть. Коней берегите, сами не спешите. Там туман в любое время может опуститься. Сверзиться с тропы проще некуда.

— Угу, — кивнул Туров.

— А вот как с перевала спустились, — он посмотрел мне в глаза внимательнее, — там уже другой разговор. К Белой идете, так? Значит, на спуске и дальше аулы абадзехские пойдут. Много их там. Через каждые несколько верст почитай встречаться станут. И горцы там вооруженные, и не все вас одинаково приветят.

— Абреков где можно ждать? — спросил я.

— На нашей стороне сейчас абреков почти нет. Здесь их нынче крепко прижали, поспокойнее стало. А вот за хребтом, на спуске, там уже их вотчина. Так что я бы вам вот что посоветовал: возьмите проводника. Из местных, кто те места знает.

Туров приподнял бровь.

— Где ж его взять?

— Есть такие люди. В аулах на этой стороне и поспрошайте, коли поймете, что люди нормальные. Хороший проводник не только дорогу покажет. Он и кунак кому-то там, за хребтом, и договориться сможет, если, конечно, получится. Без проводника вы через те аулы пойдете почти на ощупь. А он хоть разговор завести сумеет.

— Добре, — кивнул я. — Запомним, спасибо за науку.

Матвей помолчал, потом спросил:

— А зачем вы вообще через горы лезете? Можно ведь в обход. Длиннее, конечно, зато без такого риска.

— Нужда гонит, — ответил я. — Скоро государь прибывает на Кубань. Сначала в Екатеринодар. Потом, говорили, намерен Майкопскую штаб-квартиру посетить. Поглядеть бы на Его Величество воочию...

Оба казака переглянулись. Степан даже жевать перестал.

— Государь? Самолично, что ли? — не веря, переспросил Матвей.

— Он самый, Александр II. Желает с гарнизоном встретиться, укрепления своими глазами посмотреть. Ну и.… место там больно знатное. Совсем скоро на Майкопе ведь хороший город вырастет. Уездный центр там сделают.

Оба дозорных уставились на меня с удивлением и подозрением. Степан прищурился, будто пытался понять, шучу я или всерьез. Матвей покрутил в руке кружку и тоже глянул как-то уж больно внимательно.

Я спешно прикусил язык, подумал про себя с укором:

«Вот же... Попаданческий язык свой высунул не вовремя. И вправду, словно пророк недоделанный».

Оба казака смотрели на меня, как на юродивого, но комментировать мои пророчества не стали, а я тему больше не поднимал. Мою идею увидеть царя батюшку тоже критиковать не стали, точных дат я не называл, и непонятно поверили они мне или нет, да и не шибко важно то.

На рассвете мы быстро собрались, оседлали лошадей. Только по кружке чая выпили напоследок, а каши дожидаться не стали. Решили, что с завтраком провозимся, потеряем добрый час, а нам сегодня еще пилить и пилить. Попрощались с дозорными, Матвей пожал всем руки, Степан что-то буркнул вслед — может, «с Богом», а может, просто зевнул. Тронулись дальше.

Сначала ехали и жевали всухомятку. Я достал из хурджина кусок овечьего сыра, отломил себе и передал дальше. Еще трескали курагу и сушеные яблоки, запивали водой из фляг. До обеда должно было хватить.

Следующие два дня вспоминать особо нечего. Лесистые ущелья шли одно за другим. Тропы там были местами широкие, а местами и вовсе козьи. Карачаевки переставляли ноги аккуратно, в своей среде чувствовали себя уверенно. На крутых участках мы слезали и вели коней в поводу. Деревья порой так смыкались над головой, что сквозь листву едва проходил свет. В таких местах и холодком тянуло сильнее.

Труднее всего давались переправы.

Горных речек нам попалось три, и все они были скверные. Благо Матвей заранее указал удобные броды. Но даже они были быстрые, ледяные, с камнями на дне, которые приходилось ногами и палками щупать едва ли не вслепую. Первые две прошли терпимо. Лошади скользили, нервничали, но справились. А на третьей все-таки вляпались. Выбирали, где помельче, да не угадали.

Мерлина подхватило течением. Мерин он умный, тяжелый, а все равно повело боком. Данила, шедший рядом с ним в поводу, удержал коня, но один из мешков с провизией слетел с вьюка и ушел вниз по течению. Мелькнул разок между камней — и все, как и не было.

— Держи! — крикнул Данила уже вслед.

Никто в воду, конечно, не полез. На кой черт так рисковать, если шансов выловить мешок почти нет.

Когда выбрались на берег, вылили воду из сапог и стали смотреть, чего лишились.

Осталась мука, полмешка крупы, часть вяленого мяса. Ну и, собственно, все.

— Что потеряли? — спросил Остап, подъехав.

— Считай, половину провианта, — ответил я. — Почитай, как корова языком слизнула.

Семен Феофанович беззвучно выругался, глядя на реку так, будто надеялся еще увидеть мешок где-нибудь прибитым к берегу.

— Не вернем, — сказал я.

— Да знаю уж, — кивнул он.

Остап слез с коня и выжимал потяжелевшую бурку.

— До ближайшего жилья далеко, интересно? — спросил он.

Я и сам уже об этом думал. Того, что осталось, на шестерых хватит дня на три-четыре, и то если без излишеств. А нам еще перевал брать и потом спускаться. По-хорошему, надо было пополнять запасы. Матвей ведь говорил, что до хребта еще попадутся аулы.

У меня, конечно, лежало кое-что в сундуке-хранилище, но пока раскрываться не хотелось. Это на самый крайний случай.

— Придется в аул заходить, — сказал я. — Деваться нам теперь некуда.

— Рискованное это дело, — посмотрел на меня Туров.

— Рискованно идти через перевал нежравши, — ответил я. — Матвей говорил, что до хребта абреков здесь не осталось. Так что попробуем.

Мы отжали одежду, насколько смогли, поправили вьюки и двинулись дальше. Хан, нахохлившись, сидел на луке моего седла. С собой я взял его кокон, чтобы не заморозить разведчика на перевале.

Верст через пять вдоль берега потянул дымок. Сначала мы его почуяли, только потом разглядели. Белая нитка над деревьями, чуть правее нашей тропы. Тонкая. Значит, либо костер небольшой, либо печь в доме топится.

— Вижу, — сказал Туров.

Я остановил Искру и выпустил Хана. Тот поднялся нехотя, расправил крылья и ушел вверх, скрываясь за деревьями.

Дождавшись сигнала, я нырнул в режим полета.

Небольшое поселение в излучине реки. Дюжина саклей, сад, загон с лошадьми. Дымок из одной трубы. У крайней сакли женщина несет воду. Несколько мужчин во дворе, один точит что-то о камень. Ни часовых, ни наблюдателей не видать.

Я вынырнул обратно и кивнул Турову:

— Аул небольшой. Жителей, думаю, не больше сорока. Вооруженные есть, несколько человек. На кабардинцев похожи.

— Кабардинцы давно под Россией ходят, — задумчиво сказал Феофанович. — Но кто их в этом медвежьем углу разберет.

— Вот именно. Потому пойдем туда по уму.

Я повернулся к своим:

— Семен и Данила, останетесь наблюдать. Заляжете в зарослях, с Шарпсами. Но не высовывайтесь раньше времени, вас заметить не должны. Только если неладное случится — стрельба начнется или еще что в таком духе — вот тогда действуйте по обстоятельствам. Понятно?

Семен кивнул коротко. Данила чуть дольше помедлил, но тоже согласился.

— Мы вчетвером пойдем к аулу, — продолжил я, глянув на Феофановича. — Оружие в ножнах, винтовки на плечах, руки на виду.

— Добре, — сказал Туров. — Все правильно, Гриша.

Остап тоже не возражал, только коротко кивнул, соглашаясь.

Мы тронулись к аулу спокойным шагом. Через деревья уже виднелся крайний плетень. У ворот никого. Я придержал Искру, привстав на стременах.

— Эй! — крикнул я по-русски, нарочно громко, но без вызова. — Мы с миром пришли! Можно к вам подъехать?

Сначала было тихо.

Потом из-за угла ближайшей сакли раздался незнакомый голос с заметным акцентом:

— Подъезжайте. Только тихо. И руки чтобы на виду были.

Я поднял обе ладони. Остальные казаки повторили за мной.

Мы остановились шагах в двадцати от крайнего строения. Краем глаза я уже видел: из-за угла сакли торчит дуло ружья. Из-за поленницы у плетня, похоже, еще одно. Нас держали на прицеле с двух сторон, а говорил с нами кто-то, кого пока вовсе не было видно.

— Добре, — сказал я спокойно. — Слышите нас?

— Слышим.

— Мы идем к реке Белой. Промокли на переправе, потеряли часть припасов. Хотим поговорить, может, обсушиться. Если хотите, поторгуем. У нас есть чем.

Несколько секунд стояла тишина. Потом тот же голос ответил недовольно:

— Зачем обманываешь, а? Почему двое в лесу с ружьями сидят?

«Вот же черти. Ничего от них не утаишь. — усмехнулся я про себя. — Хотя с чего бы хозяевам в собственном ауле слепыми быть».

— Потому что не знали, как вы нас встретите, — ответил я. — Оставили их для подстраховки. Извините, если обидели. Дурного умысла у нас не было.

— Пусть тоже выйдут, — после паузы сказал голос. — И оружие в руках не держат.

— Хорошо, — кивнул я и обернулся к деревьям. — Семен! Данила! Выходите! Руки на виду держите!

Зашелестели ветки. Через минуту братья Дежневы вышли на тропу и медленно подъехали к нам.

Только тогда из-за строений показались горцы.

Четверо с ружьями. Не целятся прямо, но стволы держат наготове. Для выстрела им бы только довернуть чуть-чуть. Смотрят настороженно, но без особой злобы, да и вообще почти без эмоций.

Пятый вышел последним из-за угла сакли.

Среднего роста, бородатый, в добротной вычищенной черкеске с газырями. Лет ему было за тридцать, но не старше сорока. Держался прямо, смотрел твердо и внимательно.

Я уставился на него, и в памяти что-то шевельнулось.

Лицо отчего-то показалось знакомым. Не похожим, а именно знакомым. Будто я уже видел его когда-то, только никак не мог вспомнить — где и при каких обстоятельствах.

Горец тоже пристально меня рассматривал.

И в следующий миг я ясно увидел, как по его лицу пробежало удивление. Он меня узнал.