1789 г. был свидетелем расцвета Нью-Йорка как временной столицы страны. Лучшим домам города старались придать максимальный шик, а на улицах летом того года было особенно много народа: конгрессмены, люди, стремившиеся получить государственную должность, лоббисты и просто любопытные. Вначале президент Вашингтон занимал дом в сквере Франклина, который находился за городской чертой. Затем он переехал на Бродвей – в просторный дом Маккумов, с прекрасным залом для приемов. Вице-президент Джон Адамс жил в большом доме на Ричмонд-Хилле. Конгресс заседал в так называемом Федерал-холле, на углу Уолл- и Брод-стрит. Таким образом, первая политическая столица находилась в том самом месте, где позже возник финансовый центр страны. В Нью-Йорке происходили светские собрания и устраивались балы. Сам президент давал обеды, которые проходили в атмосфере холодной официальности. Он был также частым посетителем театра на Джонс-стрит, куда приезжал со своими друзьями.
Когда Вашингтон отправлялся в конгресс, его приезд обставлялся очень пышно. Он ехал в тяжелой карете, запряженной шестеркой белых лошадей вирджинской породы, с форейторами и лакеями на запятках. Никто из посторонних не мог присутствовать на дебатах конгресса, но зато немало народа собиралось снаружи для обсуждения волновавших всех политических вопросов.
Новое правительство не могло обойтись без мудрого Вашингтона. Как политик Вашингтон не обладал особым воображением или энергией; писал он суконным языком и был плохим оратором. Но он внушал не только повиновение, но и некий благоговейный страх. Вашингтон был тем символом единства, которым никто другой быть не мог. Ответственные деятели всех партий и фракций полагались на его справедливость, мудрость и на широту его взглядов. Он умел держаться с большим достоинством, и его «республиканский двор» отличался во всем строгой официальностью. На приемы Вашингтон выходил в костюме из черного бархата и сатина, при шпаге в зеленых ножнах; на коленях у него блестели бриллиантовые пряжки; напудренные волосы были перевязаны на затылке, а свою военную треуголку он держал под рукой, придерживая ее локтем. В своих взаимоотношениях с конгрессом и с людьми, занимавшими крупные административные должности, Вашингтон, несмотря на свои симпатии федералистам, избегал партийной или фракционной борьбы, пытаясь воплотить в себе идею полного единства. Был он неутомимым работником и строго придерживался регламентировавшего его долгий рабочий день расписания. Вашингтон успешно пытался поднять свое правительство на должную высоту и заставить страну запечатлеть свой наказ, сформулированный в «прощальном обращении» 1796 г.: «Будьте едины, будьте американцами».
В августе конгресс был распущен с тем, чтобы вновь собраться в декабре уже в Филадельфии. Чистая, тихая и приветливая Филадельфия стала новой столицей страны и продолжала быть ею в течение десяти лет. За это время немало нужно было сделать для того, чтобы упорядочить государственные дела.
Организация правительства была делом нелегким. Конгрессом был создан за короткий срок государственный департамент, департамент обороны и департамент финансов. На пост государственного секретаря Вашингтон назначил Томаса Джефферсона, только что вернувшегося из Франции, куда он был послан в качестве посланника. Секретарем обороны был назначен посредственный, но популярный генерал Генри Нокс, а секретарем казначейства – Александр Гамильтон, известный своими познаниями в области финансов. Конгресс учредил также должность генерального прокурора, который вначале не возглавлял отдельного ведомства, а был просто советником правительства в юридических вопросах. На эту должность Вашингтон назначил Эдмунда Рэндольфа из Вирджинии. Считалось, что Гамильтон и Нокс придерживались федералистской ориентации, тогда как Джефферсон и Рэндольф разделяли взгляды антифедералистов. Одновременно конгресс постановил создать федеральную судебную власть, состоявшую не только из Верховного суда с одним верховным судьей и пятью членами (впоследствии Верховный суд был расширен), но также из трех окружных и тринадцати районных судов. Все судьи, равно как и главы федеральных департаментов, назначались президентом и утверждались сенатом. К концу 1790 г. три первых федеральных департамента и федеральные суды со значительным штатом служащих уже развивали кипучую деятельность.
Несмотря на мечты многих американцев о создании республики, не запятнанной партийной борьбой, партийная политика не заставила себя долго ждать. Одним из первых ее проявлений была борьба из-за поправок в Конституцию. Несколько штатов приняли Конституцию с настойчивыми требованиями о внесении существенных изменений. Вначале казалось, что конгресс не обратит внимания на эти предложения. Но Патрик Генри и другие подняли шум, и конгресс был вынужден передать рекомендации поправок на рассмотрение специальной комиссии. Большинством голосов конгресс отклонил требования ряда штатов, касавшиеся изменения структуры правительства, но послал на утверждение штатных легислатур двенадцать поправок, явившихся Биллем о правах человека. Десять из них – поправки, ограждавшие гражданские свободы, – были ратифицированы. Антифедералисты не удовлетворились этим и засыпали конгресс протестами. Но к тому времени страна приняла Конституцию как постоянную основу государственного устройства, и первоначальное противопоставление федералистов антифедералистам потеряло свою остроту. Стали, однако, возникать новые конфликты. Борьба федералистов, стоявших за сильное центральное правительство, за рост предприятий и развитие коммерческих начинаний, с антифедералистами, отстаивавшими права отдельных штатов и сельскохозяйственные интересы, начала принимать иной характер, и появились новые лидеры.
В период революции Америка дала две волевых личности, получивших всемирное признание, – Вашингтона и Франклина; а когда страна стала молодой республикой, выдвинулись два других блестящих человека – Александр Гамильтон и Томас Джефферсон, слава которых вышла за пределы страны. Однако не только исключительная одаренность этих людей, как бы ни велики были их таланты, превращает их в личностей исторического значения. Особенно важен тот факт, что они представляли две мощные, неотъемлемые от американской жизни, но в какой-то мере противоречивые тенденции. Гамильтон воплощал в себе тенденцию более тесного сплочения штатов и усиления федерального правительства, а Джефферсон – стремление к более широкой и свободной демократии. Обе идеи – национализм и демократия – в период 1790–1830 гг. – добились столь же триумфальных успехов, как и стремительное продвижение республики на запад.
Гамильтон родился на одном из Малых Антильских островов, Невисе, где выращивался сахарный тростник. Отец его был шотландец, а мать – гугенотка. По своему характеру Гамильтон напоминал шотландца Алана Брека, выведенного Стивенсоном в романе «Похищение», – был честолюбивым, щедрым, преданным и гордым человеком. Легко обижался, но также легко прощал обидчиков. Ум его был остер, а энергия неистощима. Его успехи объясняются сочетанием блестящего ума с самоуверенным честолюбием и упорством в работе.
По причине скверных дел Гамильтона-старшего у Александра не было возможности записаться в колледж. Но помог Гамильтону страшный ураган, пронесшийся над Антильскими островами: Александр дал блестящее описание этого события, привлекшее к себе всеобщее внимание, и тетки его решили послать племянника на американский континент. Там Гамильтон поступил в Королевский колледж в Нью-Йорке. Выбор оказался очень удачным. Он быстро сблизился с группой радикалов, руководивших борьбою против королевской власти. Гамильтон сочинил два длинных памфлета, из коих один появился незадолго до того, как ему исполнилось восемнадцать лет, а другой – вскоре после первого, и стал достойным оппонентом ведущего тори провинции. Когда в двадцать лет он дослужился до чина капитана артиллерийской роты, Гамильтон забрал с собой в казарму книги и там, давая пищу своему любознательному уму, занимался по ночам.
Наряду с блестящим умом и честолюбием у Гамильтона были и другие качества и достоинства. У него была очень привлекательная внешность: каштановые волосы с рыжеватым отливом, умные карие глаза, красивый лоб, мужественные подбородок и рот – все это делало его лицо, – оживленное и приятное при разговоре, суровое и вдумчивое во время работы, – на редкость прекрасным. Он любил банкеты и блистал в любом обществе, где собиралась образованная компания, было хорошее вино и велась остроумная беседа. Он был находчив и умел правильно поступать в нужный момент. Этот инстинкт верного обхождения с людьми помог ему стать вождем нью-йоркских патриотов и привлек к нему внимание Вашингтона, сделавшего его своим главным помощником. Во время войны находчивость Гамильтона особенно ярко сказалась, когда он повел смелую атаку на Йорктаун. Врожденная способность правильно себя поставить помогла Гамильтону занять ведущее положение среди адвокатуры Нью-Йорка, стать главной фигурой в правительстве Вашингтона и возглавить большую партию. У него были выдающиеся административные и организаторские способности. Его письменные и устные выступления обладали поразительным блеском и силой. И при всем этом у Гамильтона были крупные недостатки. Он легко приходил в волнение, был раздражителен и не выносил, чтобы ему в чем-либо перечили. В ходе сражения при Монмуте, когда Вашингтон сделал выговор генералу Чарльзу Ли за отступление, Гамильтон соскочил с коня, выхватил шпагу и воскликнул: «Мы преданы!» Вашингтон заставил его замолчать и тихо скомандовал: «Господин Гамильтон, на коня». К концу войны Гамильтон поссорился с Вашингтоном, написал своему тестю напыщенное и самодовольное письмо, в котором излагал приведший к ссоре инцидент, и отверг попытки Вашингтона к примирению. Его порывистость, вспыльчивость и обидчивая спесивость были причиной неуместно острых конфликтов с Джефферсоном, приведших к разрыву с правительством Вашингтона; с Джоном Адамсом, приведших к разрыву с партией федералистов, и с Аароном Берром. Последний конфликт завершился гибелью Гамильтона на дуэли.
Через всю политическую карьеру Гамильтона красной нитью проходит любовь к порядку, к исполнительности и организованности, и в этом кроются его незабываемые заслуги перед молодым отечеством. С 1775 по 1789 г. он наблюдал вокруг себя примеры неисполнительности и слабости и возненавидел царившие непорядки. Когда он состоял секретарем при Вашингтоне, последний вел через него большинство дел. Стоит только взглянуть на письма Вашингтона за революционный период, чтобы увидеть, насколько генерал был недоволен слабостью правительства. Командующий возмущался тем, что штаты посылали ему недостаточно войск, боеприпасов, обмундирования и денег; тем, что одна часть страны действовала энергично, а другие оставались в стороне. Он сожалел о недостатке дисциплины в армии, о том, что солдаты отставали от своих частей, грабили и, пользуясь малейшим предлогом, часто попросту отправлялись домой. И Гамильтон разделял его беспокойство. Позже, когда наступили мрачные годы конфедерации, Гамильтон интенсивно занялся адвокатурой, он находился в тесном контакте с торговыми кругами Нью-Йорка и был знаком со всеми их заботами, вызванными чинимыми торговле препятствиями и нависшей над их имуществом угрозой. Прочитанные Гамильтоном книги дали ему скорее европейское, чем американское представление о том, как должно быть устроено государство, и на протяжении всей своей жизни он считал английскую форму правления непревзойденной. Нет поэтому ничего удивительного в том, что он стремился к мощному и эффективному правительству, к сильной централизованной федеральной власти.
Обращаясь к Джефферсону, мы переходим от человека действия, каким был Гамильтон, к человеку мысли. Насколько таланты первого лежали в области организационной работы, настолько дарования последнего делали его мыслителем и философом. Гамильтону приносило удовлетворение создавать действенную организацию и потом наблюдать за ее работой. Джефферсон любил наблюдать за людьми, а их эффективность была для него делом второстепенным: на первое место он ставил их удовлетворенность своей жизнью. Непригодность Джефферсона на посту губернатора Вирджинии сильно преувеличена. Все же он был не очень хорошим губернатором и не особенно энергичным государственным секретарем. Но как политический мыслитель и писатель Джефферсон, после смерти Бёрка, оставался среди своих современников непревзойденным. Когда Джефферсон составил надпись для своего собственного могильного камня, в ней не было перечисления должностей и дел. На камне написано:
ЗДЕСЬ ПОХОРОНЕН ТОМАС ДЖЕФФЕРСОН
АВТОР ДЕКЛАРАЦИИ
АМЕРИКАНСКОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ
ВИРДЖИНСКОГО СТАТУТА О СВОБОДЕ
ВЕРОИСПОВЕДАНИЙ И ОТЕЦ ВИРДЖИНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Джефферсон вырос в характерной для Вирджинии непринужденной, жизнерадостной и культурной среде. В юношестве он принимал участие в «танцах, пикниках и игре в фанты», любил верховую езду, любил наблюдать за природой, играл на скрипке, читал романы – Филдинга, Смолетта и Стерна – и восторгался Оссианом. Позже его жизнь, близкая к природе, была заполнена книгами и общением с людьми. Все это содействовало его многогранной интеллектуальной жизни. Он владел шестью языками, знал математику, изучил технику геодезических съемок, механику, был знатоком музыки, архитектуры, юриспруденции и государственного управления. Он был страстным библиофилом, собрал обширную библиотеку и замечательную коллекцию гравюр. О чем бы Джефферсон ни писал – о растениях, животных, об истории, политике или образовании – это всегда было оригинально и интересно. Он сам нарисовал планы своего знаменитого дома в Монтиселло и, как человек многосторонний и вдумчивый, был одним из лучших собеседников своего времени. Живя в Монтиселло, он нередко оставлял у себя ночевать по пятьдесят человек и был так же гостеприимен и радушен по отношению к образованному негру, как и к титулованному европейцу. На протяжении всей своей жизни он любил свободу, досуг и широкий круг знакомых.
В политике Джефферсон был прямой противоположностью Гамильтона. В течение многих лет имя Джефферсона олицетворялось с Вирджинией, где он сначала занимал положение вождя легислатуры, а потом – пост губернатора. В этот ранний период он был лишен возможности составить себе ясное представление о причинах беспокойства Вашингтона и других континентальных политических деятелей. Напротив, он ясно видел, насколько трудно штатам удовлетворять все предъявляемые к ним требования. Когда же Джефферсон поехал за границу на пост американского посланника в Париж, где на него оказывалось давление с целью добиться выплаты Америкой займов, он понял, что для внешних сношений полезно иметь сильное правительство, но не хотел, чтобы это правительство было сильным в других сферах, и открыто заявлял: «Очень сильному правительству я не друг». Он говорил даже, что слабые «Статьи конфедерации» являлись «замечательно совершенным документом». Он опасался, что сильное правительство сможет сковать население. Он боролся за свободу от британской короны, от церковного контроля, от земельной аристократии, за справедливое распределение богатств. Он был демократом, стоявшим за равенство. Он не любил городов, отрицательно относился к крупным промышленным интересам и большим банковским и торговым организациям, считая, что все это содействует неравенству. В более поздние годы своей жизни он, хотя и сознавал, что индустриализация необходима для экономической независимости страны, все же продолжал считать, что для Америки было бы лучше всего, если бы она продолжала оставаться преимущественно аграрной страной.
Первой задачей Гамильтона было создание в стране более эффективной государственной организации, а первая задача Джефферсона заключалась в том, чтобы дать большую свободу отдельному человеку. Соединенным Штатам нужно было и то и другое: более сильное федеральное правительство и раскрепощение простого человека. Если бы у Америки был в тот момент только Гамильтон, она бы от этого пострадала, как и в том случае, если бы у нее был только Джефферсон. Для Америки явилось величайшей удачей то, что у нее были оба человека и что она со временем сумела объединить и до некоторой степени примирить их мировоззрения.
Став секретарем казначейства в правительстве Вашингтона, Гамильтон провел ряд мероприятий, сделавших его одним из величайших министров финансов в американской истории. Его программа была замечательной не только по своему объему, но и по своей оригинальности. Многие хотели отказаться от государственного долга, составлявшего примерно 56 миллионов долларов, или выплатить только часть его. Преодолев их сопротивление, Гамильтон осуществил план, по которому Соединенные Штаты смогли полностью погасить этот долг. Согласно его плану, федеральное правительство переняло на себя возникшую в связи с революцией задолженность штатов, которая превышала 18 миллионов долларов. Гамильтон создал по образцу Английского банка Банк Соединенных Штатов, а также государственный монетный двор. В своем ставшем знаменитым «Отчете о мануфактурах» Гамильтон доказывал, что в целях развития отечественной промышленности следует ввести умеренную пошлину. И действительно, конгресс принял закон о тарифах, который, несмотря на то, что пошлина была установлена низкая, содействовал американским мануфактурам. Наконец, Гамильтон провел через конгресс закон о сборе акциза со всех спиртных напитков. Все эти мероприятия не замедлили дать важные результаты: они подвели прочный фундамент под государственный кредит и дали федеральному правительству необходимый доход; они благотворно отразились на промышленности и торговле, а главное, они связали с федеральным правительством влиятельные группы населения в каждом отдельном штате. Эта финансовая реорганизация вынудила людей, у которых были континентальные и штатные бумажные денежные знаки, опереться на новую, общегосударственную валюту; промышленные предприниматели, благосостояние которых явилось результатом нового закона о тарифах, также стали поддерживать центральную власть; а национальный банк заручился поддержкой влиятельных групп богатых людей благодаря тому, что обеспечивал им возможность беспрепятственных и безопасных финансовых операций. Акциз на спиртные напитки не только давал доход федеральному правительству, но и поднимал его авторитет, ибо сбор производился на каждом перегонном заводе. В общем, политика Гамильтона привела к тому, что за федеральным правительством прочной стеной стали зажиточные слои населения, готовые сопротивляться любой попытке его ослабить, и престиж центральной власти был тем самым поднят на небывалую до тех пор высоту.
Это было, однако, не все. Мероприятия Гамильтона требовали нового и чрезвычайно важного по своему значению истолкования Конституции. Когда Гамильтон предъявил свой план создания национального банка, Джефферсон – от имени всех, кто стоял за права отдельных штатов в противовес правам федерального правительства, и от имени всех, кто опасался крупных корпораций и власти денег, – заявил протест. Протест Джефферсона в письме к Вашингтону содержал веские доводы. В Конституции, заявлял он, были перечислены нарочито все полномочия федерального правительства, тогда как все остальные, неперечисленные права и полномочия, сохраняются за отдельными штатами, и нигде в Конституции не указано, что федеральное правительство может учреждать банки. Этот довод казался логичным, и Вашингтон готов был уже наложить на законопроект свое вето, когда Гамильтон представил еще более убедительный аргумент. Он указал, что невозможно оговорить во всех подробностях решительно все права и полномочия федерального правительства и что под некоторыми общими статьями Конституции подразумевается множество частных случаев. Так, одна из этих статей «уполномочивает конгресс» «принимать законы, которые необходимы и подобающи» для проведения в жизнь предоставленных ему прав. Сославшись на эту статью, Гамильтон особо подчеркнул слово «подобающи». Например, в случае войны Конституция дает правительству право на завоевание территорий. Отсюда логически вытекает, что оно также вправе управлять завоеванной территорией, несмотря на то, что в Конституции об этом ничего не сказано. В Конституции говорится, что правительство должно регулировать коммерцию и навигацию, следовательно, оно имеет вытекающее из этого право строить маяки. Пойдем дальше: Конституция дает федеральному правительству полномочия на сбор налогов, погашение долгов и проведение денежных займов. Национальный банк между тем значительно облегчит процедуру сбора налогов, посылки денег в отдельные пункты для уплаты долгов и производства займов. Следовательно, согласно подразумевающимся в Конституции полномочиям, федеральное правительство вправе учредить национальный банк. Вашингтон принял эти доводы и подписал проект Гамильтона.
Джефферсон считал закон Гамильтона 1791 г. об акцизном сборе «отвратительным», и в письме к Вашингтону назвал этот закон неблагоразумным, ибо он ставил под удар «престиж правительства в тех частях страны, где сопротивление наиболее вероятно, а принуждение наименее возможно». Джефферсон в первую очередь имел в виду Западную Пенсильванию, заселенную упрямыми ирландцами и шотландцами. У них не было никакой возможности переправлять свое зерно через горы на Восток для того, чтобы сбывать его на рынке. А деньги им были нужны. Владея шотландским искусством изготовления виски, они установили почти на каждой ферме перегонные кубы, производившие продукт, который легко можно было перевозить. Многие считали, что закон об акцизном сборе ложится на эту группу населения несправедливо тяжелым бременем; к тому же соблюдение этого закона было связано с проведением расследований. Вскоре по инициативе возмущенных лидеров четырех округов расположенной к югу от Питтсбурга области население стало оказывать этому закону открытое сопротивление. Вашингтон опубликовал предостережение, оставшееся без внимания, и в 1794 г., когда правительство хотело арестовать людей, державших себя вызывающе по отношению к налоговым чиновникам, это привело к серьезным беспорядкам. Толпа напала на федерального инспектора и заставила его, спасая свою жизнь, бежать и стала угрожать небольшому гарнизону, стоявшему в Питтсбурге. Губернатор, опасаясь стяжать себе непопулярность среди избирателей на Западе, не прибег к помощи милиции.
По совету Гамильтона Вашингтон решил принять крутые меры. В сущности, с этим «восстанием», которое было просто беспорядочной демонстрацией, могла легко справиться тысяча солдат. Гамильтону, однако, хотелось воспользоваться этим случаем для того, чтобы продемонстрировать силу правительства. Войска были стянуты из Вирджинии, Мэриленда и Пенсильвании. Их численность составляла 15 тысяч человек (почти такая же армия, как та, которая вынудила к сдаче Корнуэльса). Появившись в охваченной недовольством области, войска быстро навели ужас на всех мятежно настроенных людей. При войсках находился сам Гамильтон, по инициативе которого были арестованы и отданы под суд 18 человек. Из них только двое были осуждены, да и тех Вашингтон помиловал.
Этот «мятеж из-за виски» вызвал много шума. Федералисты превозносили крутые меры правительства, а антифедералисты называли эти меры произвольными и милитаристскими. Политика Гамильтона, несомненно, повысила уважение к силе федерального правительства, но, с другой стороны, она вызвала антагонизм и недоверие среди населения и явно была ошибочной. Как только к власти пришли сторонники Джефферсона, закон об акцизном сборе был отменен.
Столь же непопулярной среди многих оказалась и внешняя политика правительства Вашингтона. В 1793 г. в Европе началась война между Францией и Англией. Американцы приняли это очень близко к сердцу. Торговый класс и много религиозно настроенных людей, особенно в Новой Англии, ненавидели Французскую республику за то, что она нанесла удар по имущественным интересам и провозгласила примат разума над религией. С другой стороны, фермеры Юга и жившие в городах мастеровые сочувствовали переменам во Франции. Поступив очень мудро, Вашингтон провозгласил нейтралитет Америки. Это вызвало, однако, такие ожесточенные нападки в самой Америке, что французский посланник в Соединенных Штатах Жене счел возможным игнорировать это решение Вашингтона. Он доложил своему правительству, что Вашингтон был слабовольным стариком, поддавшимся влиянию англичан, и говорил о необходимости обратиться к мнению народа. Когда американское правительство запретило ему использовать порты США для операций французских корсаров, он нарушил этот приказ. Кто этот человек, спрашивал возмущенный Вашингтон, «чтобы бросать наглый вызов решениям нашего правительства?» – и приказал Жене отправиться домой. Зная, что его ожидает на родине гильотина, Жене поступил разумнее: он остался в Соединенных Штатах, женился на дочери нью-йоркского губернатора и в полном достатке дожил до старости.
Профранцузская партия в Америке была озадачена нетактичностью Жене, но, несмотря на это, в 1794 г. она все же стала требовать вступления в войну с Англией, обосновывая свое требование, главным образом, тем, что англичане незаконно захватили американские корабли, направлявшиеся к французским островам Вест-Индии, и явно нарушили договор 1783 г., продолжая держать торговые посты на северо-западной территории.
В тот момент для Америки ничего не могло быть губительнее новой войны. Поэтому для того, чтобы уладить ряд разногласий с Великобританией, Вашингтон отправил в Лондон в качестве чрезвычайного посланника опытного дипломата Джона Джея, занимавшего в то время должность верховного судьи. Джей придерживался мнения, что «добродушная мудрость достигает в политике большего, чем скользкая дипломатия». Действуя умеренно и с полным знанием дела, Джей добился подписания договора, по которому Соединенные Штаты получали столько, сколько вообще были вправе ожидать. Англичане обещали в течение двух лет упразднить все западные торговые посты, которые еще находились в их руках. Кроме того, Джей добился того, что требование американцев об уплате компенсации за убытки, причиненные захватом их судов, было передано на рассмотрение особой комиссии. Наконец, он выторговал существенные коммерческие льготы, распространявшиеся как на Ост-Индию, так и на Вест-Индию. Договор этот, однако, был встречен бурным взрывом негодования. Разъяренные толпы жгли чучела, изображавшие Джея, а на Вашингтона посыпались проклятия негодующих ораторов и писак. Вашингтон и Джей были, однако, слишком мудрыми людьми, чтобы поддаться этому временному взрыву общественного негодования. Внеся некоторые поправки, конгресс ратифицировал договор, и у торговцев и судовладельцев появилась новая причина для чувства признательности к правительству.
После того как Вашингтон ушел на покой, бразды правления перешли в руки Джона Адамса. Это был способный и принципиальный человек, но его суровость, упрямство и отсутствие такта свидетельствовали о том, что президентство Адамса не может быть спокойным. Слишком независимый для того, чтобы прислушиваться к советам Гамильтона, Адамс поссорился с ним еще до того, как стал президентом США. В результате за Адамсом стояла разделенная партия, а рядом с ним – разделенный кабинет; ибо главы министерств в партийных вопросах придерживались точки зрения Гамильтона. К тому же многие южане невзлюбили Адамса как представителя Новой Англии, и настроения в партии чрезвычайно обострились. Вдобавок ко всему, ситуация на международной арене становилась более тяжелой, чем когда-либо.
На этот раз реальной становилась опасность войны с Францией. Управлявшая Французской республикой Директория, обозленная договором Джея с англичанами, отказалась признать назначенного Адамсом посла и даже угрожала ему арестом. Этот оскорбительный для Соединенных Штатов инцидент вызвал сильное возмущение. А когда Адамс послал в Париж трех специальных уполномоченных, которым надлежало уладить взаимоотношения между обеими странами, они натолкнулись на новые оскорбления. Талейран, который в то время вел внешнюю политику Франции, сухо отказался вступить с ними в переговоры. Тайные агенты, впоследствии обозначенные американскими уполномоченными как X, Y и Z, намекнули, что за взятку в 250 тысяч долларов они могут кое-чего добиться. В конце концов Талейран сорвал возможность ведения каких-либо переговоров оскорбительным посланием, в котором обвинял США в двурушничестве. Когда же «документы XYZ» были опубликованы в Соединенных Штатах, негодованию американцев не было границ. Вербовались войска, усиливался флот, и в 1789 г. произошел ряд морских сражений, в которых американские корабли неизменно одерживали победу над французскими. Настоящая война казалась неизбежной.
Во время этого кризиса непреклонный индивидуализм Адамса оказал стране большую услугу. Отдалив от себя Гамильтона, который был сторонником войны, Адамс неожиданно назначил во Францию нового посла, и пришедший на смену Директории Наполеон его сердечно принял. Угроза войны, таким образом, была мгновенно устранена. К несчастью, во внутренних делах Адамс проявил в то время такую близорукость и бестактность, что американцы сочли их непростительными. Вместе с федералистским конгрессом Адамс несет ответственность за проведение четырех неудачных законов, сильно подорвавших престиж его правительства. Первый закон продлил с пяти до четырнадцати лет срок, в течение которого иностранец был обязан прожить в Соединенных Штатах, прежде чем мог стать гражданином страны. Согласно второму закону, президент получил специальные полномочия сроком на два года, в течение которых он мог выслать из США любого опасного иностранца. Третий закон предусматривал, что во время войны иностранцы могут быть высланы за границу или интернированы на срок, назначенный президентом. Четвертый закон объявлял тяжким преступлением заговор, направленный против законодательных мероприятий правительства, равно как и обструкцию и даже критику официальных должностных лиц.
Эти законы об иностранцах и мятеже были восприняты как недопустимо суровые меры, являвшиеся грубым нарушением гражданских прав и прав человека. Джефферсон и Мэдисон, усмотревшие намерение федералистов сосредоточить в своих руках слишком большую власть, решили дать им отпор. Они составили две серии резолюций, из которых резолюции Джефферсона были приняты легислатурой Кентукки, а резолюции Мэдисона – вирджинской легислатурой. Развивая мысль о том, что федеральное правительство было основано на договорных началах, отдельными штатами, в резолюциях Кентукки и Вирджинии провозглашалось право отдельных штатов принимать меры к наложению вето на неконституционные законопроекты.
К 1800 г. страна созрела для перемен. Этот год оказался годом крупных политических сдвигов. При Вашингтоне и Адамсе федералисты проделали большую работу по созданию и укреплению правительства, и уже никто больше не сомневался в прочности государства и Конституции (тогда как в 1789 г. в этом сомневались многие!). Федералисты, однако, упустили из виду то обстоятельство, что по замыслу американское правительство должно было носить народный характер. Федералисты проводили политику сосредоточения власти в руках отдельных классов, пользовавшихся особыми привилегиями. Джефферсон, как врожденный народный лидер, систематически заручался поддержкой огромного количества мелких фермеров, мастеровых, лавочников и других трудящихся, целью которых было народное правительство, а не правительство, представляющее чьи-то особые интересы. Эти люди добивались своего с потрясающей энергией. На президентских выборах 1800 г. Новая Англия единодушно избрала Адамса, тогда как в южных штатах столь же единодушно прошла оппозиция, которая к тому же получила подавляющее большинство и в Среднеатлантических штатах. Из-за неуклюжей выборной системы вышло так, что Джефферсон получил такое же количество голосов, как и внушавший к себе доверие многих, но тем не менее беспринципный житель Нью-Йорка Аарон Бёрр, принадлежавший к той же партии. Народ откровенно выражал свое желание, чтобы президентом стал Джефферсон, и Гамильтон, совершив один из тех благородных поступков, которыми часто бывала отмечена его деятельность, склонил палату представителей в пользу Джефферсона.
«Наш корабль, – писал Джефферсон другу, – был основательно испытан. Теперь мы направим его по республиканскому курсу, и красота его движения будет прославлять умение строителей».