Раздражение и непокорность в колониях постепенно нарастали. Присутствие в городах британских войск давало радикальным лидерам повод к возбуждению населения. В 1770 г. в Нью-Йорке произошла бескровная «битва при Голден-Хилле». По словам Кадвалладера Колдена, «между жителями города и солдатами были искусственно созданы скверные отношения». Наконец, «некоторые горожане взялись за оружие, и солдаты выбежали из бараков на помощь своим товарищам-солдатам». Только вмешательство армейских офицеров и членов магистратуры предупредило конфликт. В Бостоне произошло более серьезное столкновение. Звук военного оркестра, сопровождавший смену караула двух полков гарнизона, вызывал раздражение некоторых пуритански настроенных горожан, а более беспорядочные элементы открыто дразнили «спины омаров»[8]. Ввиду того что войскам было приказано проявлять максимальную сдержанность, эти оскорбления становились все более дерзкими.
Горожане 5 марта напали на двух солдат и избили их. Раздался звон колоколов, чтобы вызвать народ на улицу. Часовой у здания таможни подвергся оскорблениям. В него стали бросать куски льда и другие предметы. Когда появился капитан Престон с небольшим отрядом, чтобы защитить часового, оскорбления усилились и собравшиеся стали еще интенсивнее забрасывать их всем, что попадалось под руку. Толпа кричала: «Стреляйте, если смеете, стреляйте и будьте прокляты!» Солдаты вели себя сдержанно до тех пор, пока кто-то не повалил одного из них ударом на землю. Поднявшись, солдат выстрелил из мушкета. За этим последовала общая неразбериха, и другие солдаты тоже начали без приказа стрелять. Три человека были убиты наповал, а двое других – смертельно ранены. Когда забили барабаны, давая сигнал об общем отводе войск, появился губернатор, которому удалось восстановить порядок. Один из раненых, умирая, сказал, что «видел мятежные толпы еще в Ирландии, но никогда не видел войск, которые бы столько вынесли, не стреляя». Это «Бостонское избиение» многим показалось кульминационным пунктом британской тирании. Его годовщина была торжественно отмечена, и население оно возбудило больше, чем все иное, предшествовавшее этому событию.
Британское правительство, во главе которого стоял лорд Норс, не извлекло надлежащего урока из этого роста недоверия и враждебности. В 1772 г. произошел другой значительный инцидент. В июне небольшой военный корабль «Гэспи», с восемью орудиями, преследовавший контрабандистов в водах Род-Айленда, сел на мель близ Провиденса. Группа горожан напала на него, одолела экипаж и сожгла ненавистный им корабль.
К тому времени пошлина на все товары, наложенная «Актом Тоуншенда», была отменена; оставалась только пошлина на чай, и это исключение было сделано для сохранения в силе принципа. В результате в колониях почти совсем перестали пить чай, и Ост-Индская компания попала в затруднительное финансовое положение. Для того чтобы ей помочь, министерство разрешило компании в 1773 г. посылать чай в Америку на условиях, делавших его очень дешевым продуктом; но лорд Норс по-прежнему настаивал на сохранении пошлин в три пенса на фунт, заявляя, что король рассматривает это как испытание своей власти. Это «испытание власти» непосредственно привело к американскому восстанию. Американцам все это казалось уверткой и вызывало сильное негодование. Когда Ост-Индская компания послала в Америку ряд кораблей, население каждого портового города было преисполнено решимости сопротивляться. В Чарлстоне чай был заперт в подвалах. В Филадельфии и Нью-Йорке чай был отослан обратно в Англию на привезших его кораблях, а в Бостоне было особенно сильное волнение. В ночь на 16 декабря 1773 г. человек пятьдесят во главе с Сэмюэлем Адамсом, переодевшись индейцами, влезли на борт кораблей, раскрыли триста сорок три ящика с чаем и выбросили чай в воду. Ни одно городское должностное лицо не пыталось предотвратить это уничтожение собственности. Этим актом насилия, которому аплодировали от Мэна до Джорджии, Бостон бросил вызов короне, и британское правительство не замедлило его принять.
Георг III и большинство в парламенте решили наказать непокорный Бостон. Бёрк и Чатам отстаивали политику примирения. Тем не менее министерство провело через парламент пять крутых законов. Первый – коренным образом менял массачусетскую хартию, которой так дорожили жители провинции, и упразднял некоторые из наиболее либеральных ее положений. Второй закон назначал британского военного командующего в Америке генерала Гейджа губернатором Массачусетса и обеспечивал ему поддержку четырех полков, причем разрешал расквартирование солдат в частных домах. Третий закон предусматривал, что офицеры, которым было предъявлено обвинение в совершении уголовных преступлений при исполнении обязанностей, могут вернуться в Англию со свидетелями для того, чтобы там предстать перед судом. Четвертый закон закрывал бостонский порт для торговли, пока не будет уплачена компенсация за уничтоженный чай и не будет дана гарантия лояльного подчинения закону об уплате пошлины. Наконец, «Квебекским актом» была присоединена к Канаде вся территория к северу от р. Огайо и к западу от Аллеганских гор. Эта последняя мера не носила карательного характера; ее давно уже собирались провести на основании тщательного изучения всего положения для того, чтобы лучше регулировать северо-западную торговлю пушниной и дать французским католикам, жившим на территории Мичигана и Иллинойса, близкую по духу власть. Но момент был выбран неудачный. Население приатлантических колоний, естественно, решило, что это закрывает им путь на Северо-Запад.
Принятые парламентом суровые законы вызвали недоумение и озлобление. Пришли в движение межколониальные корреспондентские комитеты. Стали проводиться митинги, писаться газетные статьи и широко распространяться памфлеты. Когда члены законодательного собрания Вирджинии на совещании в таверне «Рэлей» постановили обратиться с призывом к созыву ежегодного конгресса в целях обсуждения «общих интересов Америки», – воззвание это немедленно встретило восторженный отклик. Провинциальный конвент Вирджинии избрал своих делегатов, а за ним последовали другие колонии. 5 сентября 1774 г. в Филадельфии собрался Первый континентальный конгресс, на котором были представлены все колонии, кроме Джорджии. В числе пятидесяти одного делегата были Вашингтон, Бенджамин Франклин, Джон Адамс и другие выдающиеся люди. Намеренно игнорируя британский парламент, они приняли непосредственное обращение к королю и к народам Великобритании и Америки. Делегаты выработали жесткую декларацию прав колоний, в которой говорилось, что провинции обладают «исключительным правом» законодательства у себя, предоставляли право вето только королю и выражали согласие на парламентские законы в области внешней торговли при условии, что законы эти отражают подлинные интересы империи.
Наряду с этим, Континентальный конгресс принял, однако, две меры, которые неизбежно должны были привести к разрыву с британским правительством. Было подготовлено, предназначенное для широкого оглашения, соглашение. Все подписавшие его лица давали обязательство в течение трех месяцев прекратить ввоз английских товаров, а в течение года – весь экспорт из Америки в британские порты, включая и вест-индские. Это было связано с большими жертвами. Плантаторы Вирджинии должны были прекратить вывоз табака, предназначенного английским потребителям; массачусетские капитаны торговых судов должны были отказаться от выгодной вест-индской торговли. Тем не менее это соглашение, или «ассоциация», как оно называлось, было ратифицировано одиннадцатью колониями при двух воздержавшихся – Нью-Йорк и Джорджия, – а энергичные местные комитеты взяли на себя работу по проведению в жизнь этой «ассоциации» во всех тринадцати колониях. Они приводили людей к присяге, опубликовывали списки нарушителей, а порой прибегали даже к публичному бичеванию или мазали нарушителей дегтем и вываливали в перьях. Вторым мероприятием было составление резолюции – почти ультиматума, – согласно которой конгресс не только одобрял сопротивление Массачусетса недавним парламентским законам, но заявлял, что в случае применения насилия «вся Америка должна будет поддержать» население этой колонии в его борьбе.
Столкновение стало неизбежным. Британский парламент находился перед дилеммой: либо допустить, что его законы останутся мертвой буквой, либо применить силу для их проведения в жизнь. При создавшемся положении ни одна из сторон не могла отступить. Парламент объявил Массачусетс в состоянии мятежа и предоставил короне все ресурсы империи для подавления восстания. По всей Америке население приобретало оружие и началось обучение воинских частей. В Бостоне генерал Гейдж считал, что весной 1775 г. произойдет нападение на его войска. Решив захватить некоторые незаконные военные склады колонистов в Конкорде, он послал туда вечером 18 апреля колонну в 800 человек. Но патриоты были наготове. С башни Северной церкви был дан сигнал фонарем Полю Ревиру, находившемуся по другую сторону р. Чарльз, и он помчался поднимать всю местность. Прошедшие через боевую закалку фермеры собрались на заре с мушкетами и, как впоследствии писал Эмерсон, дали залп, прозвучавший по всему миру. Находившийся неподалеку Сэмюэль Адамс, услышав стрельбу, воскликнул: «Какое славное утро!»
Несколько дней спустя недисциплинированная и наполовину безоружная, но грозная масса патриотов вела осаду Бостона, где находились Гейдж и его армия; несколько недель спустя были свергнуты последние королевские правительства в стране. Второй Континентальный конгресс, собравшийся 10 мая в Филадельфии как открыто мятежный орган (хотя он и обратился к королю с последним примирительным посланием), организовал войска, находившиеся в районе Бостона, в американскую континентальную армию и назначил Джорджа Вашингтона главнокомандующим. Блестящей операцией войск, находившихся под командой Итана Аллена, предводителя «зеленогорцев», была захвачена крепость Тикондерога, преграждавшая путь в Канаду. Когда американские войска осадили Бостон, Гейдж понял, что его позиции уязвимы на юге со стороны Дорчестер-Хайтса, а на севере – со стороны холмов, лежащих за Чарлстоном. 16–17 июня патриоты приступили к штурму последней позиции, и произошло первое большое сражение революционной войны – сражение при Банкер-Хилле.
Как и битва у р. Балл-Ран, имевшая место восемьдесят семь лет спустя, сражение при Банкер-Хилле имело совершенно несоразмерное с его непосредственными результатами значение. Ночью американцы численностью в 3500 человек заняли Бридс-Хилл, где ими был построен редут, и Банкер-Хилл. На заре их присутствие было обнаружено англичанами. Гейдж созвал военный совет и, несмотря на то, что у него была возможность отрезать американцев с тыла, решил идти в лобовую атаку. Эта смелость, очевидно, была вызвана британским нетерпением, желанием открытого прямого боя. Пехота построилась ниже американской позиции в ряды и в три часа пополудни, несмотря на палящий зной, была брошена в атаку. В парадных мундирах, неся на себе ранцы, трехдневный паек, амуницию и мушкеты, что составляло примерно 125 фунтов веса на каждого солдата, они шли, медленно, в полном порядке. Когда они были в сорока ярдах от американских укреплений, патриоты, целясь в талию английских солдат, открыли большой силы огонь. Англичане отступили, перестроили ряды и снова пошли в атаку. На расстоянии двадцати ярдов их опять встретили ураганным огнем. Сначала они снова отступили, перестроились, атаковали в третий раз и ворвались в американские укрепления, так как у патриотов вышли последние патроны. Это восхитительное по своей отваге сражение было преступно бессмысленным. С теми же силами, заняв при поддержке военных судов Чарлстонский перешеек, англичане могли взять американцев измором. В сражении при Банкер-Хилле британская сторона потеряла 1054 человека, американская – только 441.
Это сражение доказало американцам, что даже без надлежащей организации и вооружения они способны отразить лучшие регулярные части Европы, и вселило в них уверенность, которой прежде не было. Командовавший британскими войсками Хау был в ужасе от понесенных потерь и никогда не мог забыть этого сражения. Когда, попав в немилость, Гейдж был отозван в Англию, сменивший его Хау проявил в военных операциях большую нерешительность, и это явилось одной из причин потери войны Англией.
Война продолжалась шесть лет. Военные действия велись во всех колониях. Важных сражений было примерно двенадцать. Силы патриотов неоднократно были на краю полной катастрофы. Вашингтону трудно было создать настоящую армию из находившихся в его распоряжении смешанных и плохо обученных сил и еще труднее было сохранить эту армию. Лоялистские настроения были широко распространены, но чувство безразличия было еще более общим. Решительный боевой дух был проявлен населением Новой Англии, Вирджинии и некоторых частей Каролин. В Нью-Йорке было примерно столько же приверженцев тори, сколько и патриотов. В Пенсильвании квакеры не хотели сражаться, а большинство немцев не желало оставлять свои хозяйства. Многие поселенцы горной части Северной Каролины, ненавидевшие жителей равнин, активно выступили на стороне короля. Значительная часть Джорджии, находившаяся под угрозой со стороны индейцев и испытывавшая благодарность королю за особую финансовую поддержку, воздержалась от участия в войне. По самым скромным подсчетам, на стороне короля сражалось по крайней мере двадцать пять тысяч американцев, и, если бы силы лоялистов были полностью мобилизованы, хорошо обучены и имели хорошее руководство, исход войны был бы иным.
Силы патриотов вначале были организованы из рук вон плохо. Когда штабной офицер Фридриха Великого, барон фон Стюбен, приехал в 1778 г. в качестве добровольца и намеревался улучшить положение американских войск (вскоре он стал генеральным инспектором), – он нашел полки с составом от трех до двадцати трех рот. Качество офицерского состава было низким, ибо в некоторых колониях любой человек с хорошо подвешенным языком и внушающей доверие внешностью мог убедить людей служить под его начальством и превратиться в капитана, а при помощи рома и денег мог быть избран и на более высокую должность. Демократический уклад Новой Англии и других частей страны приводил к неповиновению. Фермер или житель деревни, который знал своего капитана, как соседа, неохотно принимал от него приказы; и Вашингтон писал, что для янки их офицеры не что иное, как просто «метла». Кроме того, мало у кого из солдат было развито чувство ответственности. Они считали, что вступили в армию на тот срок, на какой им заблагорассудится. Когда наступали зимние холода, когда они узнавали, что урожай поспел, а собирать его некому, когда их осенью тянуло домой или когда они были обескуражены, – солдаты просто уходили из казарм. Вашингтон просил конгресс обеспечить законодательными мерами долгосрочное пребывание в армии, что и было проведено в сентябре 1776 г. Но этого было недостаточно. Наконец, для того, чтобы поднять дисциплину, Вашингтон обратился к конгрессу с предложением предоставить военным судам право наказывать дезертиров плетью до пятисот ударов.
Тем не менее войско снова стало таять. В марте 1776 г. патриоты заняли Бостон. Но когда Вашингтон перевел свои войска в Нью-Йорк, он установил, что у него только восемь тысяч человек, годных к военной службе. Британских войск было тридцать пять тысяч. Хау высадился на Лонг-Айленде по крайней мере с двадцатитысячным войском и, разумеется, без особого труда разбил небольшое войско патриотов, обнаруженное им в Флэтбуше. Перед ним оставалось всего около пяти с половиной тысяч вражеских солдат. Он мог бы захватить их всех в плен, если бы действовал быстро. Но Хау упустил эту возможность, и Вашингтон под прикрытием тумана переправился на остров Манхэттен. За этим последовали поражения патриотов на Манхэттене и при Уайт-Плейнсе, и по мере отступления Вашингтона через Нью-Джерси его армия таяла и почти совершенно распалась. Милиция Нью-Йорка и Новой Англии дезертировала в большом количестве. Он потерял значительную часть продовольствия, обозов и пушек. Еще до р. Делавэр его бросила милиция Нью-Джерси и Мэриленда. Когда он занял зимние позиции, у него оставалось приблизительно три тысячи человек, из коих половина были люди, на которых он не мог положиться. В ту зиму страну спасли только смелость Вашингтона, его умение и блестящие победы при Трентоне и Принстоне. Ему удалось начать кампанию 1777 г. – «года трех виселиц», как говорили тори, – с одиннадцатитысячным войском. Такова была численность войск, маршировавших по улицам Филадельфии 24 августа 1777 г. По словам одного свидетеля, это были «оборванные, вшивые, голые полки». Хау двинулся на Филадельфию с двадцатитысячным обученным войском, и Вашингтон, разбитый при Джермантауне, вынужден был отступить и провести тяжелую зиму в Велли-Фордже.
Другой трудностью патриотов было отсутствие возможности эффективного финансирования войны. Они не могли выпускать облигации, а о налогообложении, по существу, не могло быть и речи. Конгресс должен был просить все тринадцать колоний о сборе налогов, а ввиду того, что отдельные штаты завидовали друг другу, были скупы и к тому же плохо управлялись, они помогали неохотно, и помощь их была недостаточной. Общая сумма, собранная вплоть до 1784 г. на национальные нужды путем штатного налогообложения, составила менее 6 миллионов долларов, иначе говоря, менее двух долларов на душу населения. Займы также дали совершенно недостаточные суммы: внутренние займы – неполных 12 миллионов долларов, заграничные займы (главным образом из Франции, а также из Нидерландов и Испании) – неполных 8 миллионов. В революционной борьбе Соединенным Штатам пришлось главным образом полагаться на бумажные деньги.
И деньги эти буквально наводнили страну. Они так быстро падали в цене, что, хотя их номинальная стоимость достигла 240 миллионов долларов, казна получила золотом и серебром всего 38 миллионов долларов. К весне 1781 г. стоимость континентальных бумажных денег была почти равна нулю. Ими обклеивались стены парикмахерских, а возвращающиеся из плавания неунывающие матросы забирали кипы обесцененных денег, в которых им платили жалованье, делали себе из них костюмы и в этом шутовском наряде шествовали по улицам. Обесценение денег, естественно, явилось источником большого недовольства и дезорганизации. Как писал обозреватель того времени Паласайя Уэбстер, «бумажные деньги загрязнили наши справедливые законы, превратили их в орудие угнетения, разложили нашу справедливую общественную администрацию, уничтожили состояние тысяч людей, доверявших этим деньгам, расстроили торговлю, животноводство и мануфактуры нашей страны и нанесли сильный удар по нравственности нашего народа».
Помимо всего прочего, дело патриотов сильно страдало от глубокого недоверия отдельных колоний к конгрессу и от их зависти друг другу. Сильное континентальное правительство создать было совершенно невозможно; нельзя упускать из виду, что колонии восстали против централизованной власти и являлись сторонниками местного самоуправления. К тому же после того, как спал первый порыв патриотических чувств, колонии перестали питать братские чувства друг к другу. Вирджинцы не любили янки, которых считали вульгарными, алчными и ультрадемократическими заговорщиками. Даже сдержанный Вашингтон неодобрительно отозвался об их манерах. Янки же, со своей стороны, считали, что южане проявляют аристократическую надменность. Каждая колония жила настолько изолированно, что, когда Джон Адамс поехал на Континентальный конгресс, он едва знал имена главных нью-йоркских и пенсильванских лидеров. Конгресс должен был на коленях просить о поддержке армии и казны, и его мольбы оставались без внимания.
К этому следует добавить, что у американцев почти не было флота, что, впрочем, не помешало Джону Полу Джонсу вскоре совершить ряд замечательных подвигов в английских водах. До 1778 г. Великобритания полностью господствовала над океаном, а после 1778 г. сохранила над ним частичный контроль. Англичане могли проводить десантные операции почти в любом пункте на всем протяжении тысячи пятисот миль побережья. У них было много денег и снабжения; они перевезли в Америку почти 30 тысяч немецких наемных войск; их офицеры были отлично обучены в военном деле. Неудивительно, что вначале они были уверены в победе.
Помимо серьезных недостатков, на американской стороне были и свои большие преимущества, в конечном итоге склонившие чашу весов в пользу патриотов. Одним из преимуществ был театр военных действий. Американцы воевали на собственной, редко заселенной земле, значительная часть которой была в то время еще дикой. Они воевали на территории, находившейся к тому же на расстоянии трех тысяч миль от Великобритании. Войско патриотов могло быть разбито в одном месте, а в другом, на расстоянии сотен миль, возникало новое войско. Англичане не могли удержать такую огромную территорию, как не могли бы пригвоздить к стене желе из смородины. Доставка войск и снабжение через широкий океан были затруднительны и дорогостоящи, а правильное руководство стратегией из Лондона было невозможным. Другим преимуществом был замечательный боевой дух, проявленный американскими войсками в некоторые критические моменты. Эти фермеры-солдаты, еще недавно шедшие по охотничьей тропе или за плугом, эти подверженные колебаниям индивидуалисты бывали часто невыносимы, но иногда они сражались как одержимые. Северные войска, разгромившие в 1777 г. нападавшую армию Бергойна, и южные солдаты, терпевшие в 1780–1781 гг. одно поражение за другим и все-таки, вплоть до конечной победы, неизменно переходившие в нападение, доказали, что патриотически настроенные фермеры иной раз непобедимы. После 1778 г. у американцев появилось еще одно преимущество – союз с Францией, жаждавшей реванша по отношению к Великобритании, союз, благодаря которому к американцам потекли войска и средства, союз, который явился источником моральной поддержки и в последний критический момент принес американцам господство над побережьем. Наконец, далеко не последнюю роль играло то обстоятельство, что Бергойн, Хау и Клинтон руководили британскими войсками до глупости неумело. Вульф к тому времени уже умер, а Веллингтон еще не появился.
Что же касается американского руководства, то в этом заключалось главное преимущество патриотов перед англичанами, т. к. у них был Джордж Вашингтон. Избранный конгрессом, который имел о его способностях лишь поверхностное представление, Вашингтон, в общем, оказался лучшим руководителем и самой прочной опорой дела патриотов. Его можно критиковать с узко военной точки зрения. Вашингтон никогда не руководил армией больше современной дивизии, совершил много ошибок и неоднократно терпел поражения. Тем не менее, став в возрасте сорока трех лет главнокомандующим, Вашингтон явился душой патриотической войны. Этот вирджинский плантатор и пограничный полковник стал вдохновителем дела, благодаря целому ряду своих выдающихся качеств: непоколебимому патриотизму, спокойной мудрости и мужеству; в самые тяжелые минуты он никогда не терял своего достоинства, спокойствия и решимости; он умел сочетать предприимчивость с осторожностью; честность, идеализм и великодушие никогда не покидали его; сила духа его была непоколебимой. Вашингтон умел выжидать момент для нанесения удара, и его терпеливая бдительность стяжала ему прозвище Фабия[9].
Он был способен выйти из себя, когда мера терпения его бывала переполнена, и предатель Чарльз Ли испытал это на себе в сражении при Монмусе, но в общем у Вашингтона было железное самообладание, настолько полное, что несколько лет спустя, когда на президентском банкете ему сообщили об ужасном поражении Уэйна в войне с индейцами, он перед гостями не проявил ни малейших признаков волнения. До щепетильности добросовестный, он предъявлял к своим войскам высокие требования и строго наказывал за проступки; однако его справедливость и преданность своим войскам завоевали их полную верность. Многие плакали, когда Вашингтон обратился к недовольным войскам в Ньюберге со следующими словами: «Господа, разрешите мне надеть очки, ибо я не только поседел, но почти ослеп на службе моим соотечественникам». Характерным для Вашингтона было то, что он не принимал за участие в революции никакого вознаграждения и позволял только оплачивать свои расходы, которым вел тщательный учет. Когда кончилась война, он, подобно римскому военачальнику Цинциннату, думал только о том, как бы вернуться на свою любимую ферму, которую хотел сделать лучшей в Америке. «Сельское хозяйство всегда было моим любимым развлечением в жизни», – писал он; и тем не менее, Вашингтон остался и выполнил свой долг до конца. Менее привлекательный по своим человеческим качествам, чем некоторые другие герои революции, Вашингтон, благодаря своему титаническому характеру, твердой устремленности к высокой цели, мудрости и широте ума, остается самой выдающейся личностью того времени. Голдуин Смит справедливо заметил, что три лучших явления в революции были: «характер Вашингтона, поведение его армии при Велли-Фордже и преданность лучших из лоялистов».
Началась война как борьба за «права англичан», но не прошло и года с небольшим, как эта борьба недовольных превратилась в войну за независимость. Это было совершенно естественным процессом. Вначале конгресс всячески подчеркивал свою преданность короне, но горечь, вызванная кровопролитием и разрушением, негодование, порожденное непреклонной позицией Георга III, и чувство неотъемлемого права американцев на решение собственной судьбы вскоре привели к полному отделению. В начале 1776 г. армия Вашингтона подняла свой особый американский флаг. Это событие совпало с глубоким впечатлением, произведенным памфлетом «Здравый смысл», написанным блестящим молодым радикалом Томасом Пейном, незадолго перед тем приехавшим в Америку из Англии. Он доказывал, что независимость – это единственное решение вопроса и что чем дальше это оттягивать, тем труднее будет ее добиться. Только независимость, утверждал он, сделает возможным объединение Америки. К июню многие члены конгресса стали проявлять нетерпение. Делегат из Вирджинии Ричард Генри Ли внес резолюцию о провозглашении независимости, которую поддержал Джон Адамс. Комитет пяти, секретарем которого был Томас Джефферсон, составил формальную Декларацию независимости, принятую конгрессом 2 июля и провозглашенную 4 июля 1776 г.
Составившие и принявшие этот исторический документ люди не удовольствовались простой декларацией независимости. Они отдавали свою «дань уважения мнениям человечества» и старательно изложили подробные причины, «побудившие их к отделению», и философию, оправдывавшую этот шаг. Перечень двадцати пяти – тридцати причин, вызвавших отделение, приводится в Декларации не в качестве оправдания этого решительного шага, а скорее как доказательство того, что Георг III был намерен навязать им «абсолютный деспотизм». Тот факт, что на самой заре их национальной истории американцы выдвинули определенные принципы и провозгласили свою философию, имеет чрезвычайно важное значение.
Посмотрим, каковы были эти принципы управления государством, увековеченные в Декларации независимости. «Мы считаем следующие истины самоочевидными, – писал Джефферсон, – что все люди созданы равными, что они наделены Создателем известными неотъемлемыми правами, среди которых – право на жизнь, на свободу и на стремление к счастью; что с целью обеспечения этих прав люди создают правительства, получившие свои справедливые права с согласия управляемых; что, когда любая форма правления становится разрушительной по отношению к этим целям, народ вправе изменить или упразднить ее и создать новое правительство, устанавливая его основы на таких принципах и организуя его власть в такой форме, какая, по их мнению, наилучшим образом обеспечит их безопасность и счастье».
В этих словах, конечно, выражена философия демократии, философия, которая до того никогда не была сформулирована столь кратко и красноречиво. Есть некоторые вещи, заявляли американцы, в которых не может сомневаться ни один разумный человек; это – самоочевидные истины. Есть истина, что все люди сотворены равными, что все они равны перед Богом и перед законом. Конечно, в Америке, как писал даже сам Джефферсон, было много неравенства: неравенство богатых и бедных, мужчин и женщин, черных и белых. Но если общество не достигает идеала, это не значит, что идеал неверный. После того как учение о равенстве было открыто провозглашено, оно стало закваской всей американской общественно-политической мысли.
Другая провозглашенная в Декларации великая истина гласит, что люди наделены неотъемлемыми правами, среди которых – право на жизнь, на свободу и на стремление к счастью. Это не права, дарованные каким-либо благорасположенным правительством, которое их может снова отменить, а права, с которыми родились все люди и которых они не могут быть лишены. Этот принцип тоже явился источником вдохновения как для самих американцев, так и для других. Он менял отношение людей к власти, ибо, как указывается в Декларации, именно для обеспечения этих прав и созданы правительства. Мы имеем здесь так называемую договорную теорию государства, теорию о том, что люди первоначально жили «в естественном состоянии», постоянно подвергаясь опасности, и что они собрались и создали правительства, передав им ровно столько власти, сколько было необходимо для организации защиты их жизни, свободы и собственности. Короче говоря, люди создали правительство для того, чтобы оно творило добро, а не зло; для того, чтобы оно защищало их, а не причиняло им вред. В тот момент, когда правительство не выполняет той задачи, ради которой оно создано, оно больше не заслуживает ни поддержки, ни преданности людей.
Раз люди могли создавать правительства, рассуждали американцы, они вправе изменить или даже вообще упразднить плохое правительство и создать новое. Вскоре они доказали, что это была не просто теория. Они начали претворять эту идею в жизнь еще в ходе революции, еще во время испытаний и бедствий войны. Собрав конвент, они законным путем упразднили старые правительства и создали новые; они вписали в свои конституции прочные гарантии жизни, свободы и права на счастье. Идеи, являвшиеся на протяжении столетий достоянием философов, были взяты из области философии и претворены в законы.
Решающим сражением войны, ее поворотным пунктом в военном отношении была Саратога. В начале 1777 г. англичане располагали большими силами в Канаде и сильной армией в Нью-Йорке под командованием Хау. Если бы все войска были сосредоточены в Нью-Йорке, англичане могли бы располагать 35-тысячной прекрасно вооруженной армией, которую какой-нибудь энергичный британский командующий мог использовать для нанесения систематических ударов по небольшой армии Вашингтона, располагавшего 8 тысячами солдат Континентальной армии в Нью-Джерси, подобно тому, как сделал в 1864 г. Грант, напав в Вирджинии на Ли, и восстание, вероятно, было бы подавлено. Вашингтон больше всего опасался сосредоточения британских войск. Лондон, однако, полагавшийся на плохие советы приехавшего в отпуск Бергойна, решил оставить свои силы разъединенными. Одна армия, под командованием Бергойна, должна была двигаться из Канады на юг по направлению к Олбани, откуда начинается судоходство по Гудзону, а армия Хау в Нью-Йорке идти берегом Гудзона на север к Олбани. Король одобрил этот план, и канадским властям был отдан приказ начать северную операцию. Но Хау, не получивший точных инструкций, двинулся не на Олбани, а на Филадельфию!
Основным недостатком плана Бергойна было то, что он не предусматривал объединения британских войск, которое сыграло бы решающую роль. Другим важным недостатком было то, что, проникнув на американскую территорию, северная армия оказалась очень далеко от своей базы. Когда Бергойн достиг форта Эдуарда в верхней части Нью-Йорка, он находился на расстоянии 185 миль от Монреаля, и с каждым шагом его отделяла от базы снабжения все большая и труднопроходимая территория. Бергойн вынужден был искать продовольствия на месте. В Беннингтоне, на юге нынешнего штата Вермонт, были большие запасы хлеба и скота, охраняемые лишь небольшой группой милиции. Для того чтобы захватить эти запасы и нанести удар по району, который, писал он, «кишит самыми активными и самыми мятежными элементами континента и который навис над моим левым флангом, подобно угрожающей туче», он послал на Беннингтон приблизительно тысячу триста немцев и солдат других национальностей. Они, образно выражаясь, попали в осиное гнездо. Территориальная конница Новой Англии, численностью в 2 тысячи человек под командой Джона Старка, ветерана англо-французской войны, разгромила их. Тем временем быстро увеличившаяся американская армия предстала перед главными силами Бергойна в верховьях Гудзона. Сражение произошло при Фрименсфарме 19 сентября 1777 г. Американцев было около 9 тысяч, у англичан около 6 тысяч войск. Последовавшие стычки вскоре поставили Бергойна в еще более трудное положение. Вскоре он оказался завлеченным в дикую местность, стал нести тяжелые потери, и армия его выдохлась. Американская армия тем временем достигла численности в 20 тысяч человек. 17 октября, окруженный со всех сторон, Бергойн капитулировал. План увода армии почти на 200 миль от базы в дикую местность, кишащую вражескими солдатами, оказался безумной затеей.
Поражение Бергойна было чревато большими последствиями. Одним ударом была уничтожена в Америке почти четверть всех королевских войск, и американцы навсегда овладели Гудзоном. Патриоты воспрянули духом. В Париже Бенджамин Франклин упорно добивался от министра иностранных дел Вержена помощи американцам. Когда пришли вести о том, что Хау находился в Филадельфии, а Бергойн занял Тикондерогу, пыл французов охладел. Но, услышав о капитуляции английских войск при Саратоге, друг Франклина Бомарше так заторопился на радостях уведомить короля, что вывихнул себе руку. 6 февраля 1778 г. Франция и Соединенные Штаты подписали договор о союзе, в результате которого война приняла совсем иной оборот. Доблестный Лафайет, приехавший в Соединенные Штаты за собственный счет, чтобы служить в любой должности, был произведен уже конгрессом в генерал-майоры. Короли Франции и Испании предоставили тайные займы, на которые было приобретено большое количество оружия и боеприпасов. Теперь французы готовились прислать в подкрепление Вашингтону более 6 тысяч обученных войск под командованием Рошамбо. Они предоставили, кроме того, дополнительные средства и снабжение, а действия французского флота сделали снабжение английских войск гораздо более затруднительным.
Англичанам не удалось завоевать Север, и теперь они обратились к Югу. Они рассчитывали захватить Джорджию, которая была известна своей слабостью, с тем, чтобы затем продвигаться на север и по мере своего продвижения заручиться поддержкой лоялистов. В последние дни 1778 г. они заняли Саванну, а в 1779 г. захватили внутренние районы Джорджии и Южной Каролины. Американцы послали туда генерала Бенджамина Линкольна, но он дал окружить себя в Чарлстоне, и в мае 1780 г. англичане взяли его в плен, вместе с пятью тысячами солдат, и овладели главным морским портом Юга. Это было одним из самых тяжелых ударов революционной войны. Вся Южная Каролина вскоре оказалась во власти англичан. Тогда, для того чтобы дать отпор английскому наступлению на юг, был послан другой американский военачальник, герой Саратоги, Горацио Гейтс; но его трехтысячная армия, наполовину состоявшая из милиционеров, 16 августа 1780 г. была разбита при Камдене лордом Корнуэльсом. Потери убитыми, ранеными и пленными составили 2 тысячи человек. Гейтс спасся бегством, покрыв почти 200 миль.
При Кингс-Маунтине тем временем потерпела поражение тысяча лоялистов из западной части Каролины, которые были разбиты численно превосходящими силами патриотов. На южный фронт приехал третий американский военачальник – Натаниэль Грин, намного превосходивший способностями своих предшественников. Он тоже был разбит в начале 1781 г. при Гилфорд-Кортхаузе, однако проявил удивительное умение в длинных и стремительных походах. Несмотря на четыре проигранных в течение девяти месяцев сражения, он изнурил английские войска, которые под его угрозой и при враждебном отношении населения вынуждены были отступить в Чарлстон и Саванну. Как и Вашингтон, Грин проигрывал сражения, но выигрывал кампании.
В то время как Грин очищал нижнюю часть Юга, назревала гибель другой британской армии. Корнуэльс поздней весной покинул мыс Фир и двинулся на север – на соединение с войском изменника Бенедикта Арнольда в Вирджинии. После неудачной погони за американской армией, которой командовал Лафайет, он отошел к Йорктауну, в устье р. Йорк, и там укрепился. В это время Вашингтон располагал примерно шестьютысячным войском близ Нью-Йорка, а Рошамбо – приблизительно пятьютысячным в Ньюпорте (Род-Айленд). В тот самый момент, когда Корнуэльс отошел к побережью, пришло сообщение от французского главнокомандующего в Вест-Индии адмирала де Граса о том, что он готов оказать свою поддержку Америке. Вашингтон оценил открывавшуюся возможность и блестяще воспользовался ею. Поразительно быстрыми переходами он собрал у Йорктауна американо-французскую армию численностью в 16 тысяч человек. 8 тысяч солдат Корнуэльса были отрезаны с моря эскадрой де Граса. Внешние редуты были захвачены, а внутренние укрепления разрушены американской артиллерией. 19 октября Корнуэльс капитулировал и послал Вашингтону свою шпагу. Последний приказал, чтобы ее принял генерал Линкольн. Британские войска сложили оружие в то время, как их оркестр играл «Мир, перевернутый вверх тормашками».
Война была почти закончена. В течение некоторого времени король отказывался признать поражение, но в 1782 г. все южные порты были эвакуированы, и вскоре королевские войска не обладали властью уже нигде, кроме одного города – Нью-Йорка.
По договору, положившему в 1783 г. конец войне, Великобритания предоставила Америке великодушные условия. Если бы ее правительство пожелало, оно могло бы оговорить невыгодные территориальные условия, так как британский флот под командованием Родни только что одержал решительную победу над французами в Вест-Индии, а колонистам никак не удавалось вынудить британские войска покинуть Нью-Йорк. Правда, американские стрелки под водительством Джорджа Роджерса Кларка проникли в дикую местность к северу от р. Огайо и захватили там английские посты на территории нынешних штатов Индиана, Иллинойс и Мичиган. Главный британский министр Шелберн, который вел переговоры с американскими уполномоченными Бенджамином Франклином, Джоном Адамсом и Джоном Джейем, мог бы задержать это продвижение. Вместо этого он отдал новой республике всю территорию между Ал-леганами и Миссисипи с северной границей, проходившей там же, где она находится теперь. Он отдал Флориду Испании и предоставил американцам широкие рыболовные права вдоль канадского берега.
Эта щедрость впоследствии принесла большую пользу. Если бы англичане пытались удержать большую часть Северо-Запада, и без того имевшие место трения с Соединенными Штатами были бы постоянными и серьезными. Естественное продвижение республики шло в западном направлении, и ее экспансия в конце концов вынудила французов отказаться от Луизианы, а мексиканцев – отдать территорию к северу от Рио-Гранде, но Британскую империю – особенно после 1815 г. – американская экспансия не очень затрагивала. По существу, Канада и Соединенные Штаты продвигались к Тихому океану бок о бок и в настоящее время разделяют лучшую часть континента как прочные друзья и союзники.
Во внешних сношениях Америка произвела поистине революционную перемену, но и внутри страны произошли не менее значительные сдвиги. Происшедшие за эти годы внутри американского общества глубокие перемены были не менее важными, чем разрыв с Великобританией.
Отделение от Англии, естественно, означало значительный шаг вперед на пути к политической демократии. Губернаторы теперь избирались народом, а не назначались королем. Верхние палаты законодательных собраний тоже стали выборными. Законы, которых требовало большинство населения, не подлежали больше вето. Столь же важными оказались и внутренние реформы, которые расширили состав избирателей и сделали представительство более справедливым. В 1775–1776 гг. в Пенсильвании раздалось громкое требование о проведении двух демократических мер. Первой было предоставление западным округам права представительства в собрании в соответствии с численностью населения, чего они долгое время не имели; другой – упразднение имущественного ценза и ценза натурализации, ограничивавших право голоса лишь небольшим кругом привилегированного класса. Обе реформы были проведены. В марте 1776 г. законодательное собрание приняло дополнительных 17 депутатов, в большинстве представителей западных округов, а избирательное право было вскоре распространено на всех мужчин-налогоплательщиков. В некоторых штатах, например в Вирджинии, старые заселенные районы продолжали удерживать в законодательном собрании несправедливое большинство, а в других, как в Массачусетсе, продолжал существовать имущественный ценз; но в Пенсильвании, Делавэре, Северной Каролине, Джорджии и Вермонте все ограничения избирательного права были отменены, так что вскоре, по выражению одного возмущенного консерватора, голосовать могло каждое платящее налоги «лесное двуногое».
Делу демократизации помогло также рассеяние лоялистов. Многие консервативно настроенные и состоятельные тори относились с неприязнью к тем, кого Доротея Хатчинсон называла «грязной толпой». Преданные старому порядку, они отправлялись в изгнание, неся в себе страстное чувство презрения и скорби. Когда Хау эвакуировал Бостон, с ним уплыла почти тысяча лоялистов, а вскоре за ними последовала еще тысяча. Их лозунг был: «В ад, в Гулль или в Галифакс». Почти все крупные помещики в провинции Нью-Йорк были тори, а когда англичане эвакуировали Чарлстон, сто судов, выстроенные в форме полумесяца, уплывали из бухты вместе с лоялистами, – великолепное, но трагическое зрелище. Верхняя Канада и Приморские провинции приняли более 60 тысяч человек, Вест-Индия – тысячи других, а на долю Англии пришлось несметное количество подавленных беженцев. Один из них писал: «Когда все мы умрем, в Англии едва ли найдется деревня, в которой бы не покоился американский прах». После отъезда лоялистов простые, трудолюбивые фермеры, лавочники и ремесленники могли создавать близкую их сердцу цивилизацию. С этого момента меньше значения стало придаваться достоинству, отдыху и культуре, больше – энергии и грубому самоутверждению. В американском обществе стал выдвигаться предприимчивый торговец и спекулянт. Все считались равными, все спешили и почти все думали, главным образом, о долларе.
Сильным толчком к демократизации явилась успешная борьба с привилегиями; упразднение майората, раздел больших поместий тори и упразднение англиканской церкви как церкви государственной. Вирджиния была колонией, где майорат укрепился наиболее прочно, благодаря чему большие семейные поместья оставались в целости. Как писал Джефферсон в «Заметках о Вирджинии», провинция оказалась в руках известных аристократических фамилий, объединенных в «патрицианский орден, отличающийся великолепием и роскошью своего образа жизни». Владельцы таких поместий, как Уэстовер, Шерли или Такахо, могли обозревать из своих окон поистине княжеские имения. Томас Джефферсон повел наступление на требование о нераздельности унаследованного имущества в законодательном собрании Вирджинии, и почти сразу, в 1776 г., добился его упразднения. После этого все поместья могли продаваться без всяких ограничений. В 1785 г. Джефферсону удалось добиться также упразднения майората. Кто-то предложил, чтобы старший сын получал по крайней мере вдвое больше, чем другие. «Только в том случае, – возразил Джефферсон, – если он вдвое больше работает и ест». Когда французский путешественник Бриссо де Варвиль вскоре после этого посетил Вирджинию, он констатировал, что «классовые различия начинают исчезать». Большие поместья делились между сыновьями и продавались по частям новоприбывшим, а наследники брали деньги и ехали на запад. Другие южные штаты – Джорджия, Южная Каролина, Мэриленд – вскоре последовали примеру Вирджинии.
Конфискация огромных земельных наделов владельцев колоний и богатых тори также благоприятствовала возникновению демократической системы мелкого землевладения. Двумя главными землевладельцами были семья Пеннов в Пенсильвании и семья лорда Балтимора в Мэриленде. В память основателя колонии – Уильяма Пенна – Пенсильвания предоставила семье Пенн 130 тысяч фунтов стерлингов, но Гарфорд получил от штата Мэриленд только 10 тысяч фунтов. Вирджиния конфисковала ряд поместий, в частности поместье добродушного друга Вашингтона, шестого лорда Ферфакса. Северная Каролина отобрала миллион акров, принадлежавших семье Гранвилль. Нью-Йорк перенял все земли короны и, кроме того, еще 59 поместий тори, включая владения Филипса, охватывавшие примерно 300 квадратных миль. Поместье Де Ланси в Вестчестере и земли Роджера Морриса в округе Патнэм были проданы более чем пятистам новым владельцам. В конфискованном имении сэра Джона Джонсона в верхней части штата Нью-Йорк впоследствии поселилось 10 тысяч фермеров. Массачусетс захватил ряд владений, в том числе поместье, принадлежавшее в Мэне сэру Уильяму Пепперелу, который мог ехать 30 миль по прямой, не покидая пределов своих земель. На всей территории от Нью-Гэмпшира, где потерял свои владения сэр Джон Уэнтуорт, до Джорджии, где та же судьба постигла сэра Джеймса Райта, мелкие фермеры радостно занимали земли богачей, на которых прежде они могли жить лишь в качестве арендаторов.
Связанная с британским режимом церковная аристократия потеряла свои привилегии, наряду с аристократией земельной и правительственной. В Новой Англии продолжали существовать особые привилегии конгрегационной церкви, ибо она никак не была связана с британской короной. В Массачусетсе эти привилегии даже расширились; но привилегии, которыми на Юге пользовалась англиканская церковь, были упразднены.
В Северной Каролине революция привела к тому, что все приходы англиканской церкви опустели. В других штатах революция открыла блестящие возможности для политических радикалов и таких сект, как баптисты и пресвитериане. В 1776 г. в Северной Каролине была принята конституция, обеспечивавшая религиозную свободу и запрещавшая установление какой-либо официальной церкви. В 1778 г. Южная Каролина приняла аналогичную конституцию. Джорджия сделала то же самое по конституции 1777 г. В Вирджинии по церковному вопросу произошла наиболее острая борьба. Там официальная церковь была прочно укоренена, ибо к англиканской церкви принадлежало большинство аристократических семей. Даже такой радикальный политический деятель, как Патрик Генри, считал, что для набожности и добрых нравов необходима государственная поддержка церкви. Секты инакомыслящих, однако, нашли защитников в лице двух великих либералов, вышедших из среды англиканской церкви, Томаса Джефферсона и Джеймса Мэдисона.
Выиграть первый этап борьбы было легко, получив гарантию веротерпимости. Мэдисон вписал в конституцию 1776 г. простую декларацию: «Все люди равным образом вправе свободно практиковать религию». Официальная церковь, однако, продолжала существовать, и для того, чтобы ее низвергнуть, потребовалась десятилетняя борьба. Джефферсон назвал это самой острой борьбой, в которой он когда-либо участвовал. Начиная с 1776 г. ему и его друзьям удавалось из года в год временно отменять церковные налоги, а в 1779 г. окончательно упразднить их. Однако еще в 1776 г. их противники провели резолюции, по которым вопрос об общем налоге на поддержку всех церквей должен был оставаться открытым, и за этими людьми стояла сильная партия. По существу, этот план объявил бы официальными все христианские вероисповедания, сделал бы их государственной религией и содержал бы церкви за счет налогоплательщиков. Самым ярым поборником этого плана был Патрик Генри.
Кризис наступил в 1784–1786 гг. Генри, пользуясь своим неотразимым красноречием адвоката, провел через палату горожан резолюцию, в которой говорилось: «Народ этого содружества должен платить умеренный налог или вносить пожертвования на поддержку христианской религии, или одной из христианских церквей, или вероисповеданий, или общин христиан». Однако, когда была сделана попытка провести эту резолюцию в жизнь путем принятия соответствующего закона, оппозиция собралась с силами. В ожесточенных прениях между Генри и Мэдисоном последний одержал полную победу. Вопрос о законопроекте был отложен, и это дало либеральным лидерам время на проведение разъяснительной кампании. В 1786 г. законопроект был окончательно похоронен и принят знаменитый законопроект Джефферсона о религиозной свободе, в котором говорилось, что правительство не должно вмешиваться в дела церкви и совести и не имеет права принимать никаких стеснительных мер по отношению к лицам, исповедующим какие-либо религиозные убеждения. Это историческое мероприятие стало краеугольным камнем религиозной свободы не только в Вирджинии, но и во многих новых штатах Запада.
Многое можно сказать и о мерах, принятых вскоре после революции для укрепления основ образования. Военный конфликт сильно отразился на частных школах и колледжах. Йельский колледж был на время закрыт, равно как и Королевский колледж (ныне Колумбийский университет). Президент Колледжа Вильгельма и Марии все еще обучал в 1797 г. лишь небольшую группу босоногих ребят, а весь педагогический персонал Гарварда состоял в 1800 г. из ректора, трех профессоров и четырех учителей. Между 1780 и 1784 гг. ни один книготорговец не помещал своих объявлений в главных бостонских газетах.
В одном отношении, однако, революция оказала на образование благотворное влияние: она возбудила всенародное требование о всеобщем обучении и создании бесплатных общественных школ. С самого начала было ясно, что демократическая система самоуправления требует образованных избирателей. Губернатор Нью-Йорка Джордж Клинтон заметил в 1782 г.: «На обязанности правительства свободного государства, в котором самые высокие посты могут быть заняты гражданами, принадлежащими к любому сословию, лежит особая задача путем создания школ и семинарий пытаться распространить образование в той мере, в какой это необходимо для установления общественного попечения». А Джефферсон писал так: «Будучи убежден, что лучшая гарантия сохранения надлежащей степени свободы лежит в здравом смысле рядовых граждан, я превыше всего надеюсь на то, что удастся обеспечить их образование». Вначале в некоторых штатах созданию школ препятствовало отсутствие средств; позднее, однако, это требование о школах привело к тому, что условия получения начального образования стали значительно лучше, чем до войны. Важным событием в истории народного образования явился земельный указ 1785 г., согласно которому миллионы акров общественной земли стали достоянием народных школ.
Итак, мы видим, что перед молодой республикой открывались радужные перспективы. Но на этом светлом горизонте все еще оставалось одно темное пятно: тринадцати объединившимся штатам так и не удалось создать настоящего федерального правительства. В марте 1781 г. они приняли известные «Статьи конфедерации», но эта система «лиги дружбы» была расплывчатой и недостаточно крепкой. В стране не существовало общегосударственной системы судов, а Континентальный конгресс, состоявший из одной палаты, где каждый штат имел один голос, был слишком слабой организацией для того, чтобы иметь возможность развивать успешную деятельность. Континентальный конгресс не мог собирать налоги, вербовать солдат, наказывать тех, кто нарушал принятые им законы, или вынуждать отдельные штаты подчиняться условиям заключенных конгрессом с иностранными государствами договоров. Хуже всего было, однако, то, что конгресс не мог собрать достаточно средств для выполнения правительственных функций и для выплаты процентов с государственного долга.
Короче говоря, революция дала американскому народу независимое место в семье других народов; дала ему новый социальный строй, при котором наследственные права, богатство и другие привилегии стали играть меньшую, а принцип равенства людей – большую роль; она дала строй, при котором произошло временное падение культурного уровня и снижение общих норм поведения при одновременном повышении норм равноправия. Кроме того, революция дала американскому народу множество памятных событий и эпизодов, углубляющих его чувства патриотизма. Он запомнил Вашингтона, стоящего под сенью вяза в Кембридже и обнажающего свою шпагу, окровавленные склоны Банкер-Хилла, смерть Монтгомери у стен Квебека, слова Натана Хейла: «Сожалею лишь о том, что у меня только одна жизнь, которую могу отдать за свою страну», корабли с пленными на Гудзоне, предотвращение попытки Бенедикта Арнольда предать свою страну, леденящий холод Велли-Форджа, партизаны Мариона в Южной Каролине, заслужившие ему прозвище «болотной лисицы», слова Бенджамина Франклина: «Мы должны сплотиться, иначе будем порознь висеть», Роберт Моррис, этот патриот-финансист, терпеливо собиравший деньги на великое дело, Александр Гамильтон, штурмующий редут у Йорктауна, наконец, великий исход британского флота из Нью-Йоркского залива.
Наряду со всем этим, американскому народу еще предстояло доказать свою способность к самоуправлению, доказать жизнеспособность республики. Ему все еще предстояло разрешить проблему общегосударственного устройства: в то время его «лига дружбы», казалось, начала превращаться в лигу разногласий, конгресс опускался в бездну всеобщего презрения, расхождения между отдельными штатами принимали угрожающие размеры. От этого хаотического положения больше всего страдала армия, которая нередко оставалась без необходимого продовольствия, обмундирования и даже жалованья. Излюбленным тостом офицеров в то время было: «Выпьем за обруч для бочки». Без этого обруча, бочка, казалось, готова была рассыпаться на груду клёпок.