Британские колонии в Америке крепли и разрастались, и столкновение на севере, западе и юге с французами и испанцами было неизбежно. Неизбежно было и то, что в европейские англо-франко-испанские войны были вовлечены и подданные этих стран в Новом Свете, ибо Америка никогда не жила в полной изоляции от остального Западного мира. Эпическую страницу североамериканской истории составляет ряд важнейших конфликтов между латинскими и англосаксонскими народами, конфликтов тем более драматических, что столкнулись не только народы, но идеи и культуры. Это были войны между абсолютизмом и демократией, между строго дисциплинированным деспотизмом и свободными учреждениями, между сторонниками одной нетерпимой веры и относящимися терпимо друг к другу приверженцами многих вероисповеданий. На фоне огромных диких просторов, с участием индейцев, под руководством очень способных военачальников (Фронтенака, Монткальма, Вульфа, Амхэрста, Вашингтона) – эти войны были отмечены эпизодами дикой жестокости, высокого героизма, мастерской стратегии. А победа означала господство над континентом.
Испанцы первыми прочно закрепились в Северной Америке. Вскоре после открытия Нового Света Колумбом они заняли главные острова Вест-Индии. В 1519 г. Эрнан Кортес, человек необычайного упорства, вторгся с небольшим войском в самый центр Мексики, разгромил войска императора ацтеков Монтесумы и захватил страну. Двадцать лет спустя другой испанский дворянин, обладавший железной волей, Эрнандо де Сото, высадился во Флориде (где испанцы еще раньше пускались в ряд неудачных авантюр), разгромил индейцев, оставил за собой гарнизон и с отрядом в шестьсот человек в течение четырех лет блуждал по огромной территории теперешних южных штатов, доходя на западе до Оклахомы и Техаса. Другие испанские завоеватели, в особенности Коронадо, используя Мексику как базу, проводили экспедиции в северном направлении в поисках таких сказочных чудес, как, например, «семь городов», будто бы расположенных на большой высоте, ворота которых должны были быть выложены драгоценными камнями, а на улицах – трудились мастера золотых дел. В 1565 г. испанцы основали свое первое поселение во Флориде, названное в честь св. Августина (нынешний Сент-Огастин). Еще в XVI в. испанские войска и духовенство, после кровавых сражений, установили свою власть на территории нынешнего Нью-Мексико, и в течение долгого времени сонная провинция управлялась из города Санта-Фе длинной чередой военных губернаторов. Тем временем смелый миссионер-иезуит итальянского происхождения Эусебио Франциско Кино исследовал нижнюю Калифорнию и территорию нынешнего штата Аризона. Он крестил изумленных индейцев и строил часовни. Но сама Калифорния была оккупирована отрядом испанских войск только в 1769 г. С испанцами прибыли и францисканские миссионеры, которых возглавлял Хуниперо Серра. При их участии были основаны города Сан-Диего и Монтерей.
Французы закрепились в Канаде лишь незадолго до того, как английские колонисты поселились в Вирджинии. Правда, бретонский путешественник Жак Картье еще в 1535 г. донес французский флаг вверх по р. Святого Лаврентия до того места, где теперь находится Монреаль, а лет двенадцать спустя он безуспешно пытался колонизировать часть новой территории, но враждебное отношение индейцев и лютые зимние морозы вынудили разочарованных колонистов вернуться домой. Основатель Новой Франции – Сэмюэль Шамплен появился только в 1603 г. Ему тогда было тридцать шесть лет. Этот опытный военный и мореплаватель так хорошо описал свои приключения в районе Карибского моря, что король назначил его королевским географом. В 1608 г. он заложил основание Квебека, первого постоянного поселения в Новой Франции, а год спустя в исследовательских целях присоединился к группе гуронов и алгонкинов, воевавших с ирокезами. Он переправился через озеро, впоследствии названное его именем, и близ Тикондероги стрелял из мушкета во враждебных дикарей. Иные полагали, что именно этот инцидент явился причиной продолжительного враждебного отношения ирокезов к французам; однако вражда эта была скорее результатом географических условий и торговли пушниной, в которой Союз пяти наций являлся естественным посредником между англичанами и племенами, жившими дальше на запад. Компания Новой Франции, созданная в 1628 г. под эгидой Ришелье, несколько оживила колонизацию, а в 1661 г., после того, как Людовик XIV стал полным хозяином Франции, а мудрый Кольбер – главным министром, королевские власти начали оказывать канадским поселениям широкую поддержку.
Колониальные затеи испанцев, французов и англичан имели то общее, что они носили довольно случайный характер, но в остальном они сильно отличались друг от друга. Испанские завоевания были связаны с покорением довольно многочисленного оседлого и трудолюбивого туземного населения малым числом предприимчивых военных, торговцев и авантюристов, стремившихся к быстрой наживе. Это означало, что Испания перенесла в Америку многие особенности феодальной системы. Несколько тысяч упорных и жестоких конкистадоров подчинили себе вскоре миллионы индейцев. Гуманные церковные деятели, подобно Лас-Казасу, пытались смягчить суровый испанский режим, но попытки эти оказались довольно безуспешными. Испанцы открыли богатые рудники, в которых они заставляли работать десятки тысяч индейцев, немилосердно их эксплуатируя. Они создали огромные ранчо, где занимались животноводством, а также производили такие тропические продукты, как сахар, ваниль, какао и индиго. Испанцы были хозяевами; индейцы, негры (которых вскоре начали ввозить в особенно большом количестве в Карибские страны и в Португальскую Бразилию) и потомство смешанной крови трех рас были крепостными и рабами. Эта система производила большие богатства, но они шли в жадные руки небольшого числа людей, тогда как массы продолжали оставаться нищими. Среднего класса там, в сущности, не возникло. Испанцы охотно становились владельцами ранчо, священниками, военными, но не любили заниматься торговлей или промышленностью. Иностранцев, в особенности протестантов, в испанские владения не пускали, и терпимости там не существовало. Не было там и представительных органов, – если не считать редких городских советов, – и вся власть, исходившая сверху вниз, была иерархической.
В то же время испанцы и португальцы распространили христианство среди миллионов дикарей, обучили туземцев новым ремеслам, более передовым методам земледелия, развели на своих землях миллионы рогатого скота; приобщили их к некоторым основам европейского образования;
создали университеты, где изучались произведения классиков и Отцов Церкви. Пусть неравномерно и лишь поверхностно – они все же распространили цивилизацию на огромных пространствах к югу от Рио-Гранде.
Французы приезжали в Америку в малом числе, и цивилизация их была обусловлена, главным образом, географическими и экономическими условиями, самодержавием французской власти и католической церковью. Их не соблазняло серебро, золото или владение ранчо, а рыба и пушнина. Они проникали на холодную и негостеприимную территорию, где жили кочевники-индейцы, из коих многие враждебно к ним относились. Чем дальше они уходили вглубь континента, тем больше пушнины они могли приобрести. Поэтому, создав ряд слабых сельскохозяйственных поселений, они стали все дальше проникать вглубь страны и устанавливать там свои посты. При этом они продвигались по главным водным путям – по рр. Святого Лаврентия, по Великим озерам, по р. Висконсин, Иллинойс, Уобаш, Миссисипи и даже Манитоба. Английские колонисты создали самоуправляющиеся общины и проявили безграничную личную инициативу, – французские поселенцы имели в лице Парижа деспотичную отечественную власть. Среди них были смелые руководители, но они никогда не научились полной самостоятельности. Англия поощряла эмиграцию людей самых различных религиозных убеждений, Франция – позволяла селиться в Канаде только католикам. Когда началось последнее сражение, английских колонистов насчитывалось в двадцать раз больше, чем французских; они уже твердо обосновались, тогда как трудившиеся на феодальную аристократию французские крестьяне-«обитатели» не имели прочных корней. Английские колонисты были находчивы и энергичны; французские – полагались на централизованную власть.
В истории Новой Франции – пять периодов. Первый, тридцатипятилетний период, совпадает с деятельностью отважного Шамплена. В 1603 г. Шамплен поднялся вверх по р. Святого Лаврентия, а в 1604 г. он помог основать Порт-Рояль (Аннаполис) в нынешней Новой Шотландии. До самой смерти, наступившей в 1635 г., он решительно действовал, пытаясь развить Канаду как французскую колонию и стремясь подтолкнуть исследование территории. Он лично достиг озер: Джордж, Онтарио и Гурон. Наконец, он стремился развить торговлю пушниной. Отличительной чертой второго периода является миссионерская деятельность группы преданных людей, представлявших францисканцев, реколлектов, урсулинов и, главным образом, иезуитов. Некоторые из них, например Исаак Жог и Жан де Бребёф, оба замученные ирокезами, проявили беспримерный героизм. В свои «Взаимоотношения» они вписали одну из самых вдохновенных страниц католической истории. Но их самое плодотворное поприще было уничтожено в 1649–1650 гг., когда ирокезы почти полностью истребили гуронов, среди которых у иезуитов был наибольший успех, а в 1654 г. племя эри также было уничтожено. С коммерческой точки зрения в этот второй период колония себя не оправдала. Показательно, что за 1660 г. во всей Канаде поселилось не более нескольких тысяч человек, да и те укрепились не очень прочно.
Третий период плодотворнее предыдущих. Новая Франция стала королевской провинцией, где, как и в провинциях Франции, были губернатор, интендант и другие должностные лица. Людовик XIV проявлял личный интерес к колонии, предоставляя переселенцам крупные субсидии, давая инструкции и советы. В Канаду прибыли новые партии колонистов. В 1659 г. в Квебек приехал первый епископ, Франсуа Ксавье де Монморанси-Лаваль, который решил, что Канада должна управляться церковью при режиме столь же строгом и суровом, как и пуританская теократия в Новой Англии. Следы его господства еще по сей день ощущаются в Квебеке, ибо при всех конфликтах с губернаторами он добивался своего и выходил победителем.
Тем не менее тщеславным клерикалам пришлось в конце концов натолкнуться на железную волю нового губернатора, графа де Фронтенака, прибывшего в Канаду в 1672 г. С этой поры начинается четвертый период. Будучи чрезвычайно одаренным и решительным человеком, он утвердил господство мирской власти над церковью, временно сломил мощь ирокезов и отбил нападение тридцати четырех судов, которые сэр Уильям Фиппс вел на Квебек во время так называемой войны короля Вильгельма (1690 г.). Этот период ознаменован также экспедициями французских исследователей на Дальнем Западе: Радиссон и Грозелье проникли за оз. Верхнее; Жолье и Маркет составили карту значительной части верхнего течения Миссисипи, а Ла Салль проплыл вниз по Миссисипи до самого устья. К концу столетия уже перед самой смертью Фронтенак начал готовить Новую Францию к отчаянной борьбе с англичанами, которой – как понимали все дальновидные люди – невозможно было избежать. Эта борьба, которая проходит через войны за испанское и австрийское наследство («война королевы Анны» и «война короля Георга») и через Семилетнюю войну, составляет пятый, заключительный период истории Новой Франции.
В этой продолжительной борьбе у французов были известные преимущества. В их руках находились посты стратегического значения. Постепенно линией фортов и торговых постов (где скупалась пушнина) они наметили огромную империю в форме полумесяца, которая через Детройт и Сент-Луис простиралась от Квебека на северо-востоке до Нового Орлеана на юге. Французы рассчитывали на то, что им удастся удержать и развить этот огромный Хинтерланд и тем самым удержать англичан на узкой полосе к востоку от Аппалачей. В военном отношении Франция была сильнее Англии и могла посылать в Америку крупные контингенты войск. Сильно централизованное управление Новой Францией было лучше приспособлено к ведению войны, чем слабая и плохо координированная ассоциация правительств британских колоний.
Было, однако, три обстоятельства, благодаря которым конечную победу неизбежно должны были одержать не французы, а англичане. Во-первых, в 1754 г. британские колонии насчитывали полуторамиллионное население, продолжавшее непрестанно расти и состоявшее из людей упорных и изобретательных. Новая же Франция насчитывала неполных сто тысяч хотя и отважных, но разбросанных и лишенных инициативы людей. Во-вторых, англичане занимали более выгодное стратегическое положение. Ведя операции по внутренним линиям, они могли нападать на западе – в районе нынешнего Питтсбурга, на северо-западе – по направлению Ниагары, а на севере – на Квебек и Монреаль. Их флот был лучше французского, мог быстрее доставлять подкрепления и снабжение войскам и имел возможность устроить осаду Квебека с воды. Наконец, среди англичан выдвигались более одаренные люди, чем у французов: в лице Чатема Англия нашла настоящего политического лидера, а в лице Вульфа, Амхерста и лорда Хау (которому Массачусетс поставил памятник в Вестминстерском аббатстве) – генералов, равных которым у французов не было. То же самое можно сказать и относительно колониальных военачальников. Многие из них, в частности Вашингтон, ведший армию Брэддока, Финеас Лайман, отразивший французов у оз. Джордж, и подполковник Брадстрит, захвативший форт Фронтенак, получили высокие отличия. Чатам, который был человек поистине гениальный, в течение двух лет организовывал англо-американские силы прежде, чем Франция нашла способного государственного деятеля в лице герцога де Шуазель.
Семьдесят лет закончившейся в 1763 г. борьбы полны волнующих событий. Из французов особое внимание привлекают: основатель Детройта Кадильяк; Ибервиль, ведший операции против англичан от Гудзонова залива до Вест-Индии; Бьенвиль, основатель Нового Орлеана, который претендовал на долину р. Огайо. На британской стороне: бдительный и агрессивный губернатор Массачусетса Уильям Шерли, стремительный вояка сэр Уильям Пепперель и хитрый губернатор Мэриленда Горацио Шарп. В ходе этой борьбы имели место упорные осады, как осада Луисбурга, дважды захваченного британскими войсками; кровавые ожесточенные сражения, как, например, битва при Тикондероге, в которой сначала одержали верх французы, а потом англичане; страшные нападения индейцев на пограничные селения, как, например, нападение на Дирфилд в Массачусетсе; изнуряющие походы по диким местам. Разгром Брэддока французами и индейцами в 1755 г., когда его армия подходила к Питтсбургу, превратился в унизительную катастрофу. Но поражение было вскоре возмещено захватом этого стратегического пункта Форбсом.
В 1759 г. Вульф, пытаясь помериться силами с Монкальмом в Квебеке, решился на отчаянный шаг: он ночью поднялся по крутым утесам и навязал противнику сражение на лежащей над городом равнине Авраама. В ходе сражения Вульф и Монкальм были убиты. Английскому военачальнику не было еще тридцати трех лет. Накануне вечером он сказал, что предпочел бы быть автором «Элегии» Грея, чем добиваться славы победой над французами. Подлинная слава состоит, однако, в том, что он навеки связал свое имя с превосходством англоязычного населения в Северной Америке, ибо захват Квебека явился решающим для исхода войны.
Мирным договором 1763 г. Англия отняла у Франции всю Канаду, а у вступившей в войну против Британской империи Испании – Флориду. Вся Северная Америка от Атлантического океана до Миссисипи, за исключением Нового Орлеана, стала британской. В то же время Луизиана отошла от Франции к Испании. Следует отметить, что окончательная победа англичан в Канаде совпала с аналогичными успехами Клайва в Индии. Это была одна из решающих в истории мировых войн, в результате которой французы были изгнаны из Индии и Северной Америки.
Победоносная Семилетняя война вывела американские колонии на совершенно новые позиции по отношению к Великобритании. Эта война положила конец серьезной угрозе со стороны хорошо вооруженных французских владений на севере и на западе, охватывавших колонии наподобие зазубренной косы. Она покончила с более слабым, но все-таки ощутимым испанским давлением на юге. Ее кампании дали многим колониальным офицерам и солдатам ценный военный опыт и вселили в них большую уверенность в себе. Война содействовала чувству общности колоний: был внесен ряд предложений об объединении, в частности предложение, выработанное в 1754 г. Олбанским конгрессом, на котором присутствовали представители семи колоний. Этот план, в разработке которого главную роль играл Франклин, предусматривал назначенного королем генерального президента и избранный колониальными собраниями федеральный совет. Совет должен был обеспечивать общую оборону, контролировать взаимоотношения с индейцами и собирать налоги на общие цели. Генеральный президент обладал бы правом вето. Хоть этот план и не встретил должной поддержки, он способствовал распространению идеи единства. Чувству общности содействовало и то, что жителям различных провинций пришлось воевать в одних рядах.
Уменьшив прежнюю зависимость колоний от Великобритании, война подорвала и уважение к ней. Недисциплинированные, плохо обмундированные и плохо снабженные колониальные войска нередко видели, что они могут сражаться не хуже регулярных британских частей, а в дикой местности – даже лучше их. И хотя англичане считали колонистов некомпетентными, колонисты замечали совершенные многими английскими офицерами ошибки. Они видели, что храброму, но недалекому Брэддоку было бы разумнее послушаться совета молодого Джорджа Вашингтона. Жители Новой Англии избирали своих офицеров и весьма отрицательно относились к аристократической системе назначения военачальников, которой придерживались англичане.
Наконец, успешное завершение войны и колоссальная экспансия империи привели к практическим разногласиям между колонистами и британской властью. Сознательной политики «тирании» Англия не проводила. Но ей необходимо было консолидировать и упорядочить управление империей и сосредоточить внимание на обороне ее от завистливых соседей. Это было связано с налогообложением и пересмотром экономической организации, основанной на «навигационных актах», или «законах о торговле».
До того времени британский административный контроль над колониями был весьма слабым. Под властью короны основным правительственным органом по делам империи было «Правление комиссаров по делам торговли и плантаций», которое почти окончательно оформилось к 1696 г. Главные члены кабинета входили в это правление в силу их министерской должности, но вся работа фактически велась небольшой группой довольно трудолюбивых специалистов. Правление охраняло коммерческие интересы метрополии и колоний, следило за колониальными финансами и судопроизводством, давало некоторые указания колониальным начинаниям и делало рекомендации лондонскому правительству в области колониальной политики. Оно располагало известными полномочиями по расследованию дел, составляло проекты инструкций королевским губернаторам, назначало колониальных должностных лиц при образовании вакансий и было вправе требовать от них отчета. Разумеется, парламент тоже обладал значительной законодательной властью над колониями. Больше того, он был единственным органом, ведавшим общими внутренними и внешними торговыми и иными сношениями Британской империи. Большая власть была и у короны. Король не только назначал губернаторов восьми королевских провинций (ибо к 1760 г. только Род-Айленд и Коннектикут имели хартии самоуправляющихся колоний и только Пенсильвания, Делавэр и Мэриленд принадлежали частным владельцам), но он мог отменить любой закон, принятый колониальным законодательным собранием. Подобное вето, как правило, налагалось Тайным советом на основании тщательно обдуманной рекомендации Правления комиссаров. Тайный совет мог выполнять также функцию апелляционной инстанции в колониальных делах.
До конца Семилетней войны главными парламентскими законами были различные «навигационные акты», воплощавшие экономические принципы, на которых должно было покоиться благосостояние Британской империи. Согласно меркантильной теории того времени, считалось, что богатство страны – прямо пропорционально имуществу, золоту и серебру, которыми она располагает, и что частные и корпоративные предприятия должны находиться под контролем государства, заботящегося об увеличении мощи страны. Империя рассматривалась не как федерация, а как единое целое, как монолитное государство. Предполагалось, что внутри этого единого целого колонии могут содействовать общему обогащению и росту общей мощи путем использования морского торгового флота империи и производства таких товаров, которые иначе Англии пришлось бы покупать в иностранных государствах, – сахара, табака, риса, смолы, дегтя и других видов сырья. В обмен метрополия могла снабжать колонии промышленными изделиями. Таким образом, колонии и метрополия рассматривались как две взаимодополняющие части единой империи.
Еще в 1651 г. парламент, обеспокоенный ростом голландского судоходства, принял Навигационный акт (Закон о мореплавании), по которому ввоз в Англию товаров из колоний разрешался только на английских судах с английской на них командой. Ряд принятых впоследствии дополнительных законов расширил эту систему. Они предоставили Англии и колониям монополию на торговлю в пределах империи, охраняя и Англию и колонии от голландского и иного иностранного судоходства; они предусматривали перегрузку некоторых предназначенных для Европейского континента колониальных товаров в английских портах; они регулировали импорт европейских товаров в колонии таким образом, чтобы поощрять английскую промышленность. Лондон ограничивал инициативу колоний в ряде областей, но поощрял ее во многих других.
Вначале эти законы строго не соблюдались; но в 1763 г., когда Великобритания предприняла пересмотр и реорганизацию всей колониальной системы, рассмотрению были подвергнуты и меркантильные законы.
Охватившая всю Британскую империю «реорганизация» была связана с пересмотром взаимоотношений между колониями и метрополией и послужила сильным толчком к революции. Именно проблема организации империи, которая тогда была впервые конкретно поставлена, придает единство и смысл многому из сложной и запутанной истории следующего поколения. Как организовать и управлять империей, чтобы сохранить преимущества и централизованной власти, и местной автономии? – в этом заключался сложнейший вопрос, с каким приходилось иметь дело государственным деятелям любой эпохи. Можно ли выработать такую систему, которая предоставит правительству в Вестминстере ведение всех дел общеимперского характера – войны и мира, внешних сношений, западных земель, взаимоотношений с индейцами, торговли и т. п., – в то время как все чисто местные вопросы останутся в ведении местных правительств Массачусетса, Вирджинии, Южной Каролины и других колоний? Можно ли провести грань между общими и местными вопросами таким образом, чтобы, с одной стороны, центральное правительство сохранило в своих руках достаточную власть, а с другой – не ущемляло свободу людей по-своему решать свои местные дела?
Это была, конечно, – проблема федерализма. В середине XVIII в. Британская империя, если не в теории и не по закону, то на деле, являлась империей федеральной. Власть в ней была разделена между центральным и местными правительствами. На протяжении полутора веков парламент ведал всеми общими вопросами, а местные собрания с самого начала на практике ведали всеми местными делами. Если бы империя «застыла» на 1750 г., это положение было бы для нас совершенно очевидно.
По закону, однако, империя была не федеральной, а централизованной. В теории вся полнота власти принадлежала парламенту. И в 1763 г., когда британские государственные деятели приступили к реорганизации империи, они вновь обратились к юридическому и теоретическому обоснованию примата парламента. Они настояли на том, что колонии, по определению «Декларативного акта» 1766 г., «были, есть и по праву должны быть в состоянии подчинения имперской Короне и Парламенту Великобритании и находиться в зависимости от них». Они настояли на том, что парламент располагает «полнотой власти и полномочиями издавать нерушимые законы и статуты и обязывать к их соблюдению колонии и народ Америки… во всех решительно случаях».
Перед британскими государственными деятелями открывалась возможность создать подлинно федеральную систему, но они эту возможность упустили. Проблема федерализма не была разрешена в 1776 г., и отделение колоний от метрополии ее не ликвидировало. Она была просто перенесена в Соединенные Штаты. С 1775 по 1787 г. американцы стояли перед той же проблемой единого государства и центральной власти, ведающей общими вопросами, с сохранением автономии правительств отдельных штатов в местных делах. Первая американская попытка решить этот вопрос – «Статьи конфедерации» – не увенчалась успехом. Наученные горьким опытом, они сделали повторную попытку, на этот раз удачную, и в 1787 г. приняли федеральную Конституцию, создавшую прочную федеральную систему.
Одной из великих тем революционного периода, которую не следует упускать в пылу сражений и побед на пути к демократии из виду, является решение вопроса об организации империи и появлении федеральной системы. Эта система в ее окончательном виде была основана на столетнем опыте Британской империи, на спорах и дискуссиях в Великобритании и Америке после 1763 г., на военных испытаниях и на горестном опыте конфедерации. Конечное претворение в жизнь воплощенного в Конституции 1787 г. принципа федерализма явилось одним из величайших достижений этого века.
Трудно сказать, когда именно началась революция, но бесспорно одно: она не началась в 1775 г. Джон Адамс, пытаясь установить различие между самой революцией и Революционной войной, заявлял, что первая кончилась тогда, когда началась вторая. «Революция и объединение колоний были в умах людей, – писал он, – и то и другое совершилось до начала военных действий. Революция и объединение назревали постепенно в период между 1760 и 1776 гг.». Адамс был наблюдательным и энергичным молодым адвокатом, и к его мнению стоит прислушиваться. Но его слова о том, что революция была только «в умах людей», указывают нам и на другое обстоятельство. В июле 1776 г. только меньшинство американских колонистов были убеждены в разумности откола от Британской империи. Надо полагать, что примерно половина американцев в тот момент желала предотвращения политического разрыва. По свидетельству самого Джона Адамса, на протяжении всей войны не менее трети колонистов было против восстания, а другая треть населения оставалась в стороне. Поэтому точнее было бы сказать, что до 1776 г. революция была в умах части народа, а борьба 1776–1781 гг. была борьбой за то, чтобы навязать ее всему народу и вынудить британское правительство к ее признанию.
Говоря об экономических причинах революции, мы должны проводить отчетливую грань между различными частями страны и различными экономическими интересами. Северный торговец был недоволен одним, южный плантатор – другим, земельный спекулянт на Западе – третьим.
Меркантильные или «навигационные» акты наносили гораздо больший ущерб северным колониям, чем южным. Северные колонии не располагали ценными товарами, которые они могли вывозить прямо в Англию в обмен на промышленные изделия. Им приходилось обычно платить за английский импорт в твердой валюте, для получения которой они должны были торговать с Вест-Индией. Они вывозили в Вест-Индию пшеницу, мясо и лес, а импортировали оттуда хлопок, индиго и сахар. Они ввозили также патоку, которую перерабатывали в ром, а на него покупали рабов в Африке. Этих рабов они продавали в Вест-Индии и в южных колониях. В 1733 г. парламент принял «Паточный акт», который путем высокой пошлины сводил торговлю Новой Англии с Вест-Индией только к островам, принадлежавшим Великобритании. Новая Англия понесла бы большие убытки в том случае, если бы этот закон строго проводился в жизнь. Но «Паточный акт» нарушался постоянно. К примеру, Род-Айленд импортировал приблизительно 14 тысяч бочек[7]патоки в год, из коих 11,5 тысячи были куплены во Французской и Испанской Вест-Индии. Контрабанда не считалась преступлением. Английские власти смотрели на нее сквозь пальцы, а некоторые английские должностные лица даже откровенно указывали, что в конечном счете выручка от этой незаконной торговли шла в карманы английских торговцев и английских промышленных предпринимателей. Семья Ливингстон в Нью-Йорке и Джон Хэнкок в Массачусетсе составили себе на контрабанде состояние.
«Сахарный акт» 1764 г. фактически был новым вариантом старого «Паточного акта» 1733 г., но составлен таким образом, что его нельзя было не соблюдать. Прежняя непомерно высокая пошлина – 6 пенсов за галлон, – которую невозможно было заставить людей платить, была снижена до 3 пенсов, и закон предусматривал захват всех судов, уклонявшихся от выполнения этого требования. 2 пенса, по всей вероятности, еще можно было оправдать, но группа, защищавшая в парламенте интересы Британской Вест-Индии, довела пошлину до 3 пенсов, и это явилось серьезным ударом по экономическим интересам Новой Англии. Род-Айленд протестовал, заявляя, что торговля с Вест-Индией – основа его торговли с Англией и что из 14 тысяч бочек патоки, ввозимых Род-Айлендом, британские острова Вест-Индии могут в лучшем случае дать не более 2,5 тысячи. Одна из статей закона предусматривала, что возникшие в связи с «Сахарным актом» дела подлежат юрисдикции любого вице-адмиральского суда в Америке. Это означало, что корабль и экипаж подсудимого торговца могли быть отправлены для суда в далекий Галифакс, а в том случае, если присяжные признали бы владельца невиновным, он не мог требовать возмещения убытков. Колониальный лидер Джаред Ингерсолл сравнил эту процедуру с поджогом амбара для того, чтобы поджарить яйцо, – определенно неприятный способ для владельца амбара!
Другая причина недовольства заключалась в том, что в 1764 г. налог на экспорт западноевропейских товаров, вывозимых в колонии из Англии, был повышен с 2,5 до 5 процентов. Таможенным чиновникам было приказано строже относиться к правонарушителям, а также были приняты другие меры к соблюдению закона: в американские воды были, например, посланы военные суда для захвата контрабандистов, а офицерам короны выдавались специальные «предписания о содействии», позволявшие им производить обыск.
Юг находился в совершенно ином положении. Он почти не торговал с Вест-Индией, вывозил свои собственные продукты: табак, индиго, смолу, деготь, лес, шкуры – непосредственно в Англию и получал в обмен промышленные изделия. Однако эта торговля с Англией была основана на системе, выгодной метрополии и невыгодной колонистам. Она находилась в руках британских торговых домов и их представителей и агентов, посылаемых в провинции. Эти представители часто закупали табак и другие продукты по непомерно заниженным ценам и продавали одежду, мебель, вино, экипажи и другие товары по непомерно завышенным. Беспечные плантаторы заказывали в Лондоне все, что хотели, подписывая долговые обязательства, и нередко эти долги грозили им полным разорением. Часто долги переходили от отца к сыну. После революции Джефферсон писал: «Эти плантаторы являлись своего рода собственностью некоторых торговых домов Лондона».
И действительно, Джефферсон подсчитал, что к моменту начала революции общая задолженность вирджинских плантаторов британским торговцам превышала 2 миллиона фунтов стерлингов – сумму в двадцать или даже в тридцать раз большую, чем все деньги, находившиеся в обороте Вирджинии. Совершенно естественно, что плантаторы недолюбливали своих английских кредиторов, так же как в более поздний период западные фермеры не любили восточных держателей ипотек. Они хорошо сознавали, что самым легким способом разделаться с этим тяжким бременем было – восстать против английского гнета и искать спасения в праве на отсрочку или в прощении долгов в результате войны. Британским кредиторам тоже было на что пожаловаться. Они давали кредиты для того, чтобы оказать услугу плантаторам, долг которых достиг двух миллионов фунтов, суммы достаточно большой, которую кредиторам не хотелось потерять!
После 1750 г. некоторые южные законодательные собрания в течение двадцати пяти лет принимали выгодные для должников законы о банкротстве и об отсрочке разбирательства их дел, но, когда эти законы доходили до Англии, Тайный совет почти неизменно налагал на них вето. В результате многие стали выставлять англичан в роли притеснителей бедных. Парламент к тому же пытался не допустить того, чтобы колонии прибегали к собственным бумажным деньгам, которые после 1730 г. выпускались в большинстве провинций и были узаконены некоторыми из них.
Это наталкивалось, конечно, на все растущую оппозицию Лондона. Наконец, в 1764 г. парламент категорически запретил колониям объявлять бумажные деньги законным средством платежа за долги. Тем самым парламент создал новую и значительную причину недовольства должников по всей Британской Америке.
Еще один крупный экономический интерес был связан со спекуляцией землей и с заселением Запада. На Западе разбогатеть можно было двояким путем: скупкой пушнины у индейцев и организацией земельных компаний с целью приобретения, раздела и продажи больших участков. Торговцы пушниной и земельные спекулянты хотели иметь полную свободу действия, точно так же, как в наши дни ее хотят искатели нефти или лесопромышленники. Наряду с этими двумя группами после 1760 г. мы находим еще одну недовольную группу – это колониальные ветераны Семилетней войны, получившие на Западе землю в качестве вознаграждения. Так, в частности, вознаградила своих солдат Вирджиния, а губернатор Динвидди обещал 200 тысяч акров земли (приблизительно 80 тысяч га) войскам, которые сумеют выбить французов из их огромных владений в долине р. Огайо.
О земле мечтало множество простых людей в Пенсильвании, в Вирджинии, в Каролинах. К концу войны стало ясно, что вскоре произойдет массовое переселение на Запад. Создавалась одна земельная компания за другой; в этом принимали участие величайшие люди на континенте – Бенджамин Франклин, Джордж Вашингтон, сэр Уильям Джонсон; поднялась неразбериха в претензиях, в покупках и в межевании.
Однако в то самое время, когда на западных землях появились новые хозяева, британское правительство решило проводить новую политику строгого контроля над Западом. Ради сохранения мира с индейцами, для предотвращения слишком широкого расселения колонистов на Западе (что затруднило бы английский контроль), а также для того, чтобы положить конец всему хаосу претензий на землю, в 1763 г. британское правительство объявило, что заселение должно остановиться на Аппалачах. Земли, расположенные за установленной этим указом линией, объявлялись «королевскими», а земли индейцев могли продаваться только британской короне. Британское правительство полагало, что задержка с дальнейшим переселением на Запад повредить не может, что встревоженным индейцам следует дать время успокоиться и что тогда эти земли можно будет постепенно открывать для колонизации. Департамент по делам торговли и плантаций поддерживал план создания новой колонии на Западе – Вандалии. Но королевский указ 1763 г. наносил сильнейший удар по интересам торговцев пушниной, земельных компаний, людей, получивших земельные награды, и вообще всех тех, кто стремился обзавестись землей на Западе. Он захлопывал ту дверь, которую американцы только что распахнули победой над Францией.
В области церковной жизни недовольство в колониях сосредотачивалось на взаимоотношениях с англиканской церковью, которая пользовалась государственной поддержкой во всех колониях к югу от Делавэра и в части Нью-Йорка. Правда, в трех колониях государственной была конгрегационная церковь, но, несмотря на то, что она была более строгой, антагонизм был направлен именно на англиканскую церковь.
В основе этого антагонизма были две причины: во-первых, многие колонисты решительно возражали против уплаты налогов на церковь и, во-вторых, они опасались политических тенденций епископального духовенства. Каждый англиканский священник на Юге имел свой приход, свой земельный участок, установленное жалованье из средств, полученных путем налогообложения, и плату от частных лиц. Во всех колониях члены епископальной церкви были в меньшинстве, хотя в Вирджинии почти все известные семьи низменной части колонии принадлежали к епископальной церкви – Вашингтоны, Ли, Рэндольфы, Картеры, Мейсоны, Кэри. К западу же от Ричмонда было гораздо больше членов других церквей – квакеров, баптистов, лютеран, пресвитериан. В Северной Каролине епископалов было совсем мало, но власти пытались заставить население содержать девять епископальных священников. В Южной Каролине церковь была сильнее, но и там большинство принадлежало к иным церквям, насчитывавшим примерно восемьдесят приходов. Тот факт, что людям приходилось платить за содержание епископального священника, наряду с членскими взносами в приход их собственного вероисповедания, ни у кого, разумеется, восторга вызвать не мог.
Еще одним поводом к разногласиям служила политика империи в вопросах обороны. Дальнейшие войны с индейцами были неизбежны; французы жаждали реванша; на испанцев, находившихся по ту сторону Миссисипи, тоже нельзя было полагаться. Британское правительство считало, что колонии могут сами обеспечить свою безопасность. Оно жаловалось на то, что в недавней войне колонии слишком медленно собирали войска и отпускали на них слишком мало средств и что колонии не действовали сообща. Единственным центральным органом было имперское правительство в Лондоне. В то время у власти находился Джордж Грен-вилл, и вскоре было решено держать в Северной Америке 10 тысяч солдат. Треть стоимости их содержания должны были покрывать колонии. Это означало, что колониям нужно было предоставлять 360 тысяч фунтов стерлингов в год. Дав колониям год на подготовку и заверив их в том, что если будет представлен лучший план, то он будет принят, Грен-вилл внес в парламент законопроект о введении в колониях гербового сбора на газеты, судебные и иные документы. Парламент принял этот закон в 1765 г. «при меньшей оппозиции, чем вызывают законопроекты о постройке новых дорог» и потребовал также, чтобы колонии обеспечили войска горючим, светом, постелями, кухонной утварью и оказали бы содействие в расквартировании. Англии все это казалось мелочью, но колонисты рассматривали Закон о гербовом сборе как яркий пример налогообложения без представительства в парламенте.
Наконец, Америка явилась благодатной почвой для идей республиканского или полуреспубликанского характера. На протяжении полутора веков население жило в демократической обстановке, или уравнения в правах. Экономических различий было мало; равные экономические возможности открывались перед всеми. Та немногочисленная аристократия, которая там существовала, лишь стимулировала укрепление демократических принципов. Против того немногочисленного класса, или, вернее, группы, жившей вдоль побережья, в руках которой находилась большая часть богатства, а в некоторых провинциях, например в Вирджинии и в Южной Каролине, – и политическая власть, крепнувшая внутри страны демократия вела длительную борьбу. Мелкие фермеры Хинтерланда, ирландские шотландцы и немецкие иммигранты, рабочие и ремесленники в городах неустанно противопоставляли себя купцам и плантаторам. Дореволюционное поколение проявило решимость, неприятно поразившую «высший слой». Тот же революционный дух был проявлен ими и против метрополии.
Перечень руководителей восстания против Англии делится на две главных группы. В первую группу входят образованные люди, писатели и мыслители: Сэмюэль Адамс, Джон Адамс, Джон Джей, Джеймс Отис, Александр Гамильтон, Джон Морин Скотт, Джордж Клинтон, Уильям Ливингстон, Бенджамин Франклин, Джон Дикинсон, Чарльз Кэрролл из Кэрролтона, Томас Джефферсон, Ричард Генри Ли, Джордж Мейсон, Уилли Джонс и Джон Ратледж. Их сподвижниками была группа радикалов из среды мастеровых, обитателей лесной глуши, людей либо вообще необразованных, либо имевших небольшое образование. Это были: Александр Макдугал, Исаак Сирс и Джон Лам в Нью-Йорке; Даниэль Робердо и Джордж Брайан в Пенсильвании; Патрик Генри в Вирджинии; Томас Персон и Тимоси Бладуорс в Северной Каролине; Кристофер Гадсден и Томас Самтер в Южной Каролине. В эту вторую группу входили люди порывистые, вспыльчивые и склонные к радикальным политическим взглядам. Они хотели чистой демократии, или нечто близкое к ней. Их вдохновителями были такие великие вожди, как Джефферсон и Сэмюэль Адамс, но после того, как революция началась, эти люди внесли в нее значительную долю ее грубой энергии. Первая группа, несомненно, играла гораздо более важную роль в деле поднятия восстания. Образованные люди боролись словом и пером; они рассылали в большом количестве памфлеты, заполняли газеты очерками и распространяли свои политические взгляды на публичных митингах.
Эти колониальные писатели и памфлетисты ссылались на две влиятельные группы британских мыслителей: на тех, кто обосновал учение пуританских общин, и на тех, кто дал обоснование революции вигов 1688 г. Иными словами, они пользовались аргументами Сиднея, Гаррингтона, Мильтона и, в особенности, Джона Локка. Вторая часть его «Двух трактатов о государстве» содержит зерна американской Декларации независимости. Локк доказывал, что верховная функция государства – это охрана жизни, свободы и имущества, на которые имеет право каждый. Политическая власть, писал он, сохраняется исключительно в целях народной пользы. Когда нарушаются естественные права человека, народ вправе, и даже обязан, упразднить или переменить правительство. Это учение включено в преамбулу к Декларации независимости. «Истинным средством против незаконной силы является сила», – утверждал Локк. Он заложил и другой краеугольный камень революции, высказав в «Письме о терпимости» свою точку зрения, что церковь и государство, по существу, занимают различные сферы и должны быть отделены друг от друга. Он показал, что церковь всего больше соответствует своему назначению, когда она является организацией добровольной и существует на добровольные пожертвования своих членов, а не на средства, добытые правительством путем налогообложения.
Образованные американцы, интересовавшиеся политикой, глубоко восхищались Локком и другими проповедовавшими аналогичные идеи мыслителями. Больше того, американцы переняли эту политическую философию как раз в момент, когда англичане от нее отходили. После 1688 г. британская конституционная практика привела к созданию извращенной и недемократической системы представительства. Возникла правящая олигархия, опиравшаяся на систему «гнилых местечек», отказа новым промышленным городам в представительстве и систематического лишения избирательных прав больших групп населения. Лишенные избирательных прав и «гнилые местечки» или их эквивалент – все это существовало и в Америке, но не в такой степени. В сущности, на всем протяжении XVIII в. в Америке велась постоянная борьба за расширение состава избирателей, за предоставление представительства новым округам и западным районам, наряду с более старыми поселениями. Американская система становилась все более представительной в то время, как английская превращалась в менее представительную. Оба народа были сторонниками естественных прав; Билль о правах (декларация прав человека) был великим британским наследием; но многие англичане готовы были признать почти абсолютную власть парламента, а большинство американцев на это не шло. В 1765 г., когда начался конфликт с метрополией, американцы располагали готовой политической философией, вполне соответствовавшей их нуждам.
В истории мало примеров такого полного непонимания друг друга, какое проявлялось американскими колонистами и британской короной в течение десяти предшествовавших революции лет. Следует напомнить, что ни одно из ранних британских мероприятий не заключало в себе намерения «тиранизировать» Америку. Попытка решить индейский вопрос, разместить войска в колониях для их же собственной безопасности и укрепить таможенную систему – все это казалось лондонским министрам справедливыми и умеренными мероприятиями. Но многие американцы восприняли это как свидетельство хорошо организованного нажима и гнета.
После окончания Семилетней войны настало тяжелое время. Безработные и бедствующие стремились к переселению за горы, а установленная королевским указом «линия» преграждала им путь. Торговля шла плохо, денег было мало, а британская корона как раз в этот момент решила выкачивать из страны золото и серебро, установив новые, строго проводимые в жизнь таможенные сборы. По Закону о гербовом сборе английские власти обложили колонистов налогом без их согласия. На собранные деньги содержалась регулярная армия, в которой большинство колонистов не видело настоящей необходимости. К тому же этот мрачный гарнизон использовался для того, чтобы обеспечить соблюдение обременительных таможенных правил и несправедливых налоговых законов. В 1761 г. офицеры короны не видели ничего предосудительного в том, чтобы просить суды о выдаче «свидетельств о содействии», то есть ордеров на обыск помещений в целях борьбы с контрабандой. Но для колонистов эти затрагивавшие всех «свидетельства», которые давали абсолютную власть офицерам и позволяли им обыскивать жилища и лавки каждого, были нетерпимы. Британское правительство приняло ряд законов, ограничивавших или вовсе запрещавших производство в колониях. Оно считало это правильным, ибо думало, что империя добьется больших результатов, если колонии будут заниматься сырьем, а Великобритания – промышленными изделиями. Но многие колонисты негодовали по поводу этого вмешательства в дела колоний.
А за этими ссорами из-за практических вопросов было теоретическое расхождение, углубившее конфликт и создавшее непреодолимую пропасть.
Британские должностные лица по большей части считали, что парламент – общеимперский орган, обладающий такой же властью в колониях, как и в метрополии, и что он вправе издавать законы для Массачусетса, как он это делает для Беркшира. Правда, рассуждали они, колонии имеют собственные правительства, но они тем не менее просто корпорации и, как таковые, подлежат всем английским законам. Парламент вправе расширять полномочия этих правительств или их ограничивать; он может даже в любой момент вообще распустить их. Это не так, возражали американские лидеры, ибо никакого «имперского» парламента не существует. Согласно закону колонии имеют дело только с короной. Корона дала согласие на создание заморских колоний, и корона предоставила им право иметь собственные правительства. Король у Англии и у Массачусетса – общий, но английский парламент так же не вправе издавать законы для Массачусетса, как законодательное собрание Массачусетса не вправе издавать законы для Англии. Если король хочет получить деньги от колонии, – он должен обратиться к ней непосредственно; парламент не имеет права собирать эти деньги посредством Закона о гербовом сборе или любого другого налогового закона. Короче говоря, британский подданный, будь то в Англии или в Америке, мог облагаться налогом только своим парламентом, в избрании депутатов которого он сам участвовал.
Следует, однако, учесть, что и в Великобритании и в Америке единства общественного мнения по главному вопросу не было. Назревавший конфликт был не столько борьбой между колониями и метрополией, сколько гражданским конфликтом внутри колоний и внутри самой Великобритании. В парламенте знаменитые лидеры партии вигов: Чатам, Берк, Баррэ и Фокс – сильно склонялись на сторону американских патриотов, тогда как среди колонистов была стойкая группа приверженцев партии тори, поддерживавшая британское правительство. Следует учесть также и то обстоятельство, что некоторые приверженцы крайних взглядов были рады использовать назревавший конфликт в целях осуществления своих собственных идей. Лорд Бьют, например, охотно расправился бы с колонистами ради нанесения удара по духу демократии, который был проявлен в Англии Джоном Уилксом и другими. Равным образом Сэмюэль Адамс в Массачусетсе и Патрик Генри в Вирджинии готовы были воспользоваться конфликтом для продвижения своих радикальных идей в местной политике и перестройки общества на более благоприятных простым людям началах.
Восстание против британского правительства не было широким, стихийным движением, – оно было тщательно подготовлено опытными людьми и осуществлено выдающимися головами. В противном случае оно не могло бы увенчаться успехом. Патриоты одержали победу именно благодаря тому, что, в отличие от лояльных тори, они были хорошо организованы.
Первым шагом оказались внезапные и не связанные друг с другом беспорядки, направленные против британских мероприятий. Закон о гербовом сборе 1765 г. вызвал волнения в нескольких колониях. Были заявлены протесты законодательных собраний; ряд особенно веских резолюций был принят Вирджинией; однако самыми эффективными оказались протесты толпы. В Массачусетсе, Нью-Йорке, Вирджинии, Северной Каролине и в других провинциях толпы людей уничтожали гербовую бумагу и печати, вынуждали сборщиков подавать в отставку или бежать и даже угрожали жизни королевским губернаторам. Вначале эти беспорядки встретили большую поддержку всего населения, но вскоре добропорядочные и зажиточные граждане стали выражать свое неодобрение. Наряду с этими беспорядками, была создана сеть организаций, именуемых «Сыны свободы», ставивших своей целью поддержку народного сопротивления британскому парламентскому гнету.
Вторым шагом было объявление экономического бойкота группой торговцев, которых в некоторых провинциях поддержали законодательные собрания. Бойкот был вызван законом 1767 г. о введении пошлин на чай, бумагу, стекло и краску («Акт Тауншенда»). Торговцы и зажиточные граждане во многих местах приняли решение не ввозить и не потреблять те английские товары, на которые была наложена пошлина. Это решение было принято в марте 1768 г. в Бостоне и распространилось по всем колониям. Через два года оно охватило почти все провинции. В некоторых колониях импорт английских товаров сократился почти наполовину; в других же бойкот больше осуществлялся на словах. В 1770 г. парламент отменил пошлину на все товары, кроме чая, и бойкот прекратился.
Третьим шагом было создание целой сети местных и межконтинентальных корреспондентских комитетов. Сэмюэль Адамс из Массачусетса, прирожденный пропагандист и организатор, был главным руководителем этого дела. Он был самой влиятельной личностью в общем собрании горожан Бостона, собиравшихся в Фанейл-холле и контролировавших жизнь города, и играл руководящую роль в законодательном собрании Массачусетса. Летом 1772 г. граждане узнали, что королевское правительство намерено предоставить губернатору и верховным судьям постоянное жалованье, освобождая их тем самым от контроля со стороны населения. 2 ноября было созвано городское собрание, которое предприняло шаг, «содержавший в себе всю революцию». На этом собрании был создан корреспондентский комитет для связи с другими городами провинции. Вскоре такие комитеты заработали в каждой местности, и вся провинция зажужжала, как обозленный улей. В результате все население от Массачусетского залива до Беркширских холмов было охвачено хорошо работавшей организацией. Позже один писатель-тори заметил: «Это был источник восстания. Я видел это малое зерно в момент, когда его сажали. Это было горчичное зерно. Я следил за тем, как это растение превратилось в большое дерево».
Аналогичные местные комитеты возникли и в других колониях. Вирджинские горожане создали первый межколониальный комитет в 1773 г. За ним последовали другие, и вскоре эта система распространилась по всему континенту.
Четвертым шагом к восстанию было создание революционных законодательных собраний, обычно именуемых «провинциальными конгрессами». Прежние законодательные собрания не удовлетворяли радикалов по двум причинам. Они состояли в значительной мере из консервативных элементов, главным образом плантаторов, привязанных к существовавшему порядку и тяжелых на подъем. Кроме того, эти законодательные собрания частично находились под контролем королевских губернаторов, которые могли по желанию откладывать и прерывать их сессии. Первые провинциальные конгрессы возникли в 1774 г. после вести о принятии Закона о Бостонском порте. Создавались они обычно чрезвычайно просто.
В Вирджинии, например, известие о принятии Закона о Бостонском порте пришло в мае 1774 г. и взбудоражило всю провинцию. Это совпало с сессией законодательного собрания. Джефферсон, Патрик Генри, Ричард Генри Ли и четыре или пять других членов собрания немедленно провели совещание в зале совета и решили объявить день поста и молитвы. Это было необычно торжественным актом, ибо подобных «дней» не объявлялось со времени окончания Семилетней войны. Инициаторы ознакомились с прецедентами в парламенте при Кромвеле и убедили членов собрания объявить этим днем 1 июня 1774 г. Губернатор Данмор тотчас же распустил собрание за неповиновение. Тогда члены собрания – восемьдесят девять человек – отправились пешком по длинной улице к таверне «Рэлей» и там, в зале Аполлона, где устраивались балы и банкеты, открыли собрание под председательством Пейтона Рэндолфа (Рэндолф был председателем законодательного собрания Вирджинии). Радикальные члены внесли предложение о недопущении ввоза английских товаров. Ричард Генри Ли высказался за ряд дополнительных мер, но часть участников не соглашались, ибо «было установлено различие между их тогдашним положением и их функциями в качестве членов законодательного собрания». Это продолжалось недолго. 29 мая из Бостона прискакали люди с посланиями из других колониальных столиц. Они привезли предложение о прекращении всякой торговли с Англией. Пейтон Рэндолф, по рекомендации двадцати пяти членов законодательного собрания, решил созвать на 1 августа всех членов прежнего собрания. Так возник первый Провинциальный конвент, первое революционное законодательное собрание.