Когда коммунисты вторглись в Южную Корею, они, несомненно, считали, что назрел момент продемонстрировать свою возможность господства над Азией. Мао Цзэдун теперь управлял Китаем; с его помощью коммунисты Вьетминя[20]надеялись захватить весь Французский Индокитай;
коммунистические заговорщики вели ожесточенную партизанскую войну в Британской Малайе; инспирированные коммунистами протесты по-прежнему оставались грозой на Филиппинах. Всю весну пекинское правительство собирало джонки и иные суда в Фучжоу и других портах для нападения на Тайвань. Если бы коммунисты овладели Кореей, очистили от западного влияния Юго-Восточную Азию и уничтожили режим Чан Кайши, то они могли бы держать в почтительном страхе все азиатские народы.
Сталин, вероятно, считал, что США не попытаются вмешаться. Американский материк отстоял от Кореи на 7 тысяч миль, и лишь небольшое число дивизий находилось в боевой готовности; посылка же войск в Азию могла бы привести к ослаблению Западной Европы. Государственный секретарь Ачесон не включил Южную Корею в пределы периметра американской обороны, а Макартур сказал, что, если кто-нибудь захочет втянуть в борьбу его силы в Азии, тому следует поразмыслить, в своем ли он уме.
К счастью, Трумэн, Ачесон и их советники осознали моральную ценность немедленных действий. Если бы они замешкались, то по Европе могла бы распространиться паника. 27 июня 1950 г. президент объявил, что посылает на помощь южным корейцам американские воздушные и морские силы; одновременно он приказал 7-му флоту взять под свою защиту остров Тайвань. В тот же день Совет Безопасности ООН призвал к отражению коммунистической агрессии. После этого Трумэн приказал американским войскам выступить на фронт. У него не было времени для того, чтобы обратиться в конгресс, да в этом и не было необходимости. Американская общественность считала, что нападению на свободный мир должно быть оказано сопротивление, и ООН поддержала ее.
Другие демократии действовали быстро. В первые дни июля приступили к отправке войск Великобритания, Австралия, Новая Зеландия и Нидерланды. За ними последовала Канада. Вскоре к ним присоединились Франция, Турция, Таиланд, Филиппины и Бразилия. Когда 7 июля Совет Безопасности высказался за создание единого командования, Вашингтон немедленно назначил главнокомандующим Макартура. Для пополнения рядов американских вооруженных сил был организован набор военнообязанных.
Вскоре флаг ООН стал развеваться над разноликой, первой в истории мировой армией. Самую крупную отдельную группу бойцов составляли южные корейцы; следующими по численности были американцы, лучше всех вооруженные и наиболее боеспособные; британские, канадские и австралийские части вскоре были сведены в дивизию Содружества; и войска остальных наций сослужили хорошую службу. Даже Индия внесла свой вклад, предоставив полевой госпиталь. Отсутствие представителя СССР в Совете Безопасности дало возможность без проволочек призвать к применению оружия, не опасаясь советского вето. Сразу же ООН обрела такой престиж, каким никогда не пользовалась Лига Наций.
В течение приблизительно шести недель южнокорейские, американские и другие части откатывались по полуострову безостановочно, и наблюдатели опасались, как бы они не оказались сброшенными в море, прежде чем им удастся закрепиться на каком-нибудь рубеже. Вторгшиеся войска проявляли фанатическую храбрость. Многие солдаты сражались в рядах китайских, японских или советских войск во время Второй мировой войны, у них было отличное советское вооружение, особенно танки; они выучились у японцев искусству ночных нападений и просачиванию в тыл противника, чему сопротивляться было очень трудно. И прежде всего, они превосходили числом. Рукопашные схватки проходили в обстановке отчаянной неразберихи. «Будь я проклят, но если бы я знал, кто кого окружил?» – воскликнул один американский офицер. Присутствие американских ветеранов в Японии и крупных морских контингентов в дальневосточных водах позволило произвести быструю высадку подкреплений, но их оказалось слишком мало. Обороняясь, войска отступали в направлении ближайшего к Японии выступа Кореи, минуя остроглавые горы, высотой от 3 до 5 тысяч футов, зловонные рисовые поля и заросшие кустарником ущелья.
Но тактика генерала Уолтона Уокера, сводившаяся к сдерживающим противника боям, достигла своей цели. В начале сентября его войска оказались стиснутыми в небольшом четырехугольнике, шириной 60 миль и длиной 100 миль; свое снабжение они получали через порт Пусан. Здесь воины 8-й армии закрепились на позициях, а в это время высаживались другие войсковые части и прибывали новые морские единицы. Неполный список американских потерь приближался к 7 тысячам человек, в то время как северные корейцы потеряли значительно больше. Было подвезено достаточно войск и оружия, и 15 сентября войска ООН внезапно перешли в наступление. «Мы начинаем поход», – возвестил президент Ли Сын Ман, и войска ринулись вперед.
Макартур направил свой удар далеко на север, атаковав порт Инчхон на западном побережье Кореи, недалеко от Сеула. Армада в составе свыше 260 кораблей собралась в портах Японии. Американские, британские и австралийские летчики приступили к бомбардировкам, сбрасывая сильные фугасные и зажигательные бомбы и снаряды, начиненные нефтью (напалм). Американские и британские корабли подвергли обстрелу открытые прибрежные районы. На рассвете 1-я дивизия морской пехоты заняла остров Вольми и быстро прошла через опустошенный Инчхон, соединилась с 7-й пехотной дивизией, двигаясь быстрым маршем на Сеул. Одновременно войска генерала Уокера вышли из своего пусанского четырехугольника и атаковали северных корейцев, в то время как южные корейцы были высажены на восточном побережье с задачей наступать вглубь страны. Вышедший из Норфолка и совершивший переход в 11 тысяч миль линейный корабль «Миссури» открыл огонь из тяжелых орудий. Враг очутился под непосредственной угрозой разрыва своих коммуникаций. Неудивительно, что все фронты северных корейцев рухнули, а их армии обратились в бегство.
После полудня 26 сентября Сеул перешел в руки войск ООН, и президент Ли Сын Ман смог возобновить деятельность своего правительства в старой корейской столице, в то время как войска ООН и Южной Кореи преследовали противника, уходившего за 38-ю параллель. Макартур обратился к врагу по радио, требуя, чтобы он сложил оружие и отдался на милость победителя. Северные корейцы игнорировали его призыв, но всему миру стало ясно, что коммунистическая агрессия потерпела неудачу.
Теперь нужно было ответить на коренной важности вопрос. Должны ли войска ООН остановиться на 38-й параллели или двигаться вперед до тех пор, пока не подчинят себе всю Северную Корею и объединят страну? Среди западных стран мнения разделились. Макартур был убежден, что если он не будет преследовать врага до реки Ялу, по которой пролегает граница с Маньчжурией и Сибирью, то враг вновь соберет силы в горах, пополнится новобранцами, получит танки и самолеты и возобновит наступление. Государственный департамент дал свое согласие на бросок за 38-ю параллель. Силы ООН быстро двинулись вперед, заняли столицу Северной Кореи Пхеньян и в конце октября стали углубляться в пограничный пояс на севере страны и в одном пункте фактически достигли реки Ялу. Как только первые американские части двинулись вперед, Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию, одобрявшую этот шаг, а британский министр иностранных дел Эрнест Бевин потребовал, чтобы «всей Кореей» управляло демократическое правительство.
По-видимому, в своем быстром продвижении вперед Макартур зашел дальше, чем того хотели правительство Трумэна и другие члены ООН. Осложнившим обстановку фактором была вспыхнувшая у Чан Кайши надежда на то, что Соединенные Штаты окажут ему поддержку для вторжения в континентальный Китай. Обнадеживал ли его в этом смысле Макартур, или сам Макартур ожидал или хотел войны с Китаем – это вопросы, которые еще нуждаются в полном освещении. Во всяком случае, с первого же момента новых операций Макартура китайские коммунисты начали проявлять настороженность. Министр иностранных дел Чжоу Эньлай сказал индийскому послу, что если какие-либо войска, за исключением южнокорейских, перейдут через 38-ю параллель, то Китай отправит свои войска на помощь северным корейцам. Подобные же сообщения поступили из Москвы и Стокгольма.
В случае вмешательства Китая опрометчивое продвижение Макартура могло поставить войска ООН в опасное положение, так как их центр оказался бы под ударом. Президент Трумэн был так озабочен положением, что приказал Макартуру прибыть на остров Уэйк, где 15 октября они свыше часа беседовали наедине. Макартур заверил президента, что победа в Корее уже одержана, что китайские коммунисты не нападут и что в январе станет возможной отправка одной дивизии в Европу. Фактически он рассчитывал к Рождеству отвести 8-ю армию в Японию. Если же китайцы вмешаются, то они не смогут послать в Корею больше 60 тысяч человек, а без поддержки воздушных сил эти войска будут обречены на гибель.
Китайцы вмешались, и притом в большом масштабе. Вскоре китайские войска перешли реку Ялу, и стало ясно, что в случае необходимости китайцы готовы вести настоящую войну. Такой войны никто не хотел, ни Соединенные Штаты, ни ООН. Как выразился генерал Брэдли, было бы ошибкой вести такую войну в такое неподходящее время и в таком неподходящем месте. Но можно ли было ее избежать?
Коммунисты утверждали, что крупные китайские силы состояли из добровольцев, отправившихся спасать Северную Корею. «Подобно Лафайету, подобно Рошамбо!» – заявил в ООН советский представитель.
Соединенные Штаты не объявили войны Китаю, хотя происходившее было самой настоящей войной. Было, однако, ясно, что нападение китайцев было хитростью, смысл которой заключался в прекращении американской помощи восстанавливавшейся Европе. Трумэн рассматривал Европу как ключ к миру во всем мире и не намеревался допустить такого положения, при котором усилия США были бы отвлечены от западноевропейского театра в другом направлении. ООН предусмотрительно уклонилась от применения военных санкций по отношению к Китаю.
Макартур, стремясь удостовериться в силе, направлении и целях наступления китайцев, приказал 8-й армии начать 24 ноября, как он выразился, «генеральное наступление». Оно быстро захлебнулось, и китайские войска, навалившись превосходными силами, совершенно разъединили между собой правофланговую и левофланговую группировки американских войск. Один из корпусов южнокорейской армии подвергся такому сокрушительному удару, что был уничтожен почти целиком. 3 декабря Макартур сообщал, что положение 8-й армии становилось все более и более критическим. Вскоре она начала отступление к району Сеула, и отдельные ее части были так жестоко потрепаны, что на помощь им пришлось бросить из резерва американские, британские и турецкие части, но и эти войска тоже оказались под угрозой разгрома. Хотя министерство обороны США и заявляло, что положение не было «катастрофическим», тем не менее в Вашингтоне происходили тревожные совещания.
В конце 1950 г. силы ООН удерживались на непрочной линии между Сеулом и 38-й параллелью. Ни одна войсковая часть не оказалась отрезанной, но многие из них сильно пострадали, а некоторые были наполовину уничтожены. Подчиненный Макартуру генерал-лейтенант Мэтью Б. Риджуэй, принявший после гибели генерала Уокера полевое командование, возглавлял стойкие пехотные соединения, насчитывавшие около 325 тысяч человек, в составе которых было примерно 200 тысяч американцев; вместе с воздушными и морскими силами численность его войск достигала 350 тысяч человек. Силы врага оценивались приблизительно в 500 тысяч человек, с огромными резервами, расположенными к северу от реки Ялу. Однако превосходство в огневой мощи и в воздушных силах давали возможность армии ООН наносить в боях противнику в пять раз большие потери и причинять большой вред транспортным средствам врага.
Зима и весна 1951 г. ознаменовались рядом последовательных атак со стороны коммунистов и успешными усилиями войск ООН замедлить их продвижение, утопить их в крови и, в конечном итоге, сдержать их. Риджуэй вскоре перешел в контрнаступление, в результате которого армия ООН опять вышла в район к северу от Сеула, а к половине апреля американцы и их союзники продвинулись примерно на 12 миль к северу от 30-й параллели и заняли часть «железного треугольника», который был центром коммунистических сил в Корее.
Зимняя кампания была, вероятно, самой жестокой во всей американской истории. Свирепые холода и слепящие бураны, предательские болота и реки без мостов, жестокость врага, дерущегося за каждую пядь земли, и борьба до тех пор, пока от войска противника не останутся горы трупов, мощь советских танков и сила их реактивных самолетов, сбивших много американских бомбардировщиков B-29, отчаянный характер многих боев, вроде того, когда был истреблен британский Глостерский полк, очень обоснованные опасения, что военнопленные ООН подвергнутся еще более нечеловеческому обращению, чем то, которое Советы уготовили немецким и японским военнопленным, – все это превращало этот конфликт в страшное испытание. Но американские и британские самолеты сохранили за собой явное превосходство; совершая иногда свыше тысячи вылетов в день, они забрасывали врага бомбами, поливали пулеметным огнем и напалмом.
Апрель и май прошли под знаком двух ожесточенных контрударов красных, которые в конечном счете закончились для них неудачно и привели к потере 200 тысяч человек. Затем в июне состоялось массированное контрнаступление войск ООН. Неуклонно продвигаясь вперед, 8-я армия пересекла 38-ю параллель, опять взяла большую часть «железного треугольника» и заняла почти неприступные позиции. Постепенно борьба замерла.
25 июня, в первую годовщину начала корейской войны, коммунисты занимали на 2100 квадратных миль территории меньше, чем до своего нападения. В некоторых местах новый рубеж войск ООН достигал пунктов, расположенных в 40 милях к северу от 38-й параллели. Города Северной Кореи лежали в развалинах, а ее промышленность была уничтожена. Как считалось в то время, силы ООН потеряли значительно больше 400 тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими (260 тысяч южных корейцев, 135 тысяч американцев и 12 тысяч человек из войск других стран), красные потеряли примерно в четыре раза больше – не меньше 1 миллиона 500 тысяч человек. Короче говоря, это была одна из самых кровопролитных войн в истории.
Когда разворачивалась вся эта драма ударов и контрударов, достигла своего кульминационного пункта драматическая борьба между Трумэном и Макартуром. Если припомнить затруднения Линкольна в его отношениях с темпераментным Макклилланом, то это была борьба между главой государства, занятым многими большими проблемами, и генералом, заботившимся только о военных целях; между президентом, твердо решившим крепко держать обстановку под своим контролем, и командующим войсками, применявшим политическое давление с целью навязать свою волю правительству.
Поражение своих армий Макартур воспринял тяжело. Он доносил начальнику армейского Генерального штаба, что имелось три возможных решения: продолжение борьбы против китайцев в рамках одной Кореи, принятие 38-й параллели за линию для заключения перемирия (если на это дали бы свое согласие китайцы) и энергичное наступление на Китай при использовании всех средств. Он стоял за третье решение. Макартур предпринял бы блокаду китайского побережья, подверг бы континентальный Китай бомбардировкам и использовал бы армию Чан Кайши для вторжения в Южный Китай и для усиления Южной Кореи. Было очевидно, что если Соединенные Штаты высадят войска Чан Кайши на материк и подвергнут бомбардировке китайские города, то может последовать всеобщая война. СССР был связан с Китаем договором о взаимной помощи. Трумэн не хотел рисковать развязыванием третьей мировой войны. Обращаясь 15 декабря 1950 г. к американскому народу по радио, он сказал: «Наша цель – не война, а мир. Во всем мире известно, что мы стоим за международную справедливость и за мир, основанный на началах законности и порядка». Располагая полной поддержкой со стороны начальников Объединенных штабов, президент высказался за ограниченную войну, а поскольку это касалось Китая, то за войну без объявления войны.
Однако для Макартура политика правительства была неприемлема. Когда в марте в ходе войны произошел поворот к лучшему и Южная Корея была очищена от вторгшегося противника, Трумэн высказался за прекращение борьбы и переговоры о заключении соглашения. В должном порядке Макартур был информирован о готовящемся заявлении президента. Государственный департамент, начальники Объединенных штабов, министр обороны и другие лица помогали Трумэну окончательно отредактировать его текст. Когда президент уже собирался опубликовать его, вся его работа оказалась сведенной на нет: 24 марта Макартур выступил со своим собственным заявлением, отличавшимся от заявления Трумэна. Генерал утверждал, что красный Китай разгромлен, что у него нет больше средств для дальнейшего ведения войны и что если бы ООН решилась проявить новые усилия, то «посредством распространения наших военных операций на китайские прибрежные районы и внутренние базы» красный Китай постигнет катастрофа. Короче говоря, он сочетал угрозы с требованием, чтобы Китай тотчас же согласился на заключение перемирия.
Трумэн уже принял решение удалить генерала с его поста в тот момент, когда 5 апреля произошел новый инцидент. Джозеф У. Мартин, лидер республиканцев в палате представителей, огласил в ее заседании частное письмо генерала, в котором Макартур повторно излагал свои взгляды на необходимость суровой расправы с коммунистическим Китаем. Он писал, что глупо говорить о первостепенной важности Европы. Люди должны помнить, что «здесь с оружием в руках мы ведем войну за Европу, в то время как там дипломаты воюют по-прежнему на словах; если мы проиграем войну с коммунизмом в Азии, то падение Европы будет неизбежным; если мы ее выиграем, то Европа, вероятнее всего, избегнет войны и к тому же сохранит свободу». И он добавлял: «Иного пути к победе нет».
У Трумэна оставался только один выход. В полном согласии со своими военными и штатскими советниками, 11 апреля 1951 г. он объявил о смещении непокорного генерала. Громадный престиж генерала, его связи с враждебными Трумэну республиканскими элементами и предполагавшееся наличие у него политических притязаний делали это событие вдвойне драматичным. Впервые после четырнадцатилетнего отсутствия Макартур прибыл в США, и в Сан-Франциско ему был оказан восторженный прием. 19 апреля он выступил с речью в объединенном заседании обеих палат конгресса. Нация слушала передачу речи по радио; на следующий день он проехал по Пятой авеню в Нью-Йорке, приветствуемый миллионами людей. Одно время казалось, что стала восходить его политическая звезда.
После имевшего место в начале мая разбора его дела в совместных заседаниях комитетов сената и палаты представителей отставка Макартура была воспринята в свете холодного рассудка, и с течением времени все больше становилось ясным, что решение Трумэна было продиктовано мудростью и необходимостью.
Большие споры по делу Макартура не поколебали политики правительства, а скорее подкрепили ее. Представители правительства дали понять, что желание избежать опасного курса не означает готовности допустить самоуправство со стороны коммунистов. Терпение Соединенных Штатов имеет свои пределы. Если война будет продолжаться, то правительство проявит себя значительно тверже и скорее решится вступить в новый мировой конфликт, чем допустить расширение агрессии со стороны СССР. Общественное мнение одобряло такую позицию. Но прения в конгрессе воочию выявили новый тип изоляционизма.
Заявляя, что у него не было «каких-либо политических стремлений», Макартур ясно давал понять, что придерживался верной позиции. Он стоял за политику, которая отражала только интересы Америки. По его мнению, США не особенно нуждались в союзниках среди стран Запада; США должны были полагаться на свою собственную мощь и пользоваться ею для нанесения ударов. Он дал ясно понять, что больше склонялся к сенатору Роберту Тафту, чем к Эйзенхауэру, как следующему кандидату в президенты, ибо Тафт был главой крайних изоляционистов в партии. Некоторые его отзывы об Эйзенхауэре были язвительными. Макартур поддерживал позицию Герберта Гувера, который в начале этого года призывал к отводу американских сил с Европейского континента и созданию «Гибралтара Западного полушария», включавшего Северную и Южную Америку и имевшего Великобританию в качестве передового поста. И это происходило в то время, когда Эйзенхауэр требовал отправки в Европу еще четырех дивизий.
Но прошло время, когда изоляционизм мог бы оказаться опасным. Сразу же после предложения Гувера Эйзенхауэр выступил с речью перед обеими палатами конгресса, обрисовал свою деятельность в НАТО и доказывал, что район Северной Атлантики представляет для США первостепенный интерес. Он сказал, что США не могут обойтись без величайшего в мире западноевропейского резервуара квалифицированной рабочей силы; что США должны охранять громадный промышленный потенциал Европы. Он сообщил о заметном улучшении морального состояния Европы. В начале апреля большинством (69 голосов против 21) сенат принял резолюции, приветствовавшие создание НАТО, как поворотный пункт в истории, и заявлявшие о готовности Соединенных Штатов держать в Европе «такое количество единиц наших вооруженных сил, какое может оказаться необходимым и отвечающим нашему должному вкладу» в оборону Запада.
Правительство быстро осуществляло свою программу перевооружения Америки и оказания помощи в перевооружении Европы. В США было запланировано увеличение промышленной продукции примерно на 20 процентов в течение трех лет, но затем это задание было растянуто на четыре года. Капиталовложения в новые предприятия чисто военного значения поощрялись освобождением от налогов, а в случае нужды – займами из государственных средств. Нормальное производство товаров народного потребления должно было оставаться неизменным, но предстояло выпустить большое количество пушек, самолетов, танков и других видов вооружения. Было очевидно, что холодная война может длиться десятилетиями и что Соединенные Штаты должны быть лучше, чем СССР, экипированы для длительного напряжения. Тем не менее тяжесть бремени чувствовалась в двух направлениях. Нужно было содержать под знаменами и обучать около 3,5 миллиона человек; нужно было ежегодно добывать на их содержание от 40 до 60 миллиардов долларов. Большие расходы и высокие налоги обозначали и вызывавшую беспокойство инфляцию.
Тот факт, что перевооружение, инфляция и процветание были взаимно связаны, несомненно, способствовал провалу неоизоляционизма Макартура, Гувера и некоторых сенаторов из штатов Среднего и Дальнего Запада. И особенно важным было то, что обстоятельства властно диктовали придерживаться политики, намеченной Рузвельтом, Трумэном, Маршаллом и Эйзенхауэром. Всякий раскол между Соединенными Штатами и другими членами НАТО был бы роковым для обеих сторон.
К началу июня 1951 г. война в Корее зашла в тупик, и, когда советский делегат в ООН заявил, что Кремль готов приступить к обсуждению вопроса о перемирии, открылся путь к прекращению кровавой бойни. В начале июля представители командований войск ООН и коммунистических армий вступили в переговоры, которые томительно тянулись из месяца в месяц. Особенно трудным был вопрос о военнопленных, по которому оказалось невозможно достичь соглашения. Большая часть находившихся в руках коммунистов военнопленных войск ООН вымерла или была истреблена; большинство военнопленных коммунистов не желало репатриироваться в Северную Корею или в Китай. Однако главное затруднение состояло в том, что в интересах СССР было отсрочить установление мира. Вспыхивавшие по временам бои приковывали силы ООН к Корее, и тем замедлялись усилия стран НАТО, направленные к перевооружению Европы. Бои усиливали зависимость Китая от СССР и давали возможность пользоваться Кореей как учебным полигоном для китайских войск и советских летчиков.
Со своей стороны, Соединенные Штаты и ООН не хотели, чтобы на Дальнем Востоке был заключен частичный или призрачный мир. Корею нельзя было рассматривать в отрыве от Индокитая и Малайского архипелага, куда СССР и Китай доставляли коммунистическим мятежникам денежные средства, снаряжение и советников. Если бы Мао Цзэдун увел свою армию из Северной Кореи только для того, чтобы перебросить в Юго-Восточную Азию такое же количество сил, то свободный мир не выиграл бы ничего. Цель СССР состояла в использовании марионеточных государств для ведения на Востоке диверсионных войн в то время, когда Москва вела холодную войну в Европе. Представители ООН добивались перемены в настроениях красных, но не перемены ими фронта. Поскольку борьба в Корее в значительной мере казалась бесполезной, в США, Великобритании и других западных странах стала нарастать усталость от войны. Но имелись также данные, что в Китае усталость от войны была еще большей.
Смерть Сталина и последовавшая за нею борьба за власть в СССР между Маленковым и Берия создали новую обстановку. Весной 1953 г. Китай и СССР проявили большую склонность к примирению. В Пханмунджоне были возобновлены прерванные переговоры. Ли Сын Ман, этот упрямый старый патриот, создавал трудности своими настойчивыми требованиями объединить всю Корею под его властью и устройством «побега» 20 тысяч пленных северокорейской армии, желавших остаться в Южной Корее. В конце концов коммунисты уступили в достаточной мере и приняли план добровольной, а не принудительной репатриации. 27 июня 1953 г. соглашение о перемирии было подписано. Война окончилась.
В течение последних фаз войны Соединенные Штаты испытывали не только атомные бомбы большой мощности, но и произвели на атолле Эниветок взрыв первой в истории водородной бомбы. Свет от взрыва, произведенного утром 1 ноября 1952 г., оказался в десять раз ярче солнца; пламя длиной в две мили и высотой в несколько тысяч футов полностью выжгло остров, на котором была установлена бомба. В.Л. Лоуренс писал в газете «Нью-Йорк таймс» следующее: «Такое оружие, обладающее силой взрыва, равной 20 миллионам тонн тринитротолуола, может опустошить район свыше 300 квадратных миль силой самого взрыва и еще 1200 квадратных миль – пожарами. Если бомба будет покрыта оболочкой из кобальта, то она сможет образовать радиоактивное облако, равное по силе 5 миллионам фунтов радия и способное распространить смерть и опустошение на многие тысячи квадратных миль».
Короче говоря, одна водородная бомба может почти полностью стереть с лица земли Лондон, Москву или Нью-Йорк. Постепенно во всем мире было понято значение нового оружия. Атомная война представлялась еще возможной. Но водородная бомба, поскольку воздушные течения разносят смертоносные радиоактивные облака в различных направлениях, оказалась почти такой же опасной для страны, ее применившей, как и для страны, подвергшейся нападению. Водородная война могла бы истребить население всего земного шара. Человек нашел, наконец, такое опустошительное оружие, что только сумасшедший мог бы помышлять о новом военном конфликте. Наступил новый век.
Президентская кампания 1952 г. вызвала к себе интерес и отвлекла внимание от войны и оборонных дел. Как проблемы, так и личности обещали быть увлекательными. Одна группа критиков обвиняла демократическую администрацию в коррупции и снижении уровня деятельности правительственного аппарата, в излишних налогах и безудержных расходах, в инфляции и вмешательстве бюрократии в деловую жизнь, в терпимости к подрывным элементам и, больше всего, в ненужном затягивании войны в Корее. Другая группа критиков нападала на Республиканскую партию, указывая на наличие в ней реакционных и изоляционистских элементов. Они напоминали о неудовлетворительной деятельности Восьмидесятого конгресса, имевшего республиканское большинство, и возвращались к печальной памяти временам президентов Гардинга, Кулиджа и Гувера.
Обе партии переживали серьезные внутренние разделения. Консерваторы из южных демократов негодовали на Трумэна больше, чем когда бы то ни было, и в то же время сельские избиратели отходили от демократов, с которыми они установили связи еще во время Франклина Д. Рузвельта. Сделанное в марте Трумэном заявление, что он не намерен больше выставлять свою кандидатуру, приветствовалось многими демократами. В среде республиканцев руководившаяся Робертом Тафтом и приветствовавшаяся Гувером и Макартуром «старая гвардия» враждовала с прогрессивными элементами, считавшими, что республиканцы должны согласиться с основными положениями Нового курса и поддерживать интернационализм США в том виде, как он был представлен Объединенными Нациями, НАТО и программами помощи иностранным государствам. Появилась «молодая гвардия» со своим избранником Эйзенхауэром, за которым сплотились такие политики, как Томас Дьюи. С самого начала кампании в среде республиканцев господствовал Эйзенхауэр. Его февральское извещение о согласии выставить свою кандидатуру в случае ее одобрения съездом и отставка с поста главнокомандующего войсками НАТО для того, чтобы посвятить себя политической деятельности, были с восторгом встречены народом. Несомненно, он был самым популярным в стране человеком. Его предвыборная кампания велась по-дилетантски, его познания в истории и политике были слабыми, его понимание экономики, государственного строя и социальных проблем оставляли желать лучшего. Но народ обладал громадной верой в его способности, хватку, добросовестность и опыт в международных делах. Соперничавшие с ним претенденты, подобно Гарольду Стассену, Роберту Тафту и губернатору Калифорнии Эрлу Уоррену, производили на общественность небольшое впечатление.
Когда в начале июля в Чикаго собрался съезд Республиканской партии, когортами Эйзенхауэра предводительствовал губернатор Дьюи; колебавшиеся было делегаты тоже пришли к убеждению, что только Айк может победить на выборах; и при первом же голосовании, под шум и приветственные крики, генерал был избран кандидатом в президенты, а с ним кандидатом в вице-президенты – сенатор из Калифорнии Ричард Никсон.
Ведущей личностью в среде демократов был губернатор штата Иллинойс Эдлай Стивенсон. У него было то преимущество, что имя его было хорошо известно в партии (его прадед был вице-президентом во время второго срока Кливленда), и за ним был опыт службы на различных постах в Вашингтоне и на посту делегата США в ООН. В своем штате он проявил себя способным и популярным администратором. Остроумный, высококультурный, сердечный и энергичный, он обладал на редкость одаренной индивидуальностью. Президент Трумэн настаивал на том, чтобы он согласился выставить свою кандидатуру, и Стивенсон был избран после третьего голосования, когда Гарриман отдал за него голоса делегации из штата Нью-Йорк. Появившись на трибуне, Стивенсон произнес переданную по телевидению речь, выражавшую его согласие и производившую глубокое впечатление своим обаянием, красноречием и здравым смыслом.
Последовавшая затем кампания не отличалась сколько-нибудь напряженной и драматической борьбой. К большинству рабочих лидеров, поддерживавших Стивенсона, присоединилось значительное число интеллигентов, и республиканцы иронически издевались над «яйцеголовыми», как сторонниками социализма и полезного для рабочего класса законодательства. В то время как Айку приходилось туго от либералов за его желание поддерживать хорошие отношения с такими демагогами, как сенатор из Винконсина Маккарти и сенатор из Индианы Уильям Е. Дженнер, Стивенсон страдал от нападок консервативных избирателей, возмущенных грубыми приемами Трумэна, выступавшего против Эйзенхауэра во время своей октябрьской пропагандной поездки в специальном поезде.
Это была первая в истории кампания, в которой важную роль играло телевидение, и рекламные фирмы и бюро печати были наняты для организации пропаганды на широкую ногу. У республиканцев было значительно больше денег на ведение кампании, обошедшейся им примерно в 35 миллионов долларов, и у них была возможность пользоваться печатью, 80 процентов которой целиком поддерживало Эйзенхауэра. Хотя речи Стивенсона были на редкость содержательными и литературно отточенными, а Эйзенхауэр держался с большим достоинством и порядочностью, в целом их соревнование было вялым. Громадные и дорого обошедшиеся усилия выразились до странного малой осведомленностью общества. Наиболее приятными чертами этой борьбы были сочетание искренности с крепким здравым смыслом у Стивенсона – он оказался одним из наиболее честных в анналах США кандидатов, – и мужественное приятие Эйзенхауэром главных основ политики правительства Рузвельта и Трумэна. «Мы не собираемся переводить часы назад» – так сказал он.
В результате было подано подавляющее большинство голосов в пользу Эйзенхауэра, но не республиканской партии. Он победил в тридцати девяти штатах, получил в народном голосовании 34 миллиона голосов и 442 голоса в коллегии выборщиков. Стивенсон победил только в девяти южных и пограничных штатах, собрав 27,3 миллиона голосов и 89 голосов в коллегии выборщиков. Эйзенхауэр целиком завладел Техасом, Флоридой, Вирджинией, Теннесси и Оклахомой. Почти везде он шел далеко впереди других республиканцев. Было ясно, что, увлеченные его славой, большими заслугами перед страной и его обаятельными личными качествами, люди находились во власти тех настроений, которые выражались популярным лозунгом: «Мне нравится Айк».
То, что это была не партийная, а личная победа, явствовало из малого республиканского большинства в конгрессе. В новой палате представителей 221 республиканец противостоял 211 демократам; в новом сенате было 48 республиканцев против 47 демократов. Если бы огромное количество поданных за Эйзенхауэра голосов не способствовало многочисленным республиканцам, бывшим на грани поражения, то демократы контролировали бы обе палаты. Эйзенхауэр разъяснил, что он возлагал свои упования на объединение партии, объединение страны и единство западных держав. Действительно, многие поддерживали его, как символ национального и международного единства в такое время, когда мир превыше всего нуждался в спаянной Америке, стоящей за согласованным и хорошо руководимым НАТО.
Эйзенхауэр назначал на должности умеренных людей, принадлежавших обычно к капиталистическим кругам, финансовому миру и акционерным обществам. Своим государственным секретарем он назначил Джона Фостера Даллеса, который был убежденным сторонником поддерживавшейся обеими партиями внешней политики и представителем США в ООН. Этим актом Эйзенхауэр подтверждал интерес нового правительства к международной жизни. Пост министра обороны был предоставлен Чарльзу Е. Вильсону, президенту Всеобщей корпорации двигателей внутреннего сгорания. Другим представителем ведущих капиталистических кругов был Джордж М. Хамфри, из Кливленда, который стал министром финансов. Дуглас Маккей, из штата Орегон, возглавил министерство внутренних дел, а Эзра Т. Бенсон, из штата Юта, был назначен министром сельского хозяйства.
Было очевидно, что новое правительство проявит себя консервативно, систематично, а в политическом плане будет лишено резко выраженной партийности. Было также ясно, что взгляды нового правительства на международные дела будут такими же просвещенными, как и правительства Трумэна. Пост директора Управления взаимной безопасности был вручен Гарольду Стассену, разделявшему взгляды президента и Даллеса на важность поддержания сильного союза западных стран. Когда Эйзенхауэр принял бразды правления, страна переживала период экономического процветания и промышленного роста, и Эйзенхауэр намеревался поддерживать и развивать эту тенденцию. Ибо устойчивость западного мира зависела прежде всего от экономической стабильности Соединенных Штатов.