После войны страна вступила в период большого и продолжительного бума. Производство, занятость, доходы и прибыли в течение первых трех лет после одержания победы достигли необычайного уровня. Спрос на товары со стороны правительства, внутренних потребителей и иностранных государств почти все время превосходил предложение. Обозначившийся в начале 1949 г. незначительный экономический спад не разросся в большой кризис. Незадолго до окончания войны Генри Уоллес опубликовал книгу «Шестьдесят миллионов рабочих мест», в которой он высказал много опрометчивых мыслей, требуя от правительства принятия энергичных мер для обеспечения полной занятости; но полная занятость пришла без применения особых стимулирующих мер, и общее число получающих заработную плату превзошло 60 миллионов человек.
К несчастью, бум сопровождался ростом цен и инфляцией, принесшими лишения большим группам населения. В своем экономическом докладе конгрессу в начале 1947 г. президент Трумэн указывал на многие обнадеживавшие факторы: увеличение и улучшение промышленных предприятий, рост количества рабочих рук и повышение квалификации рабочих, достаточность капиталов для расширения промышленности и громадное число невыполненных заказов. Но, с другой стороны, он отмечал в пассиве сокращение покупательной силы, вызванной высоким уровнем цен, недовольство значительных групп трудящихся и вытекающую из него опасность забастовок и возможность меньшего количества капиталовложений. Осенью 1947 г. пшеница продавалась в Чикаго по цене значительно превосходившей 3 доллара за бушель – рекордная цена за последние двадцать лет; в ноябре Бюро рабочей статистики сообщило, что индекс потребительских цен достиг 165 процентов над средними ценами 1935–1939 гг. Население увеличивалось поразительно быстро, в течение года родилось свыше 3,5 миллиона детей, и это обстоятельство отражалось на увеличении потребления и приводило к росту цен.
Трумэн унаследовал от Рузвельта конгресс, в котором демократы располагали большинством, но этот факт приносил ему немного пользы. Коалиция республиканцев и бурбонов из южных демократов представляла собой непроницаемую стену для предложений «Справедливого курса». А осенью 1946 г. обстановка изменилась. В результате энергичной, хорошо организованной кампании республиканцы получили в сенате 51 место против 45 мест демократов и в палате представителей – 246 против 188. В Восьмидесятом конгрессе консерваторы поэтому оказались способными проводить законы, преодолевая вето Трумэна. Они сразу же ввели в силу закон о взаимоотношениях между администрацией предприятий и рабочими, который известен под именем закона Тафта – Хартли; этот закон сочетал в себе, наряду с благотворными чертами, положения, которые рабочие организации объявили неприемлемыми, – запрещение соглашений о приеме на работу только членов профсоюзов и ограничение забастовок и пикетирования. Уильям Грин, Джон Л. Льюис и другие лидеры рабочих немедленно призвали к борьбе за отмену этого закона или за коренные изменения в нем. Конгресс также представил на рассмотрение штатов проект поправки к Конституции, воспрещающей любому президенту пребывание на посту больше двух сроков. Этот вотум недоверия мнению американского народа, явившийся отчасти попыткой умалить значение Рузвельта и оказать моральное давление на Трумэна, заставив его отказаться от выставления своей кандидатуры в третий раз, был ратифицирован и в 1951 г. превратился в Двадцать вторую поправку к Конституции.
Встревоженный инфляцией, Трумэн потребовал принятия законов, которые разрешали бы правительству рационировать дефицитные товары, устанавливать цены на них и определять потолок заработной платы, контролировать экспорт, бороться со спекуляцией товарами, пропорционально распределять перевозки грузов, сдерживать рост квартирной платы и предпринимать другие шаги. Лидеры республиканцев утверждали, что, пользуясь создавшимся положением, президент пытается нажить политический капитал, но в действительности не нуждается в столь широких полномочиях. Принятый в конечном итоге закон оказался слишком умеренным для того, чтобы быть действенным. Отнимая у президента возможности контроля над ценами, заработной платой и рационированными товарами, закон разрешал представителям капитала, труда и сельского хозяйства вступать в простые добровольные соглашения, направленные к сдерживанию инфляции. Трумэн отозвался о законе как «до жалости несовершенном», но поставил под ним свою подпись. Дальнейшие события доказали его правоту. Инфляция продолжалась.
Восьмидесятый конгресс фактически отказал в большинстве мероприятий, о которых просил Трумэн. Он воспротивился изданию постоянного закона об обеспечении справедливого найма на работу, увеличению минимальной заработной платы с 40 до 65 центов в час, смелой программе жилищного строительства, расширению социального страхования и приему в США перемещенных лиц из Европы. По представлению правительства он принял новый закон о порядке замещения поста президента. Законом предусматривалось, что в случае смерти президента и вице-президента президентом должен стать спикер (председатель) палаты представителей, затем, в порядке очереди, временный председатель сената и члены кабинета в хронологическом порядке создания их министерств. Конгресс и Трумэн остро сталкивались по вопросу о сокращении налогов. Заискивая перед избирателями, обе палаты приняли законопроекты, снижавшие налоговые тяготы на сумму около 4 миллиардов долларов, но президент дважды наложил на них свое вето, как на несвоевременные и плохо составленные проекты.
Расходы страны фактически продолжали оставаться на таком высоком уровне – ассигнования на 1948/1949 финансовый год в сумме свыше 43 миллиардов представлялись рекордными для мирного времени, – что уменьшение налогов было бы весьма неправильным. Одна аномалия этого периода состояла в том, что, несмотря на благоденствие, оказалось невозможным уменьшить государственный долг. В действительности он увеличивался и достиг в декабре 1949 г. 257 миллиардов долларов. Ежегодный бюджетный дефицит стал почти правилом. В конце 1949 г. Трумэн заявил, что следует покончить с дальнейшими позаимствованиями. «Мы должны найти деньги для того, чтобы обеспечить управление страной», – сказал он представителям печати. Но международная обстановка делала неизбежными крупные расходы.
За Первой мировой войной последовала большая кампания в пользу верности старым порядкам и стопроцентному американизму, от которой пострадали многие патриотически и либерально настроенные люди. То же самое явление возобновилось теперь в еще более вирулентной форме. Хотя Коммунистическая партия США насчитывала не больше 75 тысяч членов и численность ее неуклонно уменьшалась, раздались громкие требования объявить ее вне закона и предпринять бесцеремонное и огульное расследование всех наветов в нелояльности, особенно в правительственном аппарате, печати и на сцене. Кампания ставила под угрозу основные права граждан, и наиболее мудрые руководители США пытались с ней бороться.
Коренным образом отличались друг от друга позиции, занятые Комитетом палаты представителей, который возглавлялся депутатом из штата Нью-Джерси Дж. Парнеллом Томасом, и специальным, созданным по решению Трумэна Комитетом по защите гражданских прав, доклады которых были представлены в 1947 г. Комитет Томаса утверждал, что он обнаружил ряд коммунистических «фронтов», таких как «Американская организация молодежи, борющейся за демократию»: что он вынудил откровенное признание обвиненных в оскорблении конгресса десяти голливудских сценаристов и директоров киностудий; что он добился обвинения и осуждения Юджина Денниса, секретаря Коммунистической партии; что он обнаружил таких видных коммунистических агентов, как Гергард и Ганс Эйслер. Методы этого Комитета ставились, однако, под сомнение. На 175 страницах отлично написанного доклада президентского Комитета, возглявлявшегося президентом Всеобщей компании электричества Чарльзом Е. Вильсоном, утверждалось, что во имя государственной безопасности нарушались одно за другим основные права граждан. В докладе говорилось, что это происходило по всей стране. «На практике в разное время каждый район страны получил свою долю позорного нарушения прав ряда лиц». Комитет перечислял наиболее вопиющие злоупотребления и рекомендовал меры по борьбе с несправедливостями.
Осенью 1946 г. Трумэн издал административное распоряжение о создании Президентской временной комиссии по поверке лояльности государственных служащих и предложил ей наметить программу работы. На следующий год был создан тщательно продуманный аппарат. Комиссия гражданской службы учредила по всей стране районные комиссии по проверке лояльности; дела лиц, обвиненных в нелояльности или в подрывной деятельности, рассматривались в присутствии защитника комиссиями по поверке лояльности; если обвиненные были не удовлетворены их решениями, то они могли апеллировать к Ревизионной комиссии по поверке лояльности, состоявшей из назначенных Трумэном двадцати трех членов и возглавлявшейся консерватором-республиканцем Сетом Ричардсоном.
Эта программа охранения правительственного аппарата от нелояльности служащих обладала как достоинствами, так и серьезными недостатками, свойственными мерам временного характера. Она исходила из постулата, гласившего, что занятие любого поста в правительственном аппарате есть не право, но привилегия. Программой был принят принцип, согласно которому тому или иному лицу может быть отказано в приеме на службу или оно может быть лишено ее, если «имеются убедительные основания считать, что данное лицо нелояльно». Некоторое число заподозренных лиц поспешило выйти в отставку с правительственной службы; другие же были исключены из аппарата. Но, как писал позже Трумэн, даже в тех случаях, когда человек был освобожден от возведенных на него обвинений, то все данные о нем оставались в делах. Каждый раз, когда его перемещали с одного поста на другой, его личное дело пересматривалось и он должен был еще раз оправдываться. «Это, – писал Трумэн, – не в традиции американской честной игры и справедливости». В дальнейшем положение стало еще хуже.
Борьба президента Трумэна с Восьмидесятым конгрессом вызвала рост симпатий к нему в прогрессивных кругах и лагере трудящихся. Когда весной 1948 г. он объезжал страну и подвергал критике деятельность конгресса, то встретил значительную поддержку со стороны народа. Тем не менее шансы демократов в приближавшейся кампании по выборам президента рассматривались всеми как незначительные. Одна причина заключалась в том, что Генри Уоллес выставил свою кандидатуру по списку третьей партии, и, хотя он нападал как на республиканцев, так и на демократов, считалось, что он привлечет голоса преимущественно за счет последних. Кроме того, южные демократы находились в открытой оппозиции к программе Трумэна, настаивавшей на предоставлении неграм гражданских прав. Сильное течение образовалось в пользу выдвижения демократами кандидатуры Дуайта Эйзенхауэра, ради которого Трумэн был готов отойти в сторону. Никто не знал, какой партии придерживался генерал. Но когда выяснилось, что Эйзенхауэр твердо решил не выступать ни от одной партии, демократам не оставалось иного выбора, кроме возвращения к Трумэну.
В июле на съезде Демократической партии в Филадельфии без особых разногласий, но и без малейшего энтузиазма была принята кандидатура Трумэна. Лишь один Трумэн проявлял неустрашимый боевой дух. Он настаивал на принятии платформы, поднимавшей на партийную мачту флаг «Справедливого курса». Выражая согласие на принятие кандидатуры, он в своей речи громил врагов и привел в ужас республиканцев, заявив, что созовет специальную сессию Восьмидесятого конгресса, чтобы дать ему возможность выполнить те либеральные обязательства, которые в это время давали республиканцы. Но если будет необходимо, то он, Трумэн, готов вести борьбу один.
Одно время Трумэн казался весьма одиноким. Республиканцы, созвавшие свой съезд тоже в Филадельфии, уже выдвинули кандидатуру Томаса Е. Дьюи и сплотили вокруг него все партийные фракции. Одно время казалось, что сенатор Роберт А. Тафт, сын бывшего президента и человек, о котором говорили, что он «в Вашингтоне лучший ум до тех пор, пока ему не надо принимать решение», мог одержать победу над ньюйоркцем. Хотя у Тафта и были кое-какие черты либерализма, все же общее направление его ума и характер были слишком выраженно консервативными для переживаемой эпохи; были слишком памятны его довоенный изоляционизм и послевоенный холодок в отношении ООН; поэтому шансы Тафта на победу над Дьюи были не велики.
Дьюи был моложе, более привлекателен, более либерален, и его сторонники были лучше организованы. Он был избран кандидатом после третьего голосования, а его партнером оказался способный и популярный губернатор Калифорнии Эрл Уоррен, который должен был ввести свой штат в русло республиканцев. Платформа республиканцев отстаивала интернационализм во внешней политике, но по важным вопросам внутренней политики была уклончивой.
Дабы омрачить перспективы Трумэна, твердолобые южные демократы созвали фракционный съезд и выдвинули кандидатом в президенты губернатора Южной Каролины Дж. Строма Тёрмонда и губернатора Миссисипи Филдинга Л. Райта – кандидатом в вице-президенты. Подобно Калифорнии, владельцы нефтяных промыслов в штатах Мексиканского залива стояли за передачу прибрежных районов под контроль штатов; возмущаясь Трумэном за то, что он наложил свое вето на выработанный с этой целью законопроект, они содействовали сбору средств в фонд «партии диксикратов». Большинство южных демократов соблюдало верность своей прежней партии, но если бы Тёрмонд получил большинство даже в небольшом числе штатов, то выборы пришлось бы перенести в палату. Тем временем Уоллес был выдвинут кандидатом от наскоро организованной прогрессивной партии; он отправился в пропагандную поездку, выступая с речами, в которых нападал на Трумэна, обвиняя его в намерении втянуть страну в войну против СССР. Как только коммунисты начали присоединяться к нему, большинство настоящих либералов покинуло Уоллеса. Все предвещало сокрушительную победу республиканцев, масса избирателей казалась апатичной.
Тем не менее президент не терял надежду; в своих обширных пропагандных поездках он пользовался языком народных масс, критикуя Восьмидесятый конгресс, нападая на Дьюи и защищая собственную политику. Его единоличная кампания вызывала восхищение. В то же время Дьюи был так уверен в победе, что едва касался насущных вопросов и говорил только о национальном единстве. Его бесцветная тактика никого не воодушевляла и многих отталкивала.
На следующий после выборов день страна была возбуждена поразительным исходом голосования. Вопреки предсказаниям Трумэн одержал победу и получил 24 миллиона голосов и 303 голоса в коллегии выборщиков; Дьюи собрал немногим менее 22 миллионов голосов и 189 голосов в коллегии выборщиков. Тёрмонд получил большинство в штатах Луизиана, Миссисипи, Алабама и Южная Каролина. Уоллесу не досталось ни одного штата. Некоторые наблюдатели объясняли эти результаты тем, что на выборы явились только три пятых избирателей и что многие республиканцы в это время играли в гольф; другие ссылались на вялую кампанию Дьюи – он потерпел поражение, имея победу в своих руках. Наиболее вероятной причиной было восхищение американцев неукротимым борцом. Теория о том, что страна теперь в основном склонилась в сторону демократов, получала свое подкрепление в исходе выборов в конгресс, где в сенате демократы располагали 54 местами против 42 республиканцев, и в новой палате представителей, где было 263 демократа против 161 республиканца. Для Трумэна это не имело значения: контроль в конгрессе по-прежнему находился в руках коалиции диксикратов и республиканцев.
Президент, обладающий большим, чем у Трумэна, тактом и воображением, мог бы достичь большего в сотрудничестве с Восемьдесят первым конгрессом, собравшимся на сессию вскоре после его избрания. Хотя в январе 1949 г. Трумэн опять представил конгрессу свою программу «Справедливого курса», но добился он немногого. Большинство президентов встречало больше затруднений не в течение своего первого срока, но во время второго срока. Влияние Трумэна в конгрессе в 1949–1952 гг. уменьшилось примерно так же, как это было у Тафта в 1911–1912 гг., хотя и не так сильно, как у Кливленда в 1895–1896 гг. и у Гувера в 1931–1932 гг.
В вопросах расовых взаимоотношений южные члены конгресса оставались такими же упорными противниками его предложений. Довольно скромный законопроект об обеспечении справедливого найма на работу и законопроект об отмене подушной подати были приняты палатой, но были отвергнуты сенатом. Вопрос об оказании помощи федеральных властей школам также продолжал оставаться в тупике. У Трумэна не было достаточных возможностей для того, чтобы изменить, а тем более отменить закон Тафта— Хартли. В апреле 1950 г. конгресс принял закон о жилищном строительстве, которым предусматривалось ассигнование примерно 1,5 миллиарда долларов на снос трущоб и постройку домов с дешевыми квартирами. Конгресс принял важное решение, создав Национальный научный фонд, задачей которого было составление общегосударственной программы основных исследовательских работ в области техники и всех точных наук. Конгресс повысил минимальную заработную плату с 40 до 75 центов в час. Важнейшим из одобренных конгрессом мероприятий явилось расширение в 1950 г. сферы закона о социальном страховании, которым теперь было охвачено почти 45 миллионов человек вместо прежних 35 миллионов. Но конгресс отказал в ходатайстве Трумэна создать на больших реках предприятия типа Администрации долины реки Теннесси.
Между тем инфляция продолжала свое поступательное движение, почти не встречая препятствий. Согласно принятому в 1950 г. закону о производстве материалов для нужд обороны, было учреждено Управление экономической стабилизации, сначала возглавлявшееся доктором Аленом Вален-тайном, а затем – Майклом Ди Саллем. Валентайн пытался установить контроль над некоторыми товарами, обязав промышленников и торговцев держаться определенного уровня цен; Ди Салль пытался провести всеобъемлющее ограничение цен. Ни одному из них не удалось достичь больших успехов. После начала войны в Корее особенно активной стала хорошо знакомая спираль заработной платы, гоняющейся за ценами, и цен, гоняющимися за заработной платой. Люди, получавшие жалованье, рабочие, не защищенные мощными профсоюзами, фермеры и другие лица, неспособные увеличить свои доходы, очень пострадали от инфляции.
В целом проблема инфляции была чрезвычайно сложной. И все же нужно было что-то делать. «Если безудержная инфляция укрепит свои позиции в Америке, то нация потерпит банкротство, и Сталин сможет осуществить свои мечты о завоевании мира, не сделав ни одного выстрела» – так сказал Чарльз Е. Вильсон, глава Оборонно-мобилизационного управления. В январе 1951 г. правительство издало распоряжения об установлении контроля над ценами и заработной платой и определило их уровень, но в распоряжениях содержалось много исключений, и были они лишь временными. Самой лучшей защитой против инфляции было повышение налогов на доходы корпораций и частных лиц, начатое в этом году.
Сразу же после избрания Трумэна ряд ярких событий приковал внимание общественности к деятельности коммунистов, способствуя созданию нездоровых общественных настроений, которые, как опасались некоторые американцы, могли привести к своеобразной антикоммунистической истерии.
Одиннадцать коммунистических лидеров, состоявших в политбюро компартии, были привлечены к суду в 1949 г. за нарушение изданного в 1940 г. закона Смита, согласно которому считается преступлением заговор, состоящий в «проповеди и поучении», направленных к насильственному свержению государственного строя. Перед судом возник ряд вопросов. Является ли компартия группой заговорщиков? Получала ли она приказы из Москвы? Проповедовала ли она насильственное свержение государственного строя? Судья Гарольд Медина, председательствовавший и проявивший беспристрастие и выдержку, суммировал доказательства в состоявшей из шестнадцати тысяч слов обвинительной речи и указал присяжным на необходимость учесть конституционность закона Смита, в то время находившегося под знаком вопроса, но впоследствии закрепленного в законодательстве. Присяжные признали виновными всех одиннадцать обвиняемых, и все они в конечном итоге были заключены в тюрьму.
Почти в то же время Элджер Хисс, одно время бывший довольно важной персоной в Государственном департаменте и совсем недавно возглавлявший Фонд борьбы за мир между народами имени Карнеги, предстал перед судом. Его обвиняли в том, что он дал Федеральному суду присяжных ложные показания под присягой, утверждая, что никогда не давал бумаг Государственного департамента Уиттекеру Чемберсу и никогда не встречался с ним после определенной даты. В судебном деле были элементы сенсационной таинственности. После того, как одни присяжные разошлись во мнениях, другие нашли его виновным, и Хисс был приговорен к пяти годам заключения. Правительство выслало из страны некоторое число иностранцев, обвиненных в коммунистической деятельности. Ряд штатов рассматривал законопроекты, требовавшие клятвы в лояльности от служащих, в том числе от преподавателей государственных общедоступных школ и университетов: в некоторых штатах законы были приняты. Широко задуманный в штате Нью-Йорк закон Файнберга обязывал увольнять из школ преподавателей, принадлежащих к организациям, которые, по определению Комиссии штата Нью-Йорк, составленной из членов правлений университетов, считались подрывными. Но этот закон поднял против себя волну протестов и был отменен.
Многие американцы опасались, что, под влиянием поднятых корейской войной страстей, движение в пользу защиты страны от внутренних опасностей может выйти из-под контроля и причинить больше вреда, чем, возможно, могли бы ей нанести коммунистические шпионы и заговорщики. Они считали, что атмосфера паники, подозрительности и репрессий охватывала страну; что во имя государственной безопасности, к великому прискорбию, урезывались свободы слова, печати, собраний и оппозиции. Разумные общественные лидеры указывали на то, что «виновность по общению» была несправедливой и не могущей найти себе оправдания; что никто не может составить правильного списка «подрывных организаций» и что попытки огульно исключать нелояльных людей из школ, университетов, организаций, имеющих воздействие на массы, и правительственных учреждений смогут погубить множество невиновных людей и в то же время ударить по самым лукавым и умным виновным. Правительство Трумэна сделало все возможное, чтобы оказать сопротивление общественной истерии. Но конгресс был менее осторожным. Возглавлявшийся сенатором Патом Маккарраном Подкомитет внутренней безопасности проявил в 1951–1952 гг. больше усердия, чем осмотрительности, в то время как созданный палатой представителей Комитет по борьбе с неамериканской деятельностью продолжал идти своим беспощадным путем.
Когда в 1950 г. открылась благоприятная для действий демагога возможность, ею воспользовался выдвинувшийся на общественную арену сенатор из штата Висконсин Джозеф Маккарти. Крикливый, лишенный сдерживающих начал и ловкий, он узрел возможность достичь высокого положения в стране и даже власти посредством диких, сфабрикованных обвинений, наглых нападок, предательских ударов и обращения к невежеству и предрассудкам. Вскоре для зрителей телевидения стали привычными черты лица этого забияки, его дребезжащий голос и вся механика беззастенчивой лжи. У него был дар к газетным сенсациям. Свое первое большое выступление он посвятил Государственному департаменту, тогда возглавлявшемуся Ачесоном, обвинив это ведомство в том, что в его лоне нашли себе приют двести пять известных коммунистов. Профессора Университета имени Джона Хопкинса и бывшего заместителя директора Тихоокеанского оперативного отдела Управления военной информацией Оуэна Латтимора Маккарти назвал «главным шпионом России в Соединенных Штатах». В Государственном департаменте не было обнаружено ни одного коммуниста. После продолжительного расследования специальная подкомиссия сената реабилитировала Латтимора. Все выдвинутые против него обвинения, навязывавшиеся ему правительством Эйзенхауэра, были отвергнуты судами. Но громы и молнии Маккарти в сенате, последовавшие за осуждением Хисса и разоблачением британского физика Клауса Фукса, доставлявшего Советскому Союзу атомные тайны, ввели многих в заблуждение. Маккарти был готов играть большую роль в случае победы республиканцев на выборах в конгресс.
До тех пор, пока Маккарти пользовался трибуной сената для своих грязных наветов, он был защищен парламентским иммунитетом от преследований за клевету. Некоторые его высказывания были настолько оскорбительны, что обращались против него самого. Например, в 1951 г. он подверг нападкам министра обороны Джорджа Маршалла, обвиняя его в потворстве гигантскому заговору коммунистов в США. Он покушался на добрую репутацию послов, редакторов газет и даже собственных коллег по сенату. Всякий раз, когда обнаруживалась лживость его утверждений, как это было в 1950 г., когда один из подкомитетов сената объявил выставленные им основные обвинения «подлогом и обманом», то он доказывал, что его противники занимаются реабилитацией коммунизма. Его филиппики против правительства подрывали достоинство и эффективность государственного аппарата. Хуже всего было то, что поднимавшийся им шум наносил неисчислимый вред Соединенным Штатам во всем мире, который считал, что в стране нарастало фашистское движение.
Панические настроения в широких кругах общества привели к принятию в 1950 г. закона Маккаррана – Никсона, который вошел в силу вопреки вето, наложенного на него президентом. Этот закон требовал регистрации всех членов коммунистических «фронтовых» организаций, не разрешал предоставлять коммунистам работу на предприятиях, имеющих отношение к обороне страны, и предписывал в случае войны арест всех коммунистов и иных подрывных элементов. Он также преграждал въезд в США всем лицам, когда-либо состоявшим в какой-либо тоталитарной организации. Закон не допустил в страну британского поэта Стивена Спендера, в своем юношеском увлечении восприявшего коммунизм на короткое время, но позже раскаявшегося в этом; он исключал приезд многочисленных почтенных немцев, венгров, итальянцев и других иностранцев, которые одно время были связаны с фашистскими группировками; он исключал многих людей, боровшихся в рядах движений сопротивления против нацистской оккупации. За этим законом в 1952 г. последовал закон Маккаррана, принятый также вопреки вето Трумэна; этот закон подверг ревизии законы об иммиграции. Хотя в этом законе и были кое-какие здоровые черты, но, как писал президент, они были включены в массу законодательства, которое увековечит старые несправедливости и помешает усилиям Америки сплотить мир для защиты дела свободы. Эйзенхауэр держался того же взгляда. Америка всегда обозначала надежду для угнетенных чужеземцев, говорил он, «все же для чеха, поляка, венгра, который, рискуя жизнью, переходит сегодня вечером границу… манивший его идеал может стать миражем по причине закона Маккаррана».
Президентство Трумэна подходило к концу, когда возникла опасность, что военные тяготы и реакция на период Нового курса могли бы привести к возрождению крайнего консерватизма и реакции. Правительственная политика «обычного бизнеса» и правильный упор на тот факт, что процветание американской промышленности жизненно важно для всего свободного мира, содействовали такой тенденции. То же действие оказывала и преувеличенная критика случайных ошибок правительства. В 1951/52 финансовом году правительству действительно удалось сбалансировать бюджет. Если ценности либерализма и могли быть соответствующим образом охранены в то время, которое Эйзенхауэр называл «веком опасности», то все было бы хорошо.
Но от этих внутренних дел мы должны обратиться к более мрачной странице международной жизни.