Поражение Вильсона на выборах, отказ от новых свобод и участия в международной жизни привели к появлению изоляционизма и возврату к полной свободе в экономической жизни; эти два фактора господствовали в течение ближайшего десятилетия. Конечно, Республиканская партия не занимала ясной позиции в отношении к Лиге Наций и скорее мастерски пыталась затушевать эту проблему. Но значительное большинство, полученное партией на выборах 1920 г., убедило большинство ее лидеров и особенно слабовольного президента Гардинга в том, что изоляционисты выступают от имени народа; поэтому они предоставили посты большой политической важности таким людям, как сенаторы Джонсон, Бора и Лодж, и в то же время стремились дискредитировать таких интернационально мысливших республиканцев, как Хьюз, Рут, Тафт и Батлер. Очутившись у власти, республиканцы поторопились дать изоляционизму официальное положение.
Это было чем-то новым как в истории Республиканской партии, так и страны вообще. Никогда раньше США так бесцеремонно не обманывали надежд человечества; ведь традиционная американская политика была скорее политикой, подававшей надежды на руководство миром. И никогда раньше Республиканская партия не связывала себя с изоляционизмом. Грант и Сьюард требовали экспансии в районах Карибского моря и Тихого океана; Блэйн поддерживал панамериканизм; Маккинли повел страну на войну за освобождение Кубы и приобрел новые колонии в Тихом океане; Теодор Рузвельт требовал для США доминирующей роли в мировых политических делах. Республиканская традиция заключалась в империализме и интернационализме.
Но теперь партия связала себя узким национализмом и уклонением от ответственности, сходным с тем, какое пережила Великобритания в середине XIX в. Все же подлинный изоляционизм был невозможен, и Соединенные Штаты не могли оставаться в стороне от дел, происходивших во всем мире. Действительно, в течение этих лет республиканского правления правительство принимало активное участие в решении ряда наиболее неприятных проблем, омрачавших международные отношения. Президент Гардинг был инициатором конференции по разоружению на морях и в этом деле достиг некоторых успехов. Его преемник, Кулидж, получил поддержку от шестидесяти двух государств, подписавших в Париже пакт Бриана – Келлога, который ставил вне закона войну, как способ решения международных споров. План Юнга и план Дауэса об урегулировании репарационных платежей зародились в США, и президент Гувер взял на себя инициативу, предложив мораторий по уплате военных долгов. Все республиканские президенты, хотя и безрезультатно, настаивали на участии США в Международном суде, и все они делали жесты, пытаясь сотрудничать с Лигой Наций в некоторых вопросах.
Но эти жесты в таких делах, как разоружение и охранение мира, больше чем уравновешивались американской отчужденностью от действительной работы Лиги и неуклонным ростом экономического национализма. Именно здесь, в царстве экономики, изоляционизм привел к своим наиболее серьезным последствиям. Опасавшаяся иностранной конкуренции, жаждавшая иностранных рынков и отравленная идеей экономической автаркии, страна устремилась к осуществлению неомеркантильной политики, чреватой опасностями не только для самих США, но и всего мира.
Уже в 1920 г. конгресс, имевший республиканское большинство, в спешном порядке принял закон о пошлинах, которые, как стена, должны были ограждать страну от притока иностранных товаров. В своем послании, налагавшем вето на этот закон, президент Вильсон настаивал на необходимости здравого смысла в этом деле. «Если некогда было время, когда Америка могла в какой-то степени бояться иностранной конкуренции, – писал он, – то это время уже прошло. Если вы хотите, чтобы Европа выплачивала нам свои долги, то мы должны быть готовы к покупке ее товаров. Ясно, что сейчас не время воздвигать высокие барьеры в торговле». Но республиканцы не послушались этого мудрого совета, и как только к ним полностью перешла власть, они сразу же ввели в действие тариф Фордни – Маккамбера, поднявший ввозные пошлины на небывалую до сих пор высоту: эти пошлины весьма эффективно препятствовали продаже европейских товаров в США. Спустя еще восемь лет по-прежнему упорствовавшее в своем заблуждении республиканское большинство провело через конгресс тариф Смута – Хоули – самый высокий в американской истории. Несмотря на протесты почти всех видных экономистов страны, Гувер утвердил его. Эти тарифы не только закрыли американский рынок для сбыта продуктов сельского хозяйства и промышленных товаров из европейских стран, но и привели к принятию ими высоких пошлин, закрывших доступ для американских товаров на европейские рынки.
Но это было лишь одной стороной экономической проблемы. Военные и послевоенные годы характеризовались превращением Соединенных Штатов из страны, отягощенной долгами, в страну, предоставляющую займы. В течение военного периода и периода послевоенного восстановления хозяйства правительство США предоставило взаймы своим союзникам и связанным с США странам около 10 миллиардов долларов; в двадцатых годах частный американский капитал вложил дополнительно еще от 10 до 12 миллиардов в хозяйство Европы, Азии и Латинской Америки. Как можно было предоставлять эти суммы взаймы и в конечном счете требовать выплаты их должниками, если Соединенные Штаты не разрешали им продажу их товаров на американском рынке? На этот вполне уместный вопрос у республиканских государственных деятелей готового ответа не было.
В течение всех двадцатых годов политика республиканцев была обусловлена этими двумя взаимно противоречившими положениями. В отношении уплаты иностранной задолженности правительство держалось тактики непреклонной твердости. Конечно, в вопросе о процентах по займам допускались великодушные уступки, но в отношении выплаты основных сумм правительство было твердым, и по этому поводу президент Кулидж как-то заметил: «Они взяли деньги взаймы, не правда ли?» Но пока были в силе высокие американские пошлины, стены оставались нерушимыми и возврат денег был совершенно невозможен. Действительно, единственным путем уплаты немцами репараций и выплаты внешних долгов другими странами была дальнейшая покупка в долг американских товаров.
У себя в стране правительство Гардинга учредило царство «нормального положения», идея которого состояла в возврате к добрым старым дням Марка Ганны и Маккинли. Все же это не было, как иногда предполагалось, чистокровной политикой полной экономической свободы, а скорее удачным сочетанием двух политических методов: один из них состоял в свободе частного предпринимательства от правительственных ограничений, а второй – в щедрых субсидиях частному предпринимательству со стороны государства. Правительство устранилось от хозяйственных дел, деловые круги заняли здесь его место и в значительной степени стали определять политику правительства.
Положительная сторона такой политики выразилась внушительными итогами. Покровительственные тарифы 1922 и 1930 годов на практике дали гарантию от конкуренции иностранных товаров. Министерство торговли, руководившееся неутомимым Гербертом Гувером, активно участвовало в открытии новых рынков за рубежами страны и не без основания гордилось тем, что оно было «самым мощным в мире двигателем торговли на иностранных рынках». Внутри страны министерство активно сотрудничало в учреждении примерно двухсот торговых ассоциаций и картелей, весьма похожих на те, которые были позже организованы под руководством Национальной администрации по оздоровлению хозяйства. «Мы переходим, – важно изрекал Гувер, – из периода крайнего индивидуалистического хозяйства в период координации общественных усилий». Для перевозки почтовых отправлений США конгрессом были отпущены щедрые субсидии торговому флоту и авиационным компаниям. Руководимое Эндрю Меллоном министерство финансов провело отмену налога на сверхприбыли, значительно сократило дополнительные налоги и понизило налог на недвижимость. Теоретически считалось, что эти меры будут стимулировать деловую активность, но, к несчастью, они стимулировали также и спекулятивную горячку в конце двадцатых годов.
В то же время соблюдалась верность традиционной политике полной экономической свободы. Железные дороги, которыми правительство весьма успешно управляло в военное время, на весьма льготных началах были возвращены в частное владение. Значительная часть построенного во время войны торгового флота по ценам до смешного низким была передана частным компаниям. Направленные против трестов законы Шермана и Клейтона оказались практически отмененными, а исполнительная и судебная власти заняли позицию, выражавшуюся в том, что они не призваны «отменять законы экономики». Наиболее характерно такая экономическая свобода проявилась в связи с предложениями постройки и эксплуатации гидроэлектростанций правительством. В качестве одного из мероприятий военного времени президент Вильсон разрешил в 1916 г. постройку плотин в Маскл-Шоулс, на реке Теннесси, для снабжения энергией заводов азотистых удобрений. Вопрос о том, кто должен распоряжаться этими заводами и плотинами, стал после войны предметом длительного и жестокого спора. Консерваторы утверждали, что они должны быть переданы в частные руки; прогрессисты, руководившиеся мужественным сенатором Норрисом из Небраски, настаивали на том, что они должны оставаться в собственности и управлении государства. В 1928 г. конгресс принял законопроект, учреждавший государственное управление предприятиями, но президент Кулидж наложил на него вето. Подобное же принятое в 1931 г. мероприятие было отвергнуто президентом Гувером, который в своем послании о вето отлично выразил идеологию того «грубого индивидуализма», под которым подписались он и его партия:
«Я решительно выступаю против какого бы то ни было участия правительства в хозяйственной жизни, основной целью которого была бы преднамеренная конкуренция с нашими гражданами… Такая конкуренция пагубно отразится на равенстве возможностей для нашего народа; она – отрицание идеалов, на которых основана наша цивилизация… Я не склонен размышлять о будущем наших учреждений, нашей страны, если наши должностные лица будут заниматься не обеспечением справедливости и равенства возможностей, а товарооборотом на рынках. Это – не либерализм, а вырождение».
Такая забота о равенстве возможностей могла бы найти себе лучшее применение, если бы кабинеты Гардинга и Кулиджа проявили искренний и неослабный интерес к благосостоянию рабочих и фермеров. Но их кабинеты были заинтересованы только в бизнесменах, и их понимание деловой жизни было узким. Ни фермеры, ни рабочие не имели своей доли в пышном благоденствии двадцатых годов. В этом периоде был кратковременный, но резкий подъем цен на сельскохозяйственные продукты в 1921 г.; в середине двадцатых годов началось постепенное снижение цен, продолжавшееся беспрерывно вплоть до вступления в силу реформ «Нового курса». Между 1920 и 1932 г. доходы фермеров сократились с 15,5 миллиарда до 5,5 миллиарда долларов. Урожай 1920 г., в размере около 800 миллионов бушелей пшеницы, принес фермерам 1,5 миллиарда долларов; несколько меньший урожай 1932 г. принес им меньше 300 миллионов долларов. В 1920 г. 13 миллионов кип хлопка были проданы примерно за сумму немного выше 1 миллиарда долларов; двенадцать лет спустя такое же количество хлопка было продано значительно дешевле – меньше чем за 0,5 миллиарда долларов. То же самое можно было сказать и о большинстве других культур. Результатом такого положения вещей был рост числа арендаторов и количества случаев лишения прав на выкуп закладных. Около 1930 г. в пользовании арендаторов находилось 42 процента ферм, а общая сумма задолженности по закладным поднялась свыше 9 миллиардов долларов; в течение пяти лет, между 1927 и 1932 г., в стране было продано с аукциона не менее одной десятой части принадлежавшей фермерам собственности.
И несмотря на такое положение, правительства Гардинга и Кулиджа, столь ревностно обслуживавшие крупный капитал, проявляли безразличие к нуждам фермеров. Первая попытка республиканцев решить фермерскую проблему заключалась в установлении ввозных пошлин на сельскохозяйственные продукты; но поскольку Соединенные Штаты больше вывозили, чем ввозили продуктов сельского хозяйства, постольку это решение по существу не относилось к данной проблеме. Конкретные предложения о правительственных субсидиях и контроле над урожайностью, которые пользовались поддержкой фермерских организаций, были встречены президентскими вето. В свое время президент Гувер образовал Сельскохозяйственную комиссию, которая располагала полномочиями и фондами для того, чтобы способствовать организованному сбыту продукции; хотя эти меры и помогли достигнуть улучшения, все же в целом они были далеки от цели.
В политическом смысле эта эра «нормального положения» была эрой серости и посредственности; ее однообразие нарушалось только разве громкими скандалами, разыгравшимися вокруг правительства Гардинга, и междоусобной партийной борьбой во времена Гувера. Никогда ранее так бессовестно не было использовано правительство в качестве орудия привилегированных групп, и никогда ранее искусство управления государством не было так подменено безудержным политиканством. Уоррен Дж. Гардинг, милый, но слабовольный сенатор из штата Огайо, был выдвинут кандидатом в президенты потому, что никто не знал о нем ничего предосудительного, и был избран президентом потому, что страна устала от вильсоновского идеализма. В течение двух с половиной лет своего пребывания на посту президента он своим молчаливым согласием с использованием правительства крупными капиталистами и терпимостью в отношении к расцветшей пышным цветом коррупции полностью оправдал ожидания тех, кто желал покончить с идеализмом. Наследовавший ему Кальвин Ку-лидж был совсем ограниченным, негибким и лишенным воображения политиком, скупым на слова и идеи, преданным существовавшему порядку и болезненно подозрительным ко всякого рода либерализму. Герберт Гувер, ставший президентом в 1929 г., был человеком значительно больших способностей; он пользовался репутацией отличного администратора, был большим гуманистом и интернационально мыслившим государственным деятелем. Он был очень одаренным человеком, но за свои четыре года натворил ошибок больше, чем любой другой президент со времени Гранта.
Эти три президента, столь различные по своим личным качествам и характерам, достаточно хорошо представляли господствовавшие после войны силы американского общества. Идеализм вильсоновской эры отошел в прошлое, а рузвельтовская страсть к гуманитарным реформам была еще впереди. Двадцатые годы были серыми, буржуазными и бессердечными. «Бизнес Америки есть бизнес» – так сжато говорил Кулидж, и если это замечание не отличалось глубиной, то было оно вполне отвечавшим действительности. Уставшие от идеализма и разочарованные войной и ее последствиями, американцы с бесстыдным энтузиазмом отдались добыче денег и расходованию их. Никогда ранее, и даже во времена Маккинли, американское общество не было таким материалистическим, никогда ранее оно не находилось под такой властью базарных идеалов и машинной техники. Это была пора широкого размаха и большой производительности, и особенно популярными были такие профессии, как инженер, биржевой маклер, коммивояжер, специалист рекламного дела, кинематографическая звезда. Народонаселение страны увеличилось на семнадцать миллионов, а еще более импозантным был рост его богатств. И если богатства были распределены неравномерно, то все же казалось, что деньги были у всех, и люди толковали о «новой эре» – с курицей в кастрюле каждого американца и двумя автомашинами в его гараже. Больше становились города, выше здания, длиннее дороги, быстрее автомобили, более крупными колледжи, веселее ночные клубы, более многочисленными преступления, как никогда ранее могучими корпорации, а неуклонно устремлявшиеся вверх данные статистики приносили большинству американцев если не обеспеченность, то по меньшей мере чувство удовлетворения.
Это была пора конформизма и нетерпимости ко всему, что не укладывалось в этот общепринятый порядок; литературным типом, который признавался большинством американцев как наиболее верно отражавший эпоху, был Джордж Бэббит, веривший всему слышанному и прочитанному. Поразителен тот факт, что общество не ответило возмущением на грандиозные скандалы в среде правительства Гардинга и не стремилось наказать партию, на которую падала ответственность за скандалы. Оно скорее с неудовольствием относилось к тем, кто вскрыл эти скандальные дела, и к тем, кто критиковал «американский» образ жизни. Семена нетерпимости были посеяны во время войны; после войны они дали побеги причудливых и ужасающих форм. Национализм был шовинистическим; изоляционизм приобрел как моральный и интеллектуальный, так и политический характер. Можно было наблюдать широко распространившуюся враждебность к иностранцам и иностранным идеям. Подозревавшиеся в радикальных идеях иностранцы подвергались массовым арестам и депортации; законодательные палаты занимались «чисткой» своих рядов от социалистов; а отдельные штаты пытались обязать законами лояльность политическим и экономическим учреждениям. Ку-клукс-клан, хваставшийся наличием в своих рядах многих миллионов членов, культивировал ту же самую идею превосходства арийской расы, которою десять лет спустя воспользовались европейские диктаторы; одетые в капюшоны его члены терроризовали католиков, негров и евреев. Враждебно относились к тем, кто критиковал практику американского бизнеса, и к ним без разбора причисляли рабочих лидеров, либеральных экономистов, социалистов, пацифистов и всякого рода «агитаторов», осмелившихся поставить под знак вопроса нравственную сторону деловой жизни. В двух печальной памяти случаях – Муни и Биллингса в Калифорнии и Сакко и Ванцетти в Массачусетсе – по-видимому, были совершены трагические судебные ошибки; в обоих случаях жертвы были наказаны больше за свой радикализм, чем за все доказанные преступления.
Все же не следует преувеличивать как размах, так и глубину этой нетерпимости. Было бы хорошо напомнить о том, что нетерпимость вдохновлялась неверно направленными усилиями к защите демократии, а не враждебностью к ней. В течение всего этого периода оппозиционные настроения и протест были сильными и глубокими. Нетерпимость не оставалась без возражений: но и ни одна жертва несправедливости не была достаточно сильной, чтобы поднять людей на защиту ее дела. Возможно, что самым интересным в деле Муни – Биллингса и Сакко – Ванцетти был тот факт, что они вызвали красноречивые и мужественные протесты, успешные в одном случае и неуспешные в другом. Такие либеральные журналы, как «Нэйшн» и «Нью рипаблик», обладали большим тиражом и широким влиянием; поэты и романисты, ведшие проповедь бунта, пользовались широкой популярностью: колледжи и университеты продолжали оставаться центрами вольной мысли и свободных исканий. В течение всех этих лет суды непоколебимо охраняли личные свободы и гарантии, записанные в хартии о правах. Это была эра Брандейса, Кардозо и Холмса.
Самыми важными факторами, обусловливавшими развитие общества в этот период, были рост городов и ускорявшиеся перемены в технологии. К 1930 г. свыше половины населения страны проживало в городах и поселках городского типа, а значительная его часть – в крупных районах столичного типа. Города были промышленными, деловыми и административными центрами, в которых сосредоточивались школы и увеселительные заведения и где развивались литература и искусство. Идеи и обычаи городской жизни распространялись и на сельские местности. Под влиянием кинематографа, радиовещания, автомобиля, статей объединенных в синдикаты газет, развивавшегося в рамках всей страны рекламного дела и множества других влияний провинциализм уступал дорогу стандартизации жизни. Даже в юморе, в этой, вероятно, самой характерной форме выражения национального лица, длинная повесть из пограничной жизни уступила место незамысловатому анекдоту или карикатуре, наподобие тех, что печатались в газете «Нью-Йоркер».
Среди самых важных из многих факторов, способствовавших созданию стандартного образа жизни, легко выделяются автомобиль, кинокартина и радиовещание. Действительно, они были самыми важными факторами социальной жизни этого десятилетия. Из них самым старым и в некоторых отношениях самым замечательным был автомобиль. Генри Форд сконструировал «бензиновый кабриолет» в середине девяностых годов XIX в., но лишь во втором десятилетии XX в. знаменитая фордовская модель «Т» и сотни тысяч дешевых машин других типов появились на дорогах страны. В 1920 г. в пользовании имелось около 9 миллионов автомобилей; десять лет спустя число автомашин утроилось. Автомобиль положил конец изолированности, ускорил жизнь, открыл новые возможности досуга, дал молодежи новую вольность, создал новые крупные отрасли промышленности, предоставил работу миллионам рабочих, стимулировал программу строительства новых дорог в масштабах всей страны, составил серьезную конкуренцию железным дорогам, а число ежегодных смертельных случаев и увечий на дорогах стало соответствовать числу жертв в годы Гражданской войны. В течение немногих лет автомобиль перестал быть предметом роскоши и стал необходимостью, подлинной необходимостью.
Кинематограф и радиовещание, будучи оба сравнительно новыми, были не менее важными, чем автомобиль. Первые кинокартины восходят к началу века, но делом большого размаха они стали лишь около времени Первой мировой войны, и достигли они громадного влияния лишь около 1927 г., когда был изобретен говорящий кинематограф. В конце десятилетия от 80 до 100 миллионов человек еженедельно посещали кинотеатры, и значительную часть посетителей составляли дети. Именно кинематограф давал подраставшему поколению многие идеи и представления о жизни, которая обычно рисовалась романтической, но очень часто и в высшей степени искаженной. Слишком много бывало кинокартин, которые уводили зрителя из мрачной действительности в никогда не существовавший мир романтики, где пороки всегда наказывались, а добродетель всегда торжествовала, где все женщины были красавицами и все мужчины статными и ловкими, где богатства приносили счастье и конец бедности и где все сюжеты обретали счастливый конец. Прямо или косвенно кинематограф оказал не поддающееся учету влияние. Он определял стиль одежды и причесок, мебели и внутреннего убранства жилищ, пускал в ход популярные песенки, обучал манерам, внедрял принципы морали, создавал популярных героев и героинь. Влияние кинематографа распространилось на весь мир, и, возможно, он оказался самым мощным орудием американского империализма. Чтобы привести в восторг посетителей кинотеатров на Британских островах, в России, в Малайе, в Аргентине, он предлагал кинофильм из американской жизни, а нередко – и карикатуру на нее.
Большую роль сыграло и радиовещание, посредством которого распространялись развлечения, образование и стандартизация жизни. Радиовещание быстро развилось в период Первой мировой войны, а первая коммерческая радиостанция начала свою работу в 1920 г. В течение последовавших десяти лет почти каждая американская семья могла включить свой приемник, чтобы слушать передачи Амоса и Энди или Чарли Маккарти, радиоинформацию или музыку. Подобно кинематографу, радио стало большим доходным предприятием, и так же, как кинематограф, оно было предназначено для массового слушателя и поэтому должно было приспособлять свои программы к интересам широких масс; изучение радиопрограмм, вероятно, покажет лучше, чем что-либо другое, интересы и вкусы публики. В двух отраслях своей деятельности радиовещание стремилось к кое-чему большему, чем простое развлечение слушателей. Во-первых, оно организовало, правда слабоватые, передачи на образовательные темы; во-вторых, оно передавало новости и освещало ход выборных кампаний. Интересно отметить, что за малыми исключениями радиостанции были частными предприятиями, содержавшимися не за счет налогоплательщиков, а за счет поступавших за объявления и рекламу доходов. Заплатили ли американцы слишком большую цену за свободу радиовещания от правительственного контроля – это вопрос, по поводу которого мнения расходятся.
Ни один из президентов, бывших после Тафта, не вступал в исполнение обязанностей в более благоприятной обстановке, чем Герберт Гувер. По всем признакам, страна никогда раньше не была более процветавшей, а ее общество – более здоровым. Акции поднимались до головокружительных высот, и каждый месяц новые ценные бумаги на сотни миллионов долларов попадали в руки жадных вкладчиков, надеявшихся извлечь свою долю из чудесной новой игры, когда из ничего создавалось нечто. Заводы не справлялись с выпуском автомобилей, холодильников, радиоаппаратов, пылесосов, нефтяных печей, пытаясь удовлетворить ненасытный спрос на новые достижения бытовой техники; железные дороги стонали под тяжестью перевозок; сотни тысяч новых домов фантастически-колониального, тюдоровского, готического, испанского и модернистического стилей и стиля пуэбло вырастали в предместьях больших городов и в новых промышленных городках Юга и Запада. Колледжи и кинотеатры были набиты битком; поставщики спортивных товаров и поставщицы косметики превратили свои дела в крупные предприятия; и в это же время рекламное дело с уровня чисто делового поднялось до высшего уровня науки и искусства. Ежедневно какие-то новые и чудесные технологические усовершенствования и прогресс науки давали уверенность в том, что лучшие времена еще впереди. Это была новая эра, и если фермеры и чернорабочие не принимали участия в дележе ее прибылей, то все это, полагали, случится несколько позже. Считалось естественным, что новая эра должна быть возвещена человеком, который пользовался репутацией хорошего инженера, который проявил себя большим гуманистом и своей деятельностью на посту министра торговли доказал свое понимание деловой цивилизации. «Мы в Америке, – хвастался Гувер, – ближе к окончательному триумфу над бедностью, чем когда-либо в истории любой страны», и почти каждый считал, что сам Гувер будет праздновать этот триумф. Но рок оказался злым.
Октябрьский крах 1929 г. случился с драматической и потрясающей внезапностью. 24 октября свыше 12 миллионов акций перешли из рук в руки во время биржевой горячки, а 29 октября пришла катастрофа. Такие солидные акции, как акции Американской компании телефонов и телеграфов, Всеобщей электрической компании и Всеобщей компании двигателей, в течение одной недели потеряли от ста до двухсот пунктов. К концу месяца держатели акций понесли потери на сумму свыше 15 миллиардов долларов; в конце года падение курсов всякого рода ценных бумаг достигло фантастической суммы в 40 миллиардов долларов. Миллионы вкладчиков потеряли свои скопленные в течение жизни сбережения. Но спираль кризиса на этом не остановилась. Закрывали свои двери деловые конторы, останавливались заводы, лопались банки, и миллионы безработных бродили по улицам в напрасных поисках работы. Сотни тысяч семей лишились домов; сбор налогов снизился до такого уровня, что города и села не были в состоянии выплачивать жалованье школьным учителям; заграничная торговля, и без того уже претерпевшая ряд ударов, скатилась до небывало низкого уровня.
Каковы были причины этой паники и последовавшего за ней длительного кризиса? Достаточно верным, хотя и не слишком удовлетворительным и вразумляющим был бы ответ, что там, где правительство не препятствует излишествам индивидуалистического хозяйства, кризис представляет собой составную часть экономического цикла. В случае же паники 1929 г. были некоторые факторы, достаточно определенно ведшие к обвалу. Во-первых, производственная мощь страны превосходила возможности потребления ею произведенной продукции. Это случилось в значительной мере потому, что слишком большая доля национального дохода попадала в руки небольшой в процентном отношении группы населения, быстро превращавшей ее в сбережения и капиталовложения, и недостаточным был доход рабочего, фермера и служащих, на покупательной способности которых покоилась вся деловая жизнь. Во-вторых, ввозные пошлины и политика правительства в отношении военных долгов весьма эффективно отрезали американские товары от сбыта на иностранных рынках, и в связи с мировым экономическим кризисом начала тридцатых годов эти рынки оказались вообще закрытыми для США. В-третьих, легкость получения денег в кредит привела к беспорядочному кредитованию, широко распространившейся продаже товаров в рассрочку и безудержной спекуляции. Государственные долги и долги частных лиц колебались в пределах от 100 до 150 миллиардов долларов, а благодаря спекуляции цены на акции и собственность оказались взвинченными значительно выше их реальной стоимости. Наконец, не-прекращавшийся кризис сельского хозяйства, продолжавшаяся в промышленности безработица и безостановочная тенденция к концентрации богатств и власти в руках нескольких крупных корпораций создали нездоровые основы для народного хозяйства.
Но как бы ни объяснять происходившее, вскоре стало ясным, что страна попала в тиски самого опустошительного в ее истории экономического кризиса. Кризис после паники 1837 г. длился от трех до четырех лет; кризис 1873 г. тянулся пять лет; страшный кризис 1893 г. закончился лишь весной 1897 г.; между тем паники 1904, 1907 и 1921 гг. были кратковременными явлениями. Но великий экономический кризис 1929 г. длился почти десять лет. По своей длительности, всеобщему обеднению и трагичности, с какими он обрушился на общество, он был беспримерным. Еще в одном отношении он отличался от былых кризисов – он был следствием изобилия, но не нужды. Полнее, чем все предшествовавшие кризисы, этот кризис обозначил провал существовавшей системы распределения богатств и благ.
Посколько кризис возник не в силу естественных причин, а вследствие нездоровой деловой обстановки, настоятельно требовалось вмешательство правительства, но этого не произошло. Президент Гувер, вначале (как и миллионы других людей) веривший в автоматические силы экономического оздоровления, полностью не отклонял обязательности правительственных действий, но держался мнения, что помощь должны осуществлять частная благотворительность и местные органы власти. «Как нация, – говорил он, – мы обязаны спасти от голода и холода тех наших сограждан, которые попали в затруднительное положение», но он упорно отклонял соответствовавшие разнообразные предложения о прямой помощи государства безработным и голодавшим. Сначала он усвоил точку зрения, сводившую к минимуму размеры кризиса; но когда этот взгляд было невозможно защищать, то он проникся теорией, гласившей, что до процветания «подать рукой». Правительство Гувера удовольствовалось рядом частичных мер: программой строительства дорог, общественных зданий и организации воздушных путей, ассигнованием 300 миллионов долларов для кредитования фермеров, принятием закона Гласса – Стиголла о расширении кредита в рамках системы Федеральных резервных банков и, сверх того, – созданием Корпорации по восстановлению финансов с капиталом в два миллиарда долларов для предоставления займов банкам, железным дорогам, страховым компаниям и промышленным концернам.
К несчастью, эти меры оказались недостаточными, и положение неизменно становилось все хуже и хуже. В начале 1932 г. число безработных превзошло 12 миллионов человек; свыше 5 тысяч банков закрыли свои двери; количество коммерческих банкротств достигло 32 тысяч; цены на сельскохозяйственные продукты упали до самого низкого в истории страны уровня; средний класс стоял перед угрозой гибели; национальный доход, достигавший в 1929 г. суммы свыше 80 миллиардов, сократился до 40 миллиардов долларов. Казалось, что разваливается вся экономика страны, и люди находились в угнетенном душевном состоянии.
Американцы вообще не склонны к насилиям и революции, и в кризисное время они возложили свои надежды на других лидеров. Группа республиканцев-прогрессистов, под руководством сенаторов Норриса, Лафоллета, Костигана и Каттинга, оспаривали правильность политики Гувера, но они не были достаточно сильными, чтобы взять власть в партии, оттеснив ее «старую гвардию». Тогда в поисках спасения страна была вынуждена обратиться к демократам. В 1930 г. демократы победили на выборах и в 1932 г. были готовы возвести на пост президента своего кандидата. Республиканская «старая гвардия», ничему не научившаяся во время кризиса, бросая вызов, повторно выдвинула кандидатом президента Гувера, еще раз призывавшего к «грубому индивидуализму» как средству решения кризиса, обрушившегося на нацию. Демократы представили на выборы кандидатуру энергичного и обаятельного Франклина Д. Рузвельта, который, будучи на посту губернатора штата Нью-Йорк, показал себя умелым, мужественным и гуманным руководителем и проницательным политиком, пообещавшим стране Новый курс. Ноябрьские выборы были триумфом Рузвельта, вошедшего в Белый дом на гребне волны всенародного голосования, давшего ему большинство в 7 миллионов голосов.
Одной из самых положительных сторон американской демократии является ее способность находить великих вождей в критические времена ее истории. Иногда, как это было в случае Вашингтона, выбор был рассудочным и обдуманным; в другие времена, как это было в случаях Линкольна, Теодора Рузвельта и Вильсона, выбор был в значительной мере случайным. Нельзя сказать, чтобы Франклин Рузвельт был неизвестной величиной, когда его избрали президентом в первый раз; но можно утверждать, что мало кто из подававших за него с надеждой голос отдавал себе отчет в том, что в его лице страна обрела лидера, который был равен Линкольну, как глашатай демократии и национализма, и равен Вильсону, как человек ведший к лучшему порядку в мире.
Рузвельт приобрел репутацию способного и умевшего мыслить социально лидера на посту губернатора штата Нью-Йорк, но этому предшествовало длительное обучение политическим наукам. Он был состоятельным человеком, принадлежавшим к знатному роду: он окончил школу в Гротоне и Гарвардский университет; проявляя живой интерес к политическим делам, он уже давно решил последовать примеру своего родственника, побывавшего в Белом доме. Его первые начинания отличались двумя качествами, которые характеризовали и его деятельность позже: преданностью принципам прогресса и даром привлекать к себе доверие людей всех групп общества. Он был одно время депутатом Ассамблеи штата Нью-Йорк, во времена Вильсона – помощником министра военно-морского флота, а в 1920 г. был выдвинут кандидатом в вице-президенты США. Затем он заболел детским параличом. Выздоравливал он медленно, но за годы вынужденного отхода от активного участия в политике изучил политическую историю США и завязал переписку и личные контакты с большим числом преданных ему последователей. На выборах 1928 г. он оказался впереди и был избран на пост губернатора штата Нью-Йорк, а два года спустя он был триумфально переизбран, получив при этом еще более внушительное большинство голосов. Обладая такой подготовкой и опытом, в 1932 г. Рузвельт оказался, вероятно, самым просвещенным в стране лидером демократов.
Но помимо опыта и знаний у нового президента имелись и другие достоинства. У него была та же бессознательная вера в простых людей, что у Брайана, и такая же сознательная вера в демократию, как у Вильсона. Он был проницательным политиком, понимавшим, что такое искусство водительства; хотя в интеллектуальном отношении он не был достаточно глубоким, все же обладал чутьем, помогавшим ему определять важнейшую сущность больших проблем. В вопросах тактики он был оппортунистом, но зато непреклонно и последовательно боролся за достижение конечных целей; по несущественным вопросам он шел на компромисс, но в вопросах первостепенной важности он уступал редко; он знал, что политика есть так же искусство, как и наука; он не придерживался вовсе взгляда, что для переделки общества достаточно иметь план, или мысли, что искусство управления государством может быть сведено к некоему роду управления, построенного на научных выкладках, или может быть уподоблено управлению предприятия инженерами. Он знал прошлое Америки, понимал мир, в котором жил, и был занят мыслями об организации мира в ближайшем будущем. Он доверял политикам, но не сомневался и в экспертах; был чуток к общественному мнению, но и сам не колебался создавать его и не боялся при случае бросить ему вызов. Иногда он казался расстроенным, чувствуя неуверенность в связи с принятием важных решений; но у него были широкие интересы, неутомимая энергия и заражающая жизнерадостность, передававшаяся его окружению и, в конечном счете, всему народу. Эти его крупные достоинства больше чем уравновешивали его недостатки: некоторую поверхностность, случайность методов, применявшихся при решении чрезвычайно серьезных вопросов, полное безразличие к денежным расходам и мелочную мстительность по отношению к людям, выступавшим против него.
Речь Рузвельта при вступлении в обязанности президента содержала обещание близкого грядущего, она была такой же многозначительной, как первая вступительная речь президента Вильсона, хотя и уступала ей в красноречии. Нация, утверждал он, здорова: «изобилие – у нашего порога, но именно при виде этого изобилия исчезает правильное его использование». Беда заключалась в том, что имелись «менялы денег» и «корыстолюбивые» люди, они изгнаны из храмов, и ближайшая задача состояла в восстановлении хозяйства. Этому делу президент посвящает самого себя – избавлению народа от бедности и нужды, восстановлению равновесия между промышленностью и сельским хозяйством, наблюдению за деятельностью банков, перестройке международных экономических отношений, установлению добрососедской внешней политики и принятию Соединенными Штатами ответственности в международных делах, свойственной для великой державы. «Я готов, – смело заявил он, – рекомендовать меры, необходимые для претерпевшей удары нации, находящейся в мире, также претерпевшем удары. Эти меры… я буду изыскивать в пределах дарованной мне конституцией власти с тем, чтобы провести их в жизнь как можно скорее». А если конгресс не оказал бы ему поддержки, то он готов был «просить конгресс об одном остающемся способе преодоления кризиса – предоставлении широких полномочий исполнительной власти для ведения борьбы с бедствием, таких больших полномочий, как власть, предоставляемая мне в случае вторжения внешнего врага». И он заключил речь так:
«В предстоящие нам страдные дни мы вступаем согретыми мужеством национального единения, с ясным сознанием необходимости обрести старые и великие моральные ценности и с явным чувством удовлетворения непреклонным исполнением долга как стариками, так и молодежью. Мы стремимся обеспечить навсегда налаженную и устроенную национальную жизнь. Нет у нас неверия в будущность основ демократии».
Эта речь Рузвельта при вступлении в обязанности президента явилась как бы формальным заявлением народу о том, что вскоре наступит Новый курс. А нужда в нем чувствовалась уже давно. Ибо теперь прошло свыше десяти лет, как политики играли краплеными картами, а крупные дельцы присваивали почти все деньги. Рузвельт предложил восстановить правила порядочности в жизни американской демократии. Многим современникам Новый курс казался чем-то вроде революции. На самом же деле он был глубоко консервативным, консервативным в том же самом смысле, в каком была консервативной демократия Вильсона и Джефферсона. Новый курс преследовал цели защиты основ американской демократии от насилия слева и справа – путем установления, под покровом конституции, равновесия интересов, обеспечения безопасности людям и собственности и ограждения свободы.
В идеологическом отношении новый курс был демократичным, а по своим методам – эволюционным. По той причине, что в течение пятнадцати лет против реформистского законодательства были возведены плотины, оно прорвалось в страну с кажущимся подобием насилия; но когда воды спали, то выяснилось, что текли они в привычных руслах. Консервативная политика Нового курса была начата Теодором Рузвельтом; законодательство о регулировании деятельности железных дорог и трестов восходило к восьмидесятым годам; банковская реформа и денежная реформа были частично осуществлены Вильсоном; программа помощи фермерам была позаимствована у народников, а законодательство о труде – из практики таких штатов, как Висконсин и Орегон. Даже судебная реформа, вызвавшая такое сильное возбуждение, была задумана Линкольном и Теодором Рузвельтом. А в области международных отношений политика Нового курса была явным продолжением традиционной политики укрепления национальной безопасности, поддержания свободы мореплавания, поддержания законности и мира и защиты демократии в Западном мире.
Когда Франклин Рузвельт 4 марта 1933 г. вступил в исполнение обязанностей президента, экономический кризис достиг своей низшей точки, и экономическая система страны была на грани полного развала. Рузвельт смело и энергично приступил к борьбе с кризисом, и еще до истечения своего первого президентского срока он успел провести в жизнь более значительное и более разнообразное законодательство, чем это удавалось кому-либо из его предшественников. Заданный стране правительством Рузвельта Новый курс состоял частично из мероприятий по оздоровлению экономики и оказанию помощи, частично из мероприятий, носивших характер реформ; многие из мероприятий, конечно, содержали в себе оба начала, и не всегда можно было определить, где кончалось оздоровление и начиналась реформа. В деле оказания помощи правительство содействовало попавшим в трудное положение деловым кругам путем предоставления им федеральных займов, в общем итоге достигших многих миллиардов долларов. Оно выработало широкую программу финансирования общественных работ и займов для жилищного строительства, строительства дорог и мостов и местного благоустройства, с тем чтобы стимулировать деловую активность и предоставить работу трудящимся. Новый курс тщательно разработал систему помощи безработным, и к 1940 г. было израсходовано около 16 миллиардов долларов на прямую помощь и дополнительно 7 миллиардов долларов для финансирования различных общественных работ. Была выработана широкая программа охраны природных богатств, одним из главных средств которой был Гражданский охранный корпус, который предоставил работу примерно трем миллионам молодых людей. Новый курс оказал помощь железным дорогам, осуществив их консолидацию и финансировав проведение уже давно необходимых усовершенствований. Федеральное правительство взяло на себя заботу по организации поддержки начинаниям писателей и театров, устроителей концертов, способствовало украшению общественных зданий, чем оказало помощь попавшим в беду писателям, артистам, музыкантам, тем самым обогащая и культурную жизнь страны. Многие из рассчитанных на долгое время реформ в сельском хозяйстве и промышленности были так же задуманы, как и оказание помощи.
Естественно, что в ходе реформ были совершены ошибки, и некоторые из них были серьезными. Национальная администрация по оздоровлению хозяйства провалилась раньше, чем была ликвидирована решением Верховного суда. Девальвация доллара не принесла того значительного подъема цен, на который она была рассчитана. Деньги тратились расточительно, и государственный долг нарастал быстрыми темпами. Деятельность администрации была отмечена внутренними склоками. Но в целом результаты оказались хорошими.
Многое в рассчитанной на долгое время реформе касалось деятельности банков, водной энергетики, фермерского хозяйства, труда, социального обеспечения и политического законодательства. Новый курс закрыл банки и вновь открыл их, но уже под более строгим правительственным наблюдением и при наличии правительственных гарантий банковских вкладов. Новый курс привел к отказу от золотого стандарта и девальвировал доллар с тем, чтобы достичь небольшой, контролируемой инфляции, которая должна была стимулировать подъем цен на товары. Новый курс установил тщательный контроль над оборотом акций, облигаций и других ценных бумаг и положил предел засилью крупных держателей, которые контролировали значительную часть бизнеса, снабжали страну электрическим светом и занимались махинациями, приносившими пользу небольшому числу их членов. Новый курс послужил составлению кодексов добропорядочной деятельности деловых кругов, стремясь положить конец расточительной конкуренции. Были подняты налоги на доходы богатых людей и на доходы корпораций; были закрыты лазейки в законодательстве о налогах, и в значительной мере была внесена ясность в ту путаницу, которая накопилась за долгое время в вопросах фискальной политики штатов и федерального правительства. Была учреждена Администрация долины реки Теннесси для развития ресурсов одного из крупных внутренних бассейнов страны путем использования принадлежавших правительству гидроэлектростанций, и была принята широкая программа экономического восстановления и восстановления сельского хозяйства; за этими в высшей степени успешными начинаниями последовали подобные же начинания на Дальнем Западе, хотя они и не были такими значительными.
Четыре крупные отрасли хозяйства, в которых осуществлялись реформы Нового курса, заслуживают особого внимания: сельское хозяйство, труд, социальное обеспечение и административное управление. В сельском хозяйстве были поставлены следующие цели: подъем цен на сельскохозяйственные продукты до предвоенного уровня; уменьшение продукции ферм до такого объема, при котором не будет больше разорительных излишков; поддержание плодородия почв; облегчение и удешевление кредита, предоставляемого фермерам; помощь арендаторам ферм и фермерам, не покрывавшим своих расходов; открытие новых рынков сбыта сельскохозяйственных продуктов в США и за рубежом. Все эти цели в значительной мере были достигнуты. Закон о сельскохозяйственном устройстве, требовавший добровольного сокращения производства некоторых главных культур в обмен на правительственные субсидии, был принят в 1933 г. Три года спустя он был отменен Верховным судом, после чего конгресс принял второй, лучше составленный закон о помощи фермерам. Этим законом устанавливалось, что правительство будет выплачивать деньги фермерам за то, что они будут отводить часть своей земли под культуры, сохраняющие плодородие почв. К 1940 г. этой программой было охвачено около 6 миллионов фермеров, получавших в среднем превышавшие сто долларов субсидии. Новый закон также предоставил возможности товарных займов под излишки урожаев, возможность пользования складами, которые обеспечивали «всегда существующее зернохранилище», и возможности страхования урожая пшеницы. Происшедшее затем уменьшение продукции главных культур и открытие новых рынков сбыта повели к повышению цен на сельскохозяйственные продукты; по сравнению с 1932 г. доходы фермеров к 1939 г. более чем удвоились. Администрация по предоставлению кредита фермерам оказывала кредит по почти номинальным процентным ставкам; Администрация по страхованию ферм занялась финансированием арендаторов, желавших приобрести фермы в собственность, и помогала фермерам, не покрывавшим своих расходов по ведению хозяйства.
В области труда Новый курс ввел в действие ряд законов, открывавших новую эпоху. Закон о Национальном оздоровлении, принятый в 1933 г., предвидел увеличение занятости, сокращение рабочего времени и повышение заработной платы; он покончил с применением детского труда, гарантировал право на заключение коллективных договоров и отменял контракты, сопровождавшиеся подкупом представителей рабочих. В 1935 г. этот акт был отменен решением Верховного суда, но его положения о труде были улучшены двумя другими важными основными законами – законом Вагнера, изданным в 1935 г., и законом о честных рабочих стандартах, изданным в 1938 г. Закон Вагнера гарантировал рабочим право учреждать рабочие союзы и при посредстве выбранных ими самими союзов вести переговоры с работодателями, которым запрещалось проводить дискриминацию в отношении любого члена рабочего союза; этим же актом учреждалась Комиссия трудовых взаимоотношений, в задачи которой входило разрешение всех трудовых конфликтов. Закон вызвал большие споры, но предоставил рабочим возможности более справедливого распределения благ, чем те, которыми они пользовались до акта. Под знаком этого закона оживилась старая Американская федерация труда и создалась новая, сильная рабочая организация – Союз промышленных рабочих. Эта организация воскресила промышленный юнионизм былых Рыцарей труда и успешно организовывала рабочих в союзы сталелитейной, текстильной, автомобильной и других отраслей промышленности, которые до сих пор оставались закрытыми для рабочих организаций. Закон о честных рабочих стандартах имел своей задачей определить «потолок рабочему времени и пол заработкам». Он установил, как норму, 40-часовую неделю, и определил минимальную заработную плату – 40 центов в час, и объявил незаконным применение труда детей на промышленных предприятиях.
Существенно важным было также законодательство о предоставлении пособий безработным, престарелым и лишившимся трудоспособности. До этого времени все эти вопросы решались отдельными штатами. Некоторые штаты уже ввели в действие эффективное страхование безработицы и пенсии для престарелых, но было ясно, что сами штаты не в состоянии справиться со всей проблемой, которая в конечном счете была общенациональной по своему размаху. По настоянию президента конгресс ввел в действие ряд законов о социальном страховании, предоставлявших пенсии престарелым, пособия по безработице, пособия слепым, матерям-иждивенкам и увечным детям и ассигнования на народное здравоохранение. Эти программы были частично финансированы рабочими и частично – работодателями; непосредственное руководство ими передавалось органам власти в штатах, а общее наблюдение за ними было оставлено за федеральным правительством.
Несмотря на то что в первое время программа социального страхования встретила довольно большое сопротивление, все же вскоре она завоевала всеобщую поддержку: в последовавшие затем годы предусмотренные ею размеры помощи были увеличены, и охватила она большее число людей.
Наконец, правительство Рузвельта взяло на себя почин в проведении важных и крупных реформ административного управления. Аппарат исполнительной власти разрастался беспорядочно, был он неповоротливым и расточительным. Реорганизован он был лишь частично, и оставалось сделать еще немало для его усовершенствования. Принятый в 1939 г. закон Хэтча, впервые со времени первоначальных реформ аппарата в 1883 г., запретил государственным служащим «пагубную политическую активность» и нанес удар по коррупции и расточительству, которыми характеризовалась деятельность политических партий. Президент, глубоко обеспокоенный рядом беспримерных решений Верховного суда, отменившего большую часть мероприятий Нового курса, предложил в 1937 г. «реформировать» Суд. Рузвельт считал необходимым уход в отставку престарелых судей и назначение на их место более молодых; его цель состояла в том, чтобы убедить суд вернуться к великой традиции Маршалла, Стори и Холмса, которая позволяла толковать конституцию как гибкое орудие государственной политики, а не как преграду правительству. Конкретные предложения Рузвельта были подвергнуты острой критике и в конечном счете отвергнуты. Однако тем временем в личном составе Верховного суда начали происходить перемены, и, усвоив более просвещенный взгляд на законодательство, принятое двумя другими, равными и независимыми властями, он отменил большую часть своих решений, парализовавших проведение реформ. Начатые Рузвельтом большие дебаты по вопросу о Верховном суде произвели немалое замешательство и вызвали злобу противников; но в конечном счете они оказались полезными для нации, разобравшейся в подлинном характере американской конституционной системы, и для суда, который убедился в необходимости собственного приспособления к нуждам американской демократии.
Подобно вильсоновской, рузвельтовская программа внутренней политики сильно нарушалась международными событиями, и едва Рузвельт успел начать свой второй срок, как стало ясно, что внутренние дела США должны уступить первое место международным проблемам. Задуманная с такими надеждами вильсоновская система коллективной безопасности, начатая в двадцатых годах и неослабно развивавшаяся в тридцатых годах, стала распадаться. За ее распад Соединенные Штаты должны были нести некоторую долю ответственности. Политика изоляции, которой они столь беспечно отдались, лишила Лигу Наций моральной и деловой поддержки со стороны величайшей и самой независимой из великих держав; ввозные пошлины способствовали мировому экономическому кризису; уход США с Дальнего Востока словно приглашал Японию продолжать свою агрессивную политику; агитация в пользу разоружения не способствовала реалистическому отношению к проблемам боевой готовности демократических стран.
Корни Второй мировой войны уходят глубоко в двадцатые годы XX в. Япония осознала, что Лига Наций положила предел ее дальнейшей экспансии, и она выражала свое недовольство мощью Великобритании и США на Востоке. Италия была недовольна плодами ее запоздалого выступления на стороне союзников, а ее новый, бряцающий мечом вождь, Бенито Муссолини, алкал и жаждал славы. Германия остро переживала свое поражение и не знала покоя под тяжестью Версальского договора. Экономический кризис, необходимость выхода для непрерывно росшего населения, социальная смута и деморализация – все это расчищало путь новым вождям, с нетерпением относившимся к медлительности процессов мирной эволюции, и новой идеологии, бросавшей свой вызов утверждениям и заключениям старой идеологии. Конечно, Япония мало нуждалась в новой идеологии; ей было нужно лишь оружие для претворения в жизнь ее собственной старой идеологии. Италия обратилась к фашизму. После десятилетней смуты Германия позволила фанатику-австрийцу и ветерану Первой мировой войны, Адольфу Гитлеру, создать революционную национал-социалистическую партию и захватить бразды правления. В начале тридцатых годов эти три государства организовали тоталитарные правительства и были готовы отвергнуть не только Версальский и связанные с ним другие договоры, но и все здание международного права и порядка.
С этого момента события стали развертываться с захватывающей дух скоростью. Одна за другой каждая из тоталитарных держав принимала агрессивный курс. Каждая из них создала свою военную машину, угрожала своим более слабым соседям и приступала к империалистическим авантюрам. Большая часть агрессивных действий оправдывалась похвальными доводами и проводилась так, что способствовала росту престижа агрессоров и одновременно не вызывала энергичного отпора со стороны демократических стран. В 1931 г. Япония вторглась в Маньчжурию и создала там марионеточное государство Маньчжоу-Го; получив преимущество на новой позиции, она на севере фланкировала русскую Сибирь, а на юге – Китай. Италия, уже закрепившаяся на Додеканезских островах, захватила Фиуме и расширила свои пределы в Ливии; затем она открыла эру возрождения Римской империи и в 1935–1936 гг. пошла войной против Эфиопии, в результате которой эта отсталая, но обладающая богатствами страна была порабощена. Германия отвергла Версальский договор, заняла Рейнскую область и смело приступила к вооружениям в большом масштабе. Лига Наций протестовала, дипломаты огорчались, вожди демократий произносили патетические речи, но ни одно государство или группа государств не противопоставили действенных преград вожделениям тоталитарных стран.
Большинство американцев наблюдало за этими событиями с безразличием, но, конечно, это было безразличие, окрашенное неодобрением. Они ясно понимали, что все это было новой главой в стародавней истории соперничества империалистических стран. Так же как и большинство англичан, большинство американцев не понимало революционной природы сил, разгулявшихся теперь в мире на свободе. Они не отдавали себе отчета в возникновении угрозы гораздо более опасной и обладавшей огромной взрывчатой силой, когда-либо известной в Новейшей истории. Они поздравляли себя с тем, что находились в стороне от этих событий, будучи под защитой двух больших океанов, и чувствовали себя ни в чем не нуждавшимися, богатыми и сильными.
Действительно, большинству американцев было трудно понять подлинную природу опасности, нависшей над ними и над всем миром. Опасность не представлялась простой военной угрозой. И до этого США не раз противостояли военной угрозе и выходили каждый раз с триумфом. Это было чем-то новым и непостижимым. Американцы привыкли жить легко, они никогда не знали военных поражений и деморализации; понятие о беде, как заметил Сантаяна, было чуждо американскому духу. Американцы не могли верить в то, что возникла новая идеология, отвергавшая их образ жизни и их систему ценностей и ведшая против них войну.
Сущность американского и английского взгляда на государство заключается в личности. Личность есть источник государственной власти. У нее права и свободы в рамках общества: свобода вероисповедания, свобода слова и печати, свобода личной деятельности и право на свой собственный труд, право на вступление в брак по собственному усмотрению, право растить семью по собственной воле; и все это в условиях невмешательства со стороны государства. Безразлично, насколько проникнуты общественным началом наше мышление, наш правительственный аппарат или наша деловая жизнь, но по-прежнему верно то, что конечной целью нашей формы правления и нашей экономики является сотворение и защита свободного человека.
Тоталитаризм в том виде, в каком он проявлялся в Италии, Германии и Японии, диаметрально противостоял такой идеологии. Тоталитарная философия подчиняла личность государству или расе. В фашистской и нацистской системах личность была относительно неважной, и ее свободы, права, собственность, чаяния и надежды, общественные и семейные отношения не имели большого значения.
Беспокойство американцев стало увеличиваться по мере того, как становилась ясной настоящая природа тоталитаризма; а когда Германия, Италия и Япония возобновили свои агрессии, нападая на одну страну за другой, эти опасения сменились негодованием. В 1936–1938 гг. пришло время мукам Испании, где войска и авиация Муссолини и Гитлера помогали националистам свергать республиканский строй, в то время как демократии стояли рядом, парализованные отсутствием решимости. Так же было и тогда, когда, наряду с победами иностранных легионов на подступах к Мадриду, Япония развязала «китайский инцидент», который длился до тех пор, пока не слился с всеобщей мировой войной. В 1938 г. состоялось насильственное включение Австрии в пределы Германии, и на очереди стояло создание Великой Германии. Следующей жертвой была Чехословакия, и, прежде чем демократии оправились от шока, вызванного присоединением Австрии, Гитлер потребовал уступки Судетской области у небольшой демократической страны, созданию которой способствовали Великобритания и Соединенные Штаты. Испуганные руководители Великобритании и Франции призывали к разрешению вопроса путем арбитража. Когда предложение об арбитраже было отвергнуто, мистер Чемберлен слетал в Мюнхен и там сдал Чехословакию немецким военачальникам. По возвращении он сказал: «Это мир для нашего времени». Но Уинстон Черчилль возразил: «Великобритания и Франция должны были выбирать между войной и бесчестьем. Они избрали бесчестье. Значит, им придется вести войну».
Реакция американцев на эти события была не той, о какой с гордостью могли бы вспоминать будущие поколения. Разочаровавшись в результатах прошлой войны, опасаясь вовлечения в новую войну и полагая, что любое решение о войне и мире находится в их руках, американцы решили держаться политики сохранения мира любой ценой. Они спешно отказались от многих из тех прав, за сохранение которых дважды боролись их отцы и предки, они заявили миру, что ни при каких обстоятельствах ни одна из ведущих войну держав, будь то жертва агрессии или агрессор, не может обратиться к ним за помощью. Все это было включено в законодательство о нейтралитете, принятое в 1935–1937 гг. и которое воспрещало как торговлю с любой ведущей войну страной, так и предоставление ей кредитов.
Президент Рузвельт так же, как и государственный секретарь Корделл Халл, не одобрял этих законов, но совершил ошибку, поставив под ними свою подпись. Затем, по мере ухудшения международного положения, он сам стал исподволь внушать американскому народу представления об истинной природе дел за рубежами США и указывать на необходимость морального и материального вооружения Америки с тем, чтобы соответственно встретить опасность и преодолеть ее. Выступая в 1937 г. с речью в Чикаго, он призывал установить моральный карантин в отношении агрессивных государств, но его обвинили в том, что он занимается политиканством. Он осуждал японскую агрессию в Китае, завязывал дружественные отношения со странами Латинской Америки и Канадой и настаивал перед конгрессом на совершенной необходимости более крупных ассигнований на вооружения. «Мир, внушенный страхом, – предостерегал он диктаторов, – качественно не выше и не прочнее мира, покоящегося на мече». Он отказался преклониться перед страхом или поддаться устрашению силой. Чем более агрессивной становилась политика тоталитарных стран, тем крепче восставал против нее дух американцев.
Также и Великобритания, претерпевшая унижение в Мюнхене и возмущенная последовавшим затем уничтожением Чехословакии, лихорадочно вооружалась, ибо, наконец, стало ясно, что политика умиротворения потерпела крах. Но Гитлер не собирался ожидать того времени, когда Великобритания и США достигнут военного равенства с Германией. Всю весну и лето 1939 г. он метал громы и молнии против Польши, требуя уступки Данцига и Польского коридора. Его положение неизмеримо усилилось, когда летом он заключил союз с самой мощной континентальной державой – СССР. Затем, когда еще продолжались переговоры с Польшей, Гитлер нанес удар. 1 сентября его армии перешли границу, в то время как его самолеты сеяли смерть и разрушение над польскими городами. Верные принятым на себя обязательствам, Великобритания и Франция двумя днями позже объявили войну Германии.
В течение двух недель Германия сломила Польшу, а СССР, продвигаясь с востока, довершил завоевание несчастной страны. Затем последовало долгое пребывание воевавших сторон в бездействии, которое американцы неостроумно величали «смешной» войной. Весной Гитлер был готов ко второму раунду. Без всякого предупреждения он двинул свои армии в Данию и Норвегию. Попытка англичан спешно оказать помощь стойкому норвежскому народу кончилась неудачно, и понадобилось немногим более месяца для того, чтобы все ресурсы Скандинавии перешли под контроль немцев. 10 мая Германия повернула на запад и ударила по нейтральным Голландии и Бельгии и по Франции. «Блицкриг» длился немногим больше месяца, а когда он закончился, то в руках немцев оказалась Голландия, бельгийская армия капитулировала, Франция пала в борьбе, а британские экспедиционные силы, переправлявшиеся обратно через Ла-Манш, обязаны были своим спасением энергии и героизму.
Великобритания осталась в одиночестве. Но это уже была не Великобритания времен Мюнхена и неудачной Норвежской кампании. Это была Великобритания, помнившая о том, что в течение тысячи лет ни одному завоевателю не удавалось править ее землей. «Придите вооруженные с трех концов мира, и мы сумеем нанести вам поражение» – так гордо хвастался Шекспир, и его горделивое заявление, словно эхо, было теперь подхвачено Уинстоном Черчиллем, великим вождем, в чьи руки были вверены судьба нации и дело свободы:
«Мы докажем еще раз, что способны защитить наш родной остров, благополучно справиться с военной бурей и пережить угрозу тирании, и если понадобится, то на протяжении долгих лет и в одиночестве… Пусть значительные пространства Европы и многие старые и славные государства попали или могут попасть в когти гестапо и всего гнусного аппарата нацистского управления, но мы не дрогнем и не потерпим неудачу, мы будем идти до самого конца и будем бороться во Франции, на морях и океанах, будем биться с растущей уверенностью в себе и растущей мощью в воздухе, мы будем защищать наш остров какой бы то ни было ценой, мы будем биться на его берегах, в местах высадки, на полях и улицах и в горах; мы никогда не сдадимся, и если все же, во что я не верю ни минуты, этот остров или его большая часть будет покорена и будет голодать, то тогда заморская Империя, вооруженная и охраняемая британским флотом, будет продолжать борьбу до тех пор, пока, в угодное Богу время, Новый Свет со всей своей силой и мощью не приступит к делу спасения и освобождения Старого Света».
«В угодное Богу время» – но когда же это сбудется? Нападение на Польшу вызвало самые значительные со времени борьбы с рабством дебаты, которые продолжались не только в залах заседаний конгресса, но и в каждой газете, на любом общественном собрании, в каждом доме страны. Рузвельт энергично ратовал за отмену законов о нейтралитете; после продолжительной дискуссии ему удалось вырвать у сопротивлявшегося конгресса закон об уплате наличными деньгами и вывозе собственными силами товаров из США, что, по крайней мере, давало возможность боровшимся демократиям пользоваться американскими источниками. Падение Франции, наконец, убедило большую часть американцев в мощи немецкой военной машины, а воздушные атаки против Великобритании тем летом и осенью создали представление о том, что если падет Великобритания, то Америка останется одинокой в борьбе против самой мощной в истории военной коалиции.
Поставленный лицом к лицу с такой возможностью, конгресс одобрил ассигнование астрономических сумм на вооружение; было достигнуто соглашение с республиками Латинской Америки, распространявшее коллективную защиту на владения демократических государств Нового Света; Соединенные Штаты и Канада образовали объединенную Комиссию по делам обороны; была введена в мирное время обязательная военная служба, охватившая военной учебой почти миллион человек. Еще более важным, чем все эти меры, было носившее драматический характер соглашение между Рузвельтом и Черчиллем, согласно которому, в обмен на пятьдесят устарелых американских миноносцев, Великобритания предоставила в аренду Соединенным Штатам ряд военно-морских баз, растянувшихся от Ньюфаундленда до Британской Гвианы.
Это было, как говорил Рузвельт, самым важным после приобретения Луизианы мероприятием нашей национальной обороны. Черчилль же добавил, что «эти две великие, говорящие по-английски демократии, Британская империя и Соединенные Штаты, должны в какой-то мере сотрудничать по ряду вопросов, представляющих для них взаимный и общий интерес». Это высказывание оказалось пророческим.
Рузвельт наметил курс, которым должна была следовать страна; но сможет ли он вести ее этим курсом? Летом 1940 г. американский народ был призван избрать президента, который смог бы руководить им в предстоявшие опасные годы. Демократы, смело отклонив традицию, воспрещавшую избирать президента на третий срок, еще раз выдвинули своим кандидатом Франклина Рузвельта. Республиканцы, собравшиеся на съезд, протекавший в обстановке замешательства, избрали своим кандидатом Уэнделла Уилки, из Индианы и Нью-Йорка, нового человека в большой политике. Демократическая партия и ее лидер обязались неизменно следовать политике оказания помощи Великобритании, а эта политика могла привести к войне. Решились ли бы Республиканская партия и ее новый неопытный кандидат придерживаться противоположного курса? Уилки нападал на внутриполитическую сторону рузвельтовского Нового курса, но он решительно отказался от политической игры вокруг вопроса о помощи Великобритании. Действительно, по этому коренному вопросу он стал на сторону президента, поддерживал закон об обязательной военной службе, приветствовал заключение соглашения о миноносцах и обещал, что, в случае своего избрания президентом, он не свернет назад с пути, намеченного Рузвельтом, за которым была поддержка конгресса. Это было великим и достойным государственного мужа решением, показавшим, что в лице Уэнделла Уилки Республиканская партия наконец нашла руководителя, обладавшего мужеством, мудростью и проницательностью.
На ноябрьских выборах Рузвельт был переизбран. Уверенный теперь в поддержке со стороны народа, он стал энергично проводить в жизнь свою политику. Когда конгресс собрался в январе на сессию, он внес предложение принять закон о ленд-лизе, который дал бы возможность обойти остававшиеся еще в силе ограничения законов о нейтралитете. Этот закон предусматривал, что Соединенные Штаты могут давать взаймы или напрокат какие угодно виды вооружения и оборудования любой стране, оборона которой представляла жизненную важность для обороны Соединенных Штатов. После затянувшихся надолго прений закон был одобрен, и, в соответствии с его мудрыми положениями, потоки самолетов, танков, сырья, продовольствия и других товаров стали отправляться через океан Великобритании и ее союзникам. Эти меры явно не отвечали официальному нейтралитету США, но, приняв решение добиться поражения Германии, они не были склонны придерживаться всех тонкостей международного права. Затем последовали другие действия, равным образом не носившие характера нейтральности – захват принадлежавшего державам Оси тоннажа, замораживание их фондов, перевод танкеров в Великобританию, оккупация Гренландии, а затем – Исландии, распространение закона о ленд-лизе на нового союзника – СССР, и, в конечном счете, после ряда атак немецких подводных лодок против американских торговых кораблей, приказ президента стрелять по любой обнаруженной вражеской подводной лодке.
Едва ли менее важной, чем все эти материальные вклады в дело борьбы демократических стран, была формулировка военных целей демократий.
14 августа Рузвельт и Черчилль встретились среди Атлантического океана и составили здесь Атлантическую хартию, содержавшую ряд принципов, на которых были обоснованы «их надежды на лучшее будущее мира». Этими принципами были: отказ от расширения территорий; недопустимость территориальных изменений вопреки воле заинтересованных в них народов; право всех народов на выбор своего собственного образа правления; предоставление всем государствам возможности ведения торговли и доступа к источникам сырья; международное экономическое сотрудничество, свобода мореплавания; отказ от применения силы, как способа решения международных споров. Это были вильсоновские Четырнадцать пунктов в новом, но более простом одеянии.
Казалось, что Соединенные Штаты могли быть втянутыми в войну с Германией, но также казалось, что процесс вовлечения в войну мог быть неопределенно долгим. Соединенные Штаты уже решились на войну, но еще не были достаточно смелы для того, чтобы попытать счастья в войне. Тем временем на Дальнем Востоке напряжение нарастало. Япония уже формально присоединилась к странам Оси и в это время, пользуясь тем, что Великобритания и Соединенные Штаты были заняты войной в Европе, смело приступила к насаждению своего «нового порядка», при котором японцы должны были управлять всем Востоком и бассейном Тихого океана. Политика умиротворения оказалась напрасной; Соединенные Штаты и Великобритания приняли тогда в отношении Японии более решительный образ действий. Это тоже оказалось напрасным. В это время у власти были японские военачальники; они уже вкусили ряд побед и были уверены в предстоявших еще больших успехах. В ноябре 1941 г., в то время, когда русские героически дрались под Москвой и Ленинградом, а англичане вели битву за Атлантический океан, Япония ввела свои войска на территорию Французского Индокитая и начала подготовку своих воздушных баз вдоль границы Таиланда. 6 декабря положение стало настолько критическим, что президент Рузвельт отправил японскому императору личное послание, призывая его к принятию совместного решения, направленного к поддержанию мира.
Мало вероятия, что император когда-нибудь получил это послание. Ибо в этот момент Япония была готова к самой безрассудной в Новейшей истории азартной игре. В воскресенье 7 декабря она нанесла опустошительно жестокие удары по американским передовым базам на Гавайях и островах Гуам, Мидуэй, Уэйк и Филиппинах. Так началась война.