Со времени Джефферсона Вудро Вильсон был во многих отношениях наиболее замечательной фигурой в американской политике. Ученый-исследователь и интеллигент, не привыкший к суете общественной жизни, он тем не менее был проницательным, трезвым и изобретательным. Мечтатель и идеалист, он в то же время после Линкольна был вполне законченным реалистом и ловким политическим лидером. Он был сторонником морали в международных делах, в нем воплотился дух его предков, участников Соглашения шотландских пресвитерианцев 1638–1643 гг. Вместе со старомодной изысканностью в нем сочеталась умеренно пылкая воинственность, а со страстной привязанностью к принципам – непреклонная воля в отстаивании их. В его речах не было ничего от простоты Брайана и прямолинейной мощи Рузвельта, но им были свойственны рвущееся ввысь красноречие и поэтическая красота, со времени Линкольна не имевшие себе равных. Он занимался исследованиями в политической области, написал несколько капитальных трудов об управлении государством, а свои собственные, весьма зрелые понятия о природе должности и деятельности президента США, партийной системе и месте США в обществе наций он был готов провести в жизнь. «Чистый, сильный, возвышенный и хладнокровный» – как заметил о нем секретарь Лэйн, Вильсон в интеллектуальном смысле был также высокомерным, не склонным к соглашательству, и он мог затаить зло, если ему становились поперек пути. Беспристрастный в своих отношениях с людьми, он привлекал их к себе, словно некий отвлеченный принцип; он никогда не позволял личному чувству вторгаться в политику и был готов простить любого друга, не сумевшего подняться до его собственного высокого уровня.
Большую часть своей жизни Вильсон провел в академических стенах – на посту профессора политических наук и президента (ректора) Принстонского университета. В 1910 г. боссы Демократической партии в штате Нью-Джерси выдвинули его для того, чтобы украсить его личностью губернаторский пост, и он принял на себя руководство политической работой. В течение двух лет он вытеснил боссов из их политических капищ и превратил Нью-Джерси из заурядного «гнилого местечка» американской политики в образцовое содружество; в процессе работы он усовершенствовал многие стороны техники управления, которые он позже применял с таким мастерством: дерзновенную смелость, обезоруживающую прямоту, упорство в отстаивании своих взглядов как лидера партии, обращение к народным массам поверх голов политиков и стратегию быстрого и неослабного натиска. Поразительные достижения Вильсона в Нью-Джерси превратили его в фигуру общенационального масштаба, обеспечили ему поддержку таких людей, как Брайан, и выдвижение кандидатом в президенты США. Он добился победы над Рузвельтом благодаря своей собственной кристальной искренности и несравненному красноречию выступлений во время предвыборной кампании.
Обращение Вильсона в день его вступления в должность президента было и вызовом, и обещанием. «Никто не может ошибаться, – говорил он, – в намерениях, которые сейчас преследует народ, оказывая доверие Демократической партии. При ее посредстве он стремится объяснить перемены, происшедшие в его планах и взглядах на вещи». Затем последовала программа конструктивных реформ, направленная к достижению «новой свободы», программа заодно смелая и разносторонняя. «Мы расписали по пунктам все, что подлежит изменениям», – сказал Вильсон, отмечая «тариф, превращающий правительство в послушное орудие в руках частных лиц», банковскую и денежную систему, в совершенстве приспособленную к «концентрации наличных денег и ограничению кредитов», индустриальную систему, которая «сужает свободы и ограничивает возможности рабочего класса», недостаточно производительное и запущенное сельское хозяйство и использование природных богатств страны в целях частной наживы. В положительной части своей программы правительство обязывалось «поставить себя на служение людям», охраняя здоровье и благополучие детей и женщин и слабых в социально-экономическом отношении групп населения.
Эти реформы должны были проводиться обдуманно и эффективно. И процесс реформ не был «холодным процессом только науки».
«Народ был глубоко возмущен, возмущен со всем пылом страсти, когда узнал, как творилась неправда, как гибли идеалы, как слишком часто обуреваемое корыстью правительство превращалось в орудие зла. Чувства, с которыми мы встречаем новую эру права и новые возможности, глубоко волнуют наши сердца, и словно сам Бог присутствует там, где сочетаются справедливость и милосердие и где судья и брат составляют одно. Мы знаем, что наши задачи – не простые задачи политики, но задачи, которыми мы должны проникнуться целиком и полностью…»
Это были красноречиво изложенные, возвышенные идеалы. Смог ли бы претворить их в жизнь университетский профессор, так сказочно быстро поднявшийся до поста президента? Но он сразу же показал, что умеет претворять слова в дела. Вильсон созвал конгресс на специальную сессию, и когда она была открыта, то, вернувшись к почти забытому обычаю, он лично выступил с речью перед конгрессом. Он сказал: «Мы должны изменить тарифные ставки. Мы должны отменить все, что носит хотя бы видимость привилегий». Он поставил опасный вопрос. Ибо до сих пор со времени Гражданской войны не было еще настоящей ломки в покровительственной системе: Кливленд сумел добиться от сторонников протекционизма лишь незначительных уступок, а хитрый Рузвельт вообще уклонился от рассмотрения этой проблемы. Ундервуд из Алабамы и Хэлл из Теннесси приготовили свой законопроект, и под давлением исполнительной власти палата представителей довольно быстро одобрила его. Но когда сенат занялся рассмотрением законопроекта, то закулисные деятели, словно гарпии налетевшие в столицу, оказывали свое сопротивление, и наблюдатели предсказывали повторение фиаско, случившегося уже в 1894 г. Затем последовало открытое письмо президента Вильсона, разоблачавшее деятельность закулисных дельцов. «Это дело представляет большой интерес для страны, – говорил он, – и широкие массы народа не нуждаются в закулисных махинациях… в то время, когда сильные группы хитрых людей стремятся создать искусственное мнение и ради своих частных прибылей обойти интересы общества». Это выступление Вильсона оказало свое воздействие на ход дела, и спустя шесть месяцев после занятия президентского поста Вильсон получил удовлетворение, подписав закон о тарифе, который в точности отражал программные обещания и обязательства, данные им во время предвыборной кампании; тем самым впервые за пятьдесят лет по-настоящему был пересмотрен и снижен тариф.
Страна вдруг осознала, что в лице Вильсона она имеет исполнительную власть, которая думает так, как говорит, и поступает так, как предлагает. Вильсон не давал передышки своей партии; даже когда конгресс боролся против предложенных им ставок тарифа, он напомнил ему о своем обращении при вступлении в должность президента, в котором предлагал реформировать «банковскую и денежную систему, основанную на необходимости для правительства продажи его облигаций пятьдесят лет назад и в совершенстве приспособленную к концентрации денег и ограничению кредитов». Этот вопрос, как и вопрос о тарифе, обладал большой взрывчатой силой. Страна уже давно страдала от негибкой кредитной и денежной системы; почти каждый американец был согласен с диагнозом, но мало кто знал, как лечить болезнь. При правительстве Рузвельта принимались временные законодательные меры, разрешавшие частным национальным банкам выпускать деньги в случае срочной нужды в них, и Финансовая комиссия осведомляла страну подробными отчетами о банковской практике в других странах. Но банковская система уже давно нуждалась в коренной перестройке. Банкиры объединились для издания такого закона, который позволял бы им и впредь продолжать контроль над финансовой жизнью; Брайан, уже давно утверждавший, что финансовый вопрос – важнейший вопрос, решительно высказался за передачу контроля над кредитом в руки правительства. Вильсон, не слишком много знавший о технической стороне банковского дела, но не напрасно изучавший историю первого и второго банков США и более поздние эксперименты, примкнул к Брайану. Он говорил: «Контроль должен находиться в руках общества, а не в частных руках, он должен быть передан самому правительству с тем, чтобы банки были орудиями, а не господами в делах частного предпринимательства и частной инициативы». Закон о создании федеральной системы резервных банков подоспел как раз вовремя; без него правительство вряд ли смогло справиться с финансовым кризисом, вызванным мировою войною.
Третье крупное достижение нового правительства выразилось в установлении контроля над деятельностью трестов. Закон Шермана был более эффективным против рабочих организаций, чем против крупных промышленных комбинатов; произведенными около того времени обследованиями было установлено, что движение в сторону концентрации капиталов в промышленности, транспорте и банковском деле было стремительным. Как только было принято законодательство о тарифах и деятельности банков, Вильсон занялся выполнением своих обязательств, данных во время кампании. Принятый в 1914 г. против трестов закон Клейтона точно установил ряд злоупотреблений в этой области, запретил различия в ценах, которые могли бы вести к созданию монополий, запретил связи между крупными корпорациями при посредстве взаимно «переплетающихся дирекций» и сделал директоров корпораций лично ответственными за нарушения законов, направленных против трестов. В то же время была образована Федеральная торговая комиссия для обследования деловых операций, заслушания жалоб на неблаговидные способы ведения дел и прекращения вредной практики путем издания приказов о «запрете деятельности и отказе от дальнейших попыток».
Не были забыты фермеры и рабочие. Федеральный закон о займах фермерам предоставил им возможность дешевого кредита и вместе с законом о товарных складах, по которому предоставлялись займы под урожай основных продуктов сельского хозяйства, он оказал большое влияние на прежнюю народническую схему отделов казначейства. Одна из статей направленного против трестов закон Клейтона касалась специально рабочих организаций, освобождая их от предписаний и положений этого закона и запрещая применение административного вмешательства в забастовки во время рабочих конфликтов. Два закона, направленные к ликвидации детского труда в промышленности, были одобрены конгрессом, но они были отменены решениями судов. Принятый в 1915 г. закон Лафоллета о положении моряков освободил находившихся в тяжелых условиях рядовых матросов от тирании, от которой они так долго страдали, а принятый в следующем году закон Адамсона установил восьмичасовой рабочий день на железных дорогах.
Таким образом, в течение трех лет Вильсону удалось осуществить в законодательной области больше, чем кому-либо со времени президента Линкольна. Он выявил не подозревавшиеся никем до этого возможности исполнительной власти в деле руководства конгрессом и в деле руководства партии президентом США. Он доказал, что во время кризиса демократия может функционировать быстро и эффективно.
Как внутренняя, так и внешняя политика Вильсона резко отличалась от политики его предшественника. Рузвельт с удовольствием применял «большую палку» в международных делах, а Тафт поощрял то, что стало известным под названием «дипломатии доллара». Такие методы внешней политики, несомненно, привели к значительному росту влияния США на мировые дела, но они обернулись антагонизмом в государствах Латинской Америки и подвергали опасности наше собственное благосостояние, вовлекая страну в случайные дипломатические и деловые авантюры, которые на самом деле не представляли для нас интереса. Одним из первых актов Вильсона была отмена официального одобрения США предложенного банкирами займа Китаю на том основании, что Вильсон «не одобрял как условий займа, так и возникавшей в связи с ним ответственности». На той же неделе он объявил о своем намерении «культивировать дружбу» с латинско-американскими республиками и желании «заслужить доверие» с их стороны. Немного позже, выступая с речью в Мобиле, он особенно решительно отмежевался от долларовой дипломатии и обещал, что Соединенные Штаты никогда не будут стремиться к завоеванию чужих территорий. Обстоятельства не раз вовлекали США в дела некоторых стран в бассейне Карибского моря и Центральной Америки, но в течение всего своего пребывания у власти Вильсон упорно отказывался применять вмешательство с целью эксплуатировать эти страны.
Трудности политики Вильсона могут быть хорошо иллюстрированы отношениями США с Мексикой. В течение тридцати пяти лет эта несчастная страна стонала под тираническим правлением Порфирио Диаса, который, распродавая свою страну иностранным горнопромышленникам и капиталистам, низвел свой собственный народ на положение батраков. В 1911 г. средний класс и батраки подняли восстание, свергли Диаса и выдвинули вместо него президентом либерала Франциско Мадеро. Казалось, над Мексикой занялась заря новой жизни, но спустя два года руководимые Викториано Уэртой контрреволюционеры свергли и убили Мадеро. Усмотрев в этом событии возврат к вольготным временам Диаса, иностранные нефтепромышленники, железнодорожные компании, горнопромышленники и крупные землевладельцы ликовали, а большая часть великих держав поспешила признать нового президента. Но Вильсон не оказался в их числе. Он сознавал, что признание Уэрты равносильно прощению убийств, и его не тронули назойливые домогательства американских бизнесменов, заинтересованных только в своих собственных прибылях. Предвосхищая позицию, которую он занял позже в более трудных обстоятельствах, Вильсон сказал: «Мы считаем, что настоящее правительство всегда покоится на согласии управляемых, и не может быть свободы там, где нет порядка, основанного на законе и на общественной совести и признании». Такая политика, основы которой покоились на моральных императивах, тогда уже и позже подвергалась критике, как отступление от верной практики и требований целесообразности. По этому поводу немецкий император (Вильгельм Второй) выразился так: «Мораль – это верно, но как быть с дивидендами?» Вильсон, как двадцать лет спустя и Франклин Д. Рузвельт, прекрасно понимал, насколько роковыми могут оказаться последствия молчаливого согласия с беззаконием и признание плодов насилия.
Вильсон не только отказался признать Уэрту, обагрившего свои руки кровью; он добился поддержки своей политики со стороны Великобритании, хотя за эту поддержку ему пришлось одновременно поступиться в вопросе о плате за пользование Панамским каналом. Однако отношения с Мексикой быстро ухудшались, и, когда Уэрта арестовал нескольких американских моряков в Тампико, Вильсон немедленно высадил морскую пехоту в Веракрусе. Война казалась неизбежной, но Вильсон справился с положением, проводя разницу между мексиканским народом, с которым он хотел установить дружественные отношения, и мексиканским правительством, которое он был намерен свергнуть. Он укротил также воинственные настроения в США и ловкими маневрами поставил Уэрту в безвыходное положение. Воспользовавшись кризисом в Мексико, он драматически подчеркнул отношение США к республикам Латинской Америки, как к равным партнерам, и обратился к Аргентине, Бразилии и Чили с просьбой помочь урегулировать конфликт. Когда эти страны примкнули к США, Уэрта был вынужден бежать из своей страны, и к власти в ней пришел лидер конституционалистов Карранса. Но и после этого трудности не прекратились, и когда главарь мексиканских бандитов, Панчо Виллья, совершил рейд на город Коламбус, в штате Нью-Мексико, то, чтобы наказать его, Вильсон отправил экспедиционный корпус под командованием генерала Першинга. Карранса выразил свое негодование вторжением, а американские шовинисты призывали к войне. Все же мир был сохранен, и Мексике была предоставлена возможность заняться своим собственным спасением. Политика «бдительного ожидания», которую называли проявлением малодушия, оказалась успешной и выполнила двойную задачу – оказание помощи Мексике и приобретение доверия в странах Латинской Америки.
Свой интерес к поддержанию мира и соблюдению верности принятым на себя договорным обязательствам правительство Вильсона проявило в двух других случаях своей внешнеполитической деятельности. Брайан, в это время возглавлявший Государственный департамент, был давно убежден в том, что все международные конфликты могут быть урегулированы путем арбитража, и с благословения Вильсона он составлял соответствующие проекты и вел переговоры о заключении «охлаждающих» договоров с другими странами. Эти проекты открывали возможности арбитража и примирения по всем вопросам, не исключая и таких, которые касались национальной чести. Они предусматривали прекращение всех военных приготовлений на одногодичный срок «охладительного» состояния возникшего спора. Двадцать два из тридцати соглашений такого рода вступили в силу; от одного из них демонстративно уклонилась Германия. А в 1915 г., когда Япония, уже направлявшаяся по пути агрессивной политики, в конечном счете ведшей ее к войне с США, предъявила Китаю свои постыдные «двадцать одно требование», то Государственный департамент опротестовал их, заявив, что они представляют собою вопиющее нарушение международного права и политики открытых дверей.
Но наиболее серьезная угроза миру Америки возникла в Европе. 28 июня сербский патриот произвел выстрел, эхо которого прокатилось по всему миру. Пять недель спустя вся Европа оказалась в объятиях величайшей войны Новейшей эпохи. Американцы реагировали на события скептицизмом и замешательством. Когда президент формально заявил о нейтралитете США, то тем выразил единодушное мнение нации; даже тогда, когда он рекомендовал нейтралитет как в мыслях, так и в действиях, он выражал отношение к войне со стороны большинства американцев.
Все же американцы не могли оставаться к войне 1914 г. более равнодушными, чем к войне 1939 г., и нейтралитет, будь то в мыслях или в политике правительства, в конечном счете оказался невозможным. С самого начала симпатии американцев были явно на одной стороне. Громадное большинство народа надеялось на то, что Великобритания, Франция и Бельгия одержат победу. С британским народом американцев связывало множество культурных связей, традиций, общность учреждений и общность взглядов на многие вещи; немногим слабее были чувства в отношении Франции, оказавшей свою помощь во время революции, и восхищение мужественным сопротивлением французского и бельгийского народов. Сравнительно немногочисленные элементы, преимущественно американские немцы, отвечавшие на голос крови, и американские ирландцы, унаследовавшие ненависть к Великобритании, проявляли симпатии к центральным европейским державам.
Политика Германии в Тихом океане, в Китае, в Карибском море, отмеченные жестокостью действия немецких милитаристов и высокомерие немецких интеллигентов и государственных деятелей уже задолго до войны лишили немцев расположения к ним американцев, а неспровоцированное вторжение в Бельгию лишь укрепило самые мрачные подозрения в отношении Германии. Было также ясно, что немцы отстаивали идеи абсолютизма в государственной и общественной жизни и то, что в случае захвата ими Европы, раньше или позже, они наверное столкнутся с демократической Америкой.
Два соображения – симпатии к союзникам и боязнь последствий немецкой победы – стали решающими в определении американской политики. Соображения экономического характера усиливали политические и эмоциональные доводы. Американский народ предоставил взаймы Великобритании и Франции огромные суммы денег. Американская промышленность быстро перестроилась для обслуживания военных потребностей Англии и Франции, доставляя им громадное количество орудий, снарядов, сильных взрывчатых веществ и других материалов; эти поставки принесли ей громадные прибыли. Американские банки стали агентами по закупкам для союзников, размещали займы союзных стран и открывали им кредиты в Соединенных Штатах. Американское сельское хозяйство, поправлявшее свои дела после острого предвоенного кризиса, нашло в Англии и Франции готовые, выгодные рынки для сбыта хлопка, пшеницы и свинины. В то же время торговля с центральными державами была весьма незначительной, и, с другой стороны, британская блокада весьма эффективно препятствовала их торговле с нейтральными странами.
Все же не экономические соображения, но скорее немецкая политика «запугивания» убедила Вильсона и американский народ в необходимости войны. Подводные лодки топили торговые суда, причем они не занимались спасением жизней их экипажей и пассажиров. Когда британский корабль «Лузитания» в 1915 г. был пущен на дно океана и погибло свыше 1100 человек, и из них 128 американцев, по всей стране пронеслась волна ужаса и гнева. Германия обещала смягчить свои военные методы, и Вильсону удалось временно сохранить мир для страны. Но число людей, считавших необходимым подготовить Америку к войне, заметно увеличилось. Тем временем Вильсон сам убедился в том, что единственный путь сохранения мира для США заключался в попытке привести войну к ее окончанию. В течение всего 1916 г. он героически пытался убедить воюющие державы в необходимости заявить о своих целях и проложить путь к организации послевоенного мира.
На президентских выборах 1916 г. Вильсон добился успеха главным образом потому, что сумел «уберечь нас от войны». Все же он не давал обязательств на будущее время и не обещал купить «мир любой ценой». Действительно, уже в январе 1916 г. он предупредил американский народ словами, к которым военные вожди Германии должны были хорошенько прислушаться:
«Я знаю, что вы полагаетесь на меня в деле сохранения мира для нашей страны. До сих пор мне это удавалось, и даю вам мое слово, что с Божьей помощью и если это будет возможно, то буду делать это и впредь. Но вы возложили на меня и другой долг. Вы просили меня следить за тем, чтобы ничем не была запятнана или нарушена честь Соединенных Штатов, а это дело не в моей власти: оно зависит не от того, что делает правительство США, а от того, что делают другие».
Немцы, зная, что в течение шести месяцев они могут заморить Англию голодом и то, что в течение этого срока помощь США не сможет быть эффективной, в самом начале 1917 г. объявили о переходе к неограниченной подводной войне. В течение ближайших недель были пущены на дно восемь американских судов, и вся страна была взбудоражена разоблачением заговора, который должен был втянуть США в войну с Мексикой и Японией. Сохранение как чести, так и мира стало «невозможным и противоречащим» интересам США, и 2 апреля Вильсон выступил перед конгрессом и просил его объявить страну на военном положении:
«Страшное дело – вести наш великий миролюбивый народ на войну, на самую страшную и гибельную из всех войн: кажется, на чашу весов брошена сама цивилизация. Но право дороже мира, и мы будем бороться за все, что всегда было ближе всего нашим сердцам, – за демократию, за право подвластных на голос в управлении своими странами, за права и свободы малых народов, за вселенское объединение в правовом сообществе свободных наций, которое принесет мир и безопасность всем народам и наконец сделает самый мир свободным. Такому делу мы можем посвятить наши жизни и наши богатства, самих себя и все, чем мы обладаем, с гордостью сознавая, что настал день, когда Америка имеет честь проливать свою кровь и употреблять свою мощь для защиты принципов, давших ей жизнь, счастье и мир, которые она хранила как сокровища. Да поможет ей Бог, она не может поступать иначе».
В Великую пятницу, 6 апреля 1917 г., Соединенные Штаты вступили в войну.
«Создать силу, величайшую силу, силу беспредельную и безграничную» – так обещал президент Вильсон, и нация поспешила выполнить это обещание. Никогда ранее правительство не проявляло большего разума и больших способностей руководить страной в военное время, никогда ранее американский народ не проявлял более производительно свою энергию, находчивость и изобретательский гений, которыми он славился. Вильсон показал себя одним из величайших президентов военного времени, он управлял каждой отраслью военного дела, поддерживал моральное состояние в стране и за границей, никогда не упускал из вида конечные цели, за которые боролась нация. В лице военного министра Ньютона Д. Бейкера, министра финансов Макаду и председателя Комиссии по делам военной промышленности Бернарда Баруха Вильсон нашел отличных помощников. Правительству приходилось принимать значительно более крутые меры, чем когда-либо в предшествовавших войнах, и проводило оно их с большой энергией и оперативностью. Оно стало диктатором над промышленностью, трудом и сельским хозяйством. Оно приняло на себя управление железными дорогами и телеграфными линиями. Когда появилась нужда в продовольствии, то производство продуктов сельского хозяйства было увеличено на одну четверть; когда понадобилось топливо, то добыча угля была поднята на две пятых довоенного уровня. Благодаря выпуску займов и повышению налогов, правительству удалось собрать около 36 миллиардов долларов; 10 миллиардов оно предоставило взаймы союзникам, а остальную сумму израсходовало на свои собственные военные нужды. Наибольшие свои усилия правительство сосредоточило на выигрыше битвы за Атлантический океан, которая весной и летом казалась проигранной. Правительство конфисковало интернированные немецкие суда, реквизировало принадлежавший нейтральным странам тоннаж, взяло в свои руки управление частными пароходствами и предприняло колоссальную судостроительную программу – свыше 3 миллионов тонн в течение одного года. Эти мероприятия помогли одержать победу на морских путях.
В самом начале войны был принят закон об обязательной военной службе, и еще до окончания войны было зарегистрировано около 25 миллионов мужчин, что говорило о громадных людских ресурсах великой западной демократии. Но возможно ли было для Соединенных Штатов обучить, снарядить и своевременно отправить во Францию армию для того, чтобы сдержать наступление немцев? Таким был большой вопрос, ставившийся в 1917 и 1918 гг.
Первый американский контингент высадился во Франции в июне 1917 г. – его спешно перебросили сюда больше для поддержания морали союзников, чем для выполнения боевых задач. 4 июля небольшой отряд прошел церемониальным маршем по Елисейским Полям с развевавшимися по ветру красно-бело-синими американскими флагами. Брэнд Уитлок так описывает это событие:
«Я услышал звуки оркестра, игравшего марш „Походом через Джорджию“. Я не мог остаться равнодушным! Опрометью, с непокрытой головой, я скатился по лестнице и очутился на улице Риволи. По улице, вдоль высокой железной решетки Тюильрийского сада, между обочинами тротуаров, неслась толпа; разгоряченные и возбужденные мужчины, женщины и дети бежали в беспорядке, пытаясь не отставать от стройной колонны наших регулярных солдат, одетых в форму цвета хаки и быстро маршировавших вперед. Французские солдаты в своих серо-голубых формах поспешали за ними, стараясь быть к ним как можно ближе; они рассматривали наших солдат с почти детским интересом и изумлением, словно ребята, несшиеся вслед за проезжавшим парадом цирка. Наших солдат забрасывали цветами; в воздухе стоял неумолчный гул толпы, по временам выкрикивавшей „Да здравствует Америка!“».
Но это был лишь скромный символ нашей мощи – настоящая американская армия была еще в учебных лагерях на родине.
А в ней ощущалась острая нужда, так как в 1917 г. война приняла неблагоприятный оборот. В октябре итальянская армия была разгромлена под Капоретто, и для того, чтобы остановить продвижение австрийцев, союзники были вынуждены перебрасывать туда подкрепления. В ноябре подорванные революцией русские стали сдавать свои позиции и запросили немцев о мире. Сорок новых немецких дивизий, снятых с русского и балканского фронтов, были спешно переброшены на Запад. К началу весны 1918 г. у немцев было явное численное превосходство на Западе, и они готовились к нанесению решительного удара по поредевшим и усталым англо-французским армиям. В марте 1918 г. немцы перешли в свое первое большое наступление: в течение недели им удалось разгромить пятую британскую армию, взять в плен 90 тысяч человек и захватить огромные склады с военным имуществом. В апреле состоялось второе наступление, когда генерал Хэг издал свой памятный приказ: «Мы стоим спиной к стене, и с верой в правоту нашего дела каждый из нас должен биться до конца». Третье наступление развернулось в июне, и, когда немцы достигли правого берега Марны, союзники вручили маршалу Фошу верховное главнокомандование всеми союзными войсками и сообщили президенту Вильсону о том, «что, благодаря численному превосходству немцев, складывается большая угроза проигрыша войны, если в кратчайший срок на фронт не прибудут американские войска».
Так началось состязание с временем. Правительство США приготовило себя к гигантскому напряжению. Главное свое внимание оно уделило перевозкам через океан, и один крупный конвой за другим отправлялись из американских портов, с одетыми в форму цвета хаки американскими воинами. В марте было переправлено за океан 80 тысяч человек, в апреле – 118 тысяч, в мае – почти 250 тысяч. К началу октября американская армия во Франции насчитывала свыше 1 миллиона 750 тысяч человек.
Войска прибыли как раз вовремя. Сначала под Мондидье и Кантиньи, а затем в лесах Белло они проявили свое мужество, и немецкое командование, не принимавшее в расчет американскую помощь, с неохотой признало, что «американский солдат показал себя храбрым, сильным и умелым. Потери не подавляют его морали». Но самое трудное было еще впереди. В полночь 14 июля немцы начали свое давно ожидавшееся наступление на Марне, с целью прорыва последней линии союзников и дальнейшего движения на Париж, отстоявший от фронта всего в пятидесяти милях. Они повсюду молниеносно перешли через Марну, за исключением тех мест, где они натолкнулись на свежие американские дивизии. «Именно здесь, на Марне, – писал начальник немецкого штаба Вальтер Рейнхардт, – мы почти везде достигли целей, поставленных нашим ударным дивизиям… в частности, так было у всех дивизий 7-й армии, достигших вначале блестящих успехов, за исключением одной, правофланговой дивизии, натолкнувшейся на американские части. Только здесь 7-я армия… встретилась с серьезными трудностями. Она встретила неожиданно упорное и активное сопротивление со стороны свежих американских войск. В то время как остальные дивизии… с успехом захватывали территорию и огромную военную добычу, нам не представилось возможным продвинуть вперед, на юг от Марны, правофланговый клин наших линий для занятия позиции, выгодной для дальнейшего развития борьбы. Задержка наступления была вызвана результатами напряженной схватки между нашей 10-й пехотной дивизией и американскими войсками». К 18 июля немецкое наступление выдохлось, и Фош отдал распоряжение американским войскам о переходе в контратаку. Выполняя приказ, они добились блестящих успехов. «Перелом в войне, – писал генерал Першинг, – окончательно свершился в пользу союзников».
В сентябре была начата атака против Сен-Миельского выступа. «Скорость продвижения наших войск ошеломила врага», – писал генерал Першинг. Потери достигали 7 тысяч человек, но американцы очистили от противника выступ и захватили в плен 16 тысяч неприятельских солдат. В октябре американская армия численностью свыше миллиона человек сыграла ведущую роль в обширном наступлении в районе реки Мёз – Аргоннская возвышенность, которое в конечном счете привело к прорыву хваленой линии Гинденбурга и подрыву морального состояния немецких войск.
Тем временем Вильсон своим красноречивым определением военных целей демократий делал для достижения победы не меньше, чем вооруженные силы. С самого начала он пытался посеять в Германии разногласия, настоятельно заверяя, что наша борьба направлена не против немецкого народа, а против его тиранического и самовластного правительства. Он также настаивал на том, что мирные договоры не должны включать в себя пунктов о насильственном присоединении народов и уплате денежных контрибуций, носящих характер возмездия. В послании к конгрессу он изложил свои знаменитые Четырнадцать пунктов. Содержание их таково: заключение мирных договоров на основе добровольного соглашения сторон; свобода морей в мирное и в военное время; устранение экономических барьеров между государствами; сокращение вооружений; беспристрастное урегулирование претензий на колониальные владения; сотрудничество с Россией в определении ею ее собственной национальной политики и установлении в ней строя по ее собственному выбору; исправление границ в Европе на основе принципа самоопределения народов; учреждение «всеобщей ассоциации наций» в целях достижения «взаимных гарантий политической независимости и территориальной неприкосновенности».
В обстановке безудержного отступления собственных войск, надвигавшегося развала на фронтах своих союзников и непрерывного притока на фронт свежих американских войск немецкое правительство пришло к выводу, что только немедленное заключение мира может предотвратить вторжение союзников на немецкую территорию. Поэтому оно обратилось к Вильсону и просило его приступить к переговорам на основе Четырнадцати пунктов. В то время когда еще велись дипломатические переговоры, мятежи и революции в стране сделали невозможным дальнейшее сопротивление немцев. Кайзер отрекся от престола, и 11 ноября война пришла к своему концу.
Таким образом, до сих пор Вильсон проявлял себя весьма искусным государственным деятелем. Но с окончанием войны он совершил ряд следовавших одна за другою ошибок. Он призвал народ избрать демократическое большинство в конгресс, но такое обращение в пользу одной партии вызвало недовольство избирателей, ответивших на это избранием республиканского большинства в обе палаты. Он принял решение лично присутствовать на работах мирной конференции, чем возбудил против себя чувства многих американцев, считавших, что президент никогда не должен покидать территорию страны; в конечном счете таким поступком он способствовал падению своего престижа в Европе. Он не назначил в свою комиссию по подготовке мирного договора ни одного видного республиканца и вообще ни одного человека, обладавшего выдающимися способностями. И в то время, когда он совершал эти просчеты, страну захватывали усталость от войны, возобновившаяся подозрительность в отношении Европы, чувство разочарования и межпартийная борьба. Когда он отплывал во Францию, бывший президент Рузвельт резко и вызывающе предупреждал «наших союзников и врагов» о том, что «мистер Вильсон в данное время не имеет никаких полномочий говорить от имени американского народа».
Творцы договора – Вильсон, Ллойд Джордж, Клемансо, Орландо и множество государственных деятелей меньшего ранга – встретились в Париже в обстановке ненависти, алчности и страха – ненависти к врагу, алчности в вопросах колоний и репараций и в страхе перед большевизмом. Мир был заключен не на основе равноправных переговоров, а под диктовку победителей. Версальский мир возложил вину за войну на Германию, отнял у нее все ее колониальные владения, произвел территориальные изменения на всех ее границах и обязал ее уплатить огромные репарации. Рядом других договоров были созданы или признаны новые государства, возникшие в соответствии с вильсоновскими принципами самоопределения народов, и среди них – Чехословакия, Югославия, Польша, Финляндия. Принимая эти договоры, Вильсон по некоторым из своих Четырнадцати пунктов был вынужден идти на компромисс: но соглашался он на него только будучи твердо убежденным в том, что в ходе работ Лиги Наций все ошибки будут исправлены. Преодолев сильнейшее сопротивление, Вильсон добился включения Лиги Наций в рамки договоров. Идея ассоциации народов не была новой, и многие люди из многих стран внесли свой вклад в проповедь этой идеи. Но учрежденная в конечном итоге Лига Наций была творением Вильсона. В ее функции входило «развитие международного сотрудничества и обеспечение международного мира и безопасности». Все народы могли быть членами организации, во главе ее был поставлен Совет, в котором доминировали великие державы, и Ассамблея, в которой были представлены все ее члены. Члены Лиги обязывались «уважать и охранять против агрессии извне территориальную неприкосновенность и фактическую политическую независимость» всех ее членов; знаменитая десятая статья Устава требовала передачи всех споров в третейский суд и применения военных и экономических санкций в отношении государств, в обход Лиги Наций прибегающих к войне. Дополнительно были выработаны положения о разоружении, управлении колониями по мандатам Лиги и создании постоянного Международного Суда и Международного Бюро Труда.
Когда Вильсон вернулся в Соединенные Штаты с Версальским договором и Уставом Лиги Наций, то встретил в стране широко разлившуюся, враждебную оппозицию. Многие республиканские лидеры, подобно такому озлобленному и резко выраженному партийному фанатику, как Лодж, узрели в этом вопросе подходящий повод для нанесения поражения демократам и унижения Вильсона. Личная неприязнь к президенту охватила многих. Американцы немецкого, итальянского и ирландского происхождения нашли основания для того, чтобы осудить условия мира. Некоторым жаждавшим мести людям договор с Германией казался слишком мягким; многим же либералам он казался слишком суровым. Значительное число консервативно настроенных американцев опасалось вовлечения США в европейские конфликты и напоминало о том, что свыше ста лет США вообще сторонились дел Старого Света.
И все же казалось, что большинство народа, или по крайней мере большинство в среде наиболее образованных групп населения, одобрительно относилось к Лиге Наций, и не было никогда так, чтобы в сенате не было большинства голосов, необходимого для ратификации Устава. Если бы Вильсон пожелал пойти на компромисс по вопросу о десятой статье, то он мог бы получить необходимые для ратификации две трети голосов. Он, однако, не пожелал поступиться в этом вопросе. «Статья десятая, – заявил он сенатскому комитету, – представляется мне самой важной во всем Уставе. Без нее Лига вряд ли будет больше совещательного органа, имеющего некоторое влияние». Но Вильсону не удалось переубедить республиканскую оппозицию, и он поставил вопрос на обсуждение народа. Когда он совершал пропагандную поездку по Западу, здоровье его пошатнулось, и 25 сентября его разбил паралич, от которого он не смог оправиться. Большое дело, которому он себя посвятил, было им проиграно. В марте 1920 г. окончательным голосованием сенат отверг договор и Устав Лиги и тем обрек Соединенные Штаты на долгие годы бесплодного и бесславного изоляционизма.
Получив беспрецедентное большинство на выборах 1920 г., республиканцы вернулись к власти и сразу же поспешили возвести изоляцию в партийный принцип. Слабый здоровьем, но крепкий духом Вильсон отошел от дел и с глубоким разочарованием наблюдал за крахом коллективной безопасности, который он предсказал. Он жил подобно тому Джеймсу Петтигрю, чьей эпитафией «Не боясь враждебного мнения, не соблазняясь лестью, не унывая от бедствий» он так восхищался и подобно ему «он противостоял жизни с античным мужеством и смерти – с надеждой христианина».
Лишь тогда, когда случилась Вторая мировая война, еще более великая, чем Первая, со всеми потрясениями основ мировой жизни, люди осознали обоснованность тех принципов, за которые он так доблестно боролся.