Вызов, брошенный демократии

Когда Брайан приступил к составлению истории кампании 1896 г., то назвал ее «Первой битвой». Название оказалось вдохновляющим. Хотя эта битва и кончилась поражением сил аграрной демократии, все же она положила начало борьбе за прогресс. Еще до окончания Гражданской войны армиям фермеров и рабочих удавалось захватить один штат за другим; они одерживали в своих кампаниях одну победу за другой, брали штурмом бастионы реакции, водрузили свое победное знамя над Белым домом и привели к восстановлению традиционно демократического курса в деятельности федерального правительства.

Эти два десятилетия между первой битвой Брайана и второй битвой Вудро Вильсона были эрой прогресса. Эта эра была отмечена бунтом и реформами почти во всех областях американской жизни. Были удалены старые политические лидеры, и на их место выдвинуты новые; политическая машина была перестроена и обновлена; политические обычаи были подвергнуты критическому обследованию, и было устранено все, что не отвечало идеалам демократии. Экономическим учреждениям и порядкам – частной собственности, корпорациям, трестам, владельцам крупных состояний – был указан путь благоразумия, а их возглавите-лей просили доказать основательность применяемых ими методов или изменить последние в случае отсутствия положительных доводов. Были пересмотрены и общественные взаимоотношения: воздействие городов на жизнь, иммиграция, материальное неравенство, рост классов – все это стало предметом критического взгляда. Почти каждая выдающаяся личность этого периода, будь то в политической жизни, в философии, в кругах ученых или в литературе, обязана своей славой связи с движением в пользу реформ: Уивер, Брайан, Лафоллет, Рузвельт и Вильсон выдвинулись на политическом поприще; Уильям Джеймс, Джосайя Ройс и Джон Дьюи – в философии; Торстин Виблен, Ричард Эли и Фредерик Тэрнер – в среде ученых; Уильям Дин Хауэллс, Фрэнк Норрис, Хэмлин Гарленд и Теодор Драйзер – в литературе. Героями дня тогда были реформисты. С мужеством и дерзанием они продвигали своих людей к твердыням демократии и с целью новых завоеваний даже прибегали к боевым вылазкам. Никогда еще, начиная с сороковых годов, не было такого брожения в среде интеллигенции; именно с этого момента упрочилось дело реформистов.

Чем же была прекрасна эта буря реформ? Что так мутило воды американской жизни? Мы уже коснулись некоторых проблем фермеров и рабочих. Но как они ни были печальны, все же они представляли собой скорее симптомы, чем причины. Проблема была не просто экономической, и ее нельзя было свести только к интересам фермеров и рабочего класса. Она затрагивала все стороны жизни американского общества.

Дело заключалось в том, что в американской жизни не соблюдались принципы, на которых она должна была покоиться. Здесь, в Новом Свете, предстояло создать общество, в котором всем людям обеспечивались бы свобода и равенство и государство, в котором повсюду охранялась бы свобода. Конечно, это было мечтой, но не пустой мечтой, да и создатели американской республики не были фантазерами, тешившими себя несбыточными надеждами. Никогда ранее в истории природа не одаряла людей такими благоприятными возможностями, никогда ранее не было больших оснований полагать, что люди смогут создать себе рай на земле. И сначала американский народ действительно был, по словам Тюрго, «надеждой рода человеческого».

Но надежда эта не осуществилась. Американцы были лучше своих заморских современников, но были они все же хуже, чем им следовало бы быть. Материальные достижения нации были внушительными, но зато малыми были достижения в социальной и культурной областях. Вступая в обязанности президента, в своем первом обращении Вильсон сказал:

«Зло пришло вместе с добром, и немало было попорчено высококачественного золота. С богатством пришла и непростительная расточительность. Мы проматывали значительную часть того, что могло бы еще служить нам, мы не делали усилий, чтобы охранять громадные природные богатства… презирая заботливость, мы были бесстыдными расточителями и в то же время на удивление способными людьми. Мы гордились нашими промышленными достижениями, но до сих пор не относимся достаточно вдумчиво к их цене, выражающейся человеческими жизнями, жизнями угасших людей, стоимостью перенапряженных и сломленных человеческих сил и теми страшными физическими и духовными издержками, понесенными мужчинами, женщинами и детьми, на которых в течение многих лет безжалостно возлагались их бремя и тяготы. Вместе с нашим великим правительством уходили многие тайные дела, которые мы слишком долго откладывали, прежде чем заглянуть в них и рассмотреть их беспристрастно и безбоязненно. Любимое нами великое правительство слишком часто было использовано в частных и эгоистических целях, а те, кто использовал его, забывал о народе».

Так случалось не потому, что злые люди причиняли зло; не потому, что сильные люди отвергали демократию и намеревались уничтожить ее; не потому, что тирания и деспотизм воцарились на месте свободы. Нет, причины были гораздо глубже. Основное затруднение было общим для всего Западного мира. Наука и техника обогнали науку об обществе и государственном устройстве. Порядки и принципы, унаследованные от аграрной республики XVIII в., уже больше не отвечали требованиям урбанизированного государства XX в. Это было истиной в политической области, где страх перед правительством продолжал существовать и тогда, когда только правительство могло соответствующим образом контролировать силы, которые были выпущены на свободу достижениями техники. Это было истиной и в области морали, где старые понятия о личной ответственности потеряли свою действенность благодаря нарождению безличных корпораций. Это было истиной и в социальной области, где обычаи сельского бытия в однородном обществе уже не отвечали требованиям жизни разнородного городского общества.

Да и самый рост создавал множество проблем. Сельское хозяйство переросло определенные ей природой границы; иммигранты вливались в страну в темпах более быстрых, чем возможности их устройства; города росли так быстро, что не представлялось возможности обеспечивать всех жилищами, и они не справлялись с проблемами, возникавшими вследствие быстрого роста населения; фабричное производство увеличивалось в размерах, превышавших возможности потребления; деловой мир стал таким большим, что никто не мог в нем разобраться полностью, не мог и управлять им; некоторые люди стали такими богатыми, что не знали, как поступать с деньгами, а общество еще не научилось тому, как облегчить им их бремя.

Таковы были основные трудности, но было еще недостаточно проницательных людей, способных понять их. То, что виделось реформистам, представлялось скорее бедностью, несправедливостью, коррупцией, земельным вопросом, рабочим вопросом, женским вопросом, денежным вопросом. И они обрекли самих себя на борьбу с трущобами; они наводили порядок в политических делах; они умеряли тресты и боролись с «злодеями из среды богачей»; они вели войну с пьянством, использованием детского труда, потогонной системой; они боролись за улучшение положения индейцев, негров и «маленьких коричневых братьев» наших новых островных владений; они выдвигали новые методы в деятельности правительства – проявление инициативы, референдумы, осуществление женского равноправия, предварительные выборы кандидатов в президенты, издание законов против коррупции, установление системы заслуг; они спасали от расхищения лесные и водные ресурсы и украшали города. Возникли и процветали сотни благотворительных обществ. Печатные станки выпускали множество книг, разоблачавших несправедливости существующего порядка и предлагавших схемы лучшего устройства жизни. Редакторы журналов не щадили красок, выступая со статьями, разоблачавшими все и вся. Романисты повернулись от любовных и провинциальных романов к романам, в которых ставились проблемы и велась проповедь нравственности; поэты позабыли о своих «триолях, виллянеллях, ронделях и рондо», открыв «человека с мотыгой»; ученые сошли со своих сияющих высот, чтобы заняться социальными проблемами; проповедники вновь нашли вкус в социальной проповеди и трогали почтенных прихожан дословным чтением Нового Завета.

Все это полностью укладывалось в американскую традицию. Это выражалось протестом и возмущением условиями жизни в Старой Англии, что и побудило отцов-пилигриммов и пуритан переселиться в Новую Англию; сменявшие один другого колониальные вожди – Р. Вилльямс, Н. Бэкон, Д. Лейслер – когда обосновались здесь, то возмущались тиранией и деспотизмом; нация была рождена революцией, а ее национальные герои – Джефферсон, Франклин, Сэм Адамс, Томас Пейн – были бунтовщиками не только по отношению к своей матери-родине, но они выступали и против правящих классов своей страны; большие писатели, проповедники и философы Новой Англии в сороковых и пятидесятых годах – Эмерсон, Уитьер, Гаррисон и Паркер – поднялись на борьбу за равенство и свободу. Расследовать, бросить вызов, протестовать, проверять всякие дела – все это было прирожденными свойствами американского характера.

Ни идеология, ни методы новых прогрессистов не отличались от идеологии и методов более ранних реформистских движений. Идеология утверждала полноту веры в демократию; все болячки, поражавшие общество, приписывались недостаточному воплощению демократии; все могло быть излечено большей долей демократизма. Отсюда и уверенность в необходимости таких мероприятий, как женское равноправие, проявление инициативы, референдумы, избрание сенаторов народным голосованием. Методы были преимущественно политическими и сводились больше к улучшению деятельности уже существующих партий, чем к созданию новых: появление новых совершенно определенно тормозилось инерцией и консерватизмом старых больших партий.

В течение этих лет слились в одно два главных реформистских течения. Одно из них зародилось на аграрном Западе, было оно занято преимущественно хозяйственными вопросами и свой настоящий радикализм проявляло лишь случайными вспышками. Идеологами, представлявшими протест Запада, были Генри Джордж, автор книги «Прогресс и бедность», и Эдуард Беллами, чья книга «Оглядываясь назад» предусматривала утопическую экономику; ее политическими лидерами были Альтгельд, Доннелли, Брайан и Лафоллет. Другое течение зародилось в восточных штатах, оно было даже английским по своему происхождению и обращенности к таким проблемам, как реформа тарифа, установление системы заслуг и антиимпериализм.

Его теоретиками были Е.Л. Годкин, редактор могущественной газеты «Нью-Йорк нэйшн», Джордж Уильям Кертис и глава Гарвардского университета Чарльз В. Эллиот; его политическими лидерами были Карл Шурц, Абрам С. Хьюнит, Гровер Кливленд и Вудро Вильсон.

Борьба за социальную справедливость

В 1890 г. один иммигрант из Дании, Джейкоб Риис, работавший репортером в газете «Нью-Йорк сан», опубликовал свою книгу «Как живет другая половина». Это был ничем не прикрашенный отчет об условиях жизни в трущобах Нью-Йорка, с их непрерывно растущим населением, с их перенаселенностью, грязью, болезнями, преступностью, пороками, характеризовавшими быт «другой половины», плетшейся в хвосте демократии. Вскоре сотрудники газет в других городах написали подобные очерки, и народу стало ясно, что нужды городской жизни стали не менее срочными, чем нужды деревни.

Как заметил лорд Брайс в «Американ коммонвелтс», город доказал явный провал американской демократии. Разрыв между богатством и нищетой здесь оказался наиболее вопиющим, трущобы теснились вокруг мраморных дворцов богачей, нищие преследовали посетителей у входов в роскошные рестораны. Коррупция здесь оказалась самой бесстыдной, «банды» и «кружки» обрастали жиром, пользуясь государственными средствами, торгуя общественными льготами и эксплуатируя преступность и пороки. Трактиры и дурной славы заведения здесь пользовались покровительством и поощрением со стороны политиков и кругов, извлекавших из них пользу для себя, в то время как банды преступников, вроде «Хиос» в районе Малберри-Бенд в Нью-Йорке или «деятелей озерного берега» в Кливленде, занимались грабежами и хищениями, не тревожимые вмешательством полиции. Здесь предприятия потогонной системы свидетельствовали об эксплуатации женщин и отсутствии заботы о детях в отношении мальчиков – разносчиков газет и чистильщиков обуви. Здесь проблемы жилищ, народного здравоохранения, народного образования и работы органов власти были особенно острыми.

В первую очередь внимание реформистов было привлечено жилищной проблемой, так как она касалась не только жалких обитателей трущоб, но и всех городских жителей вообще. В годы после Гражданской войны рост городского населения значительно обгонял жилищное строительство, в результате чего началось строительство дешевых многоквартирных домов, непрочных деревянных пяти- и шестиэтажных строений, темных, плохо вентилировавшихся, грязных очагов болезней и колыбелей пороков. В одном Нью-Йорке в 1890 г. примерно 500 тысяч человек проживало в таких трущобах, где смертность была в четыре раза выше, чем в более зажиточных частях города. В типичном квартале нижней части Восточной стороны насчитывалось 2781 житель – и на весь квартал не было ни одной ванны. Одна треть из 1588 комнат была без света и вентиляции, а другая треть выходила окнами в «сумеречные колодцы дворов». Вот как Риис описывает одну из трущоб нижнего Манхэттена:

«Предположим, что мы заглянули в одну из них, что на улице Черри. Пожалуйста, будьте хоть немного осторожнее! В темном коридоре вы можете натолкнуться на детей, занятых игрой и подбрасывающих вверх центовые монетки. Ведь дело не в том, что можно нанести им ушибы – пинки ногой и удары кулаком включены в их каждодневное меню. Впрочем, у них мало чего другого. Вот тут коридор заворачивает, утопая в кромешной темноте; нащупывается ступенька, другая, третья. Лестница. Вы можете на ощупь почувствовать ваш путь, но видеть его вы не можете. Душно?

Да. Чего же вы еще хотите? Весь свежий воздух, поднимающийся когда-либо по этим ступеням, проникает через входную, обычно захлопнутую, дверь, и из окон темных спален, которые тоже получают с лестницы единственный приток воздуха. <…> То была женщина, наполнявшая водой свое ведро из гидранта, о который вы только что ударились. Раковины для слива воды расположены вдоль коридора, чтобы все жильцы могли иметь доступ к ним, и все они будут одинаково отравлены их летним зловонием. Слышите, как лязгает насос? Это он поет колыбельную песню трущобным малышам».

Борьба с трущобами была в действительности длительной кампанией, ведшейся на многих фронтах. Указывая на опасность пожаров и эпидемий, реформисты, подобно Ричарду Уотсону Гилдеру, убедили несговорчивых законодателей издать закон об уничтожении самых плохих домов и потребовать, чтобы в других была проведена соответствующая вентиляция и осуществлены меры по улучшению санитарного состояния. Неутомимые общественные работники, подобные Джейн Адамс и Лилиан Уолд, вдохновившись примером Дома Тойнби в Лондоне, построили дома для поселенцев в центрах трущоб больших городов. Некоторые из них, как, например, Дом Халла в Чикаго и поселок на улице Генри в Нью-Йорке, стали известными на весь мир: незадолго до конца десятилетия было воздвигнуто почти сто таких домов и была принята широкая и разнообразная программа помощи и мер по улучшению народного образования и здравоохранения. Для того, чтобы увести детей с улиц, вырвать их из уличных шаек и создать им более здоровые и благопристойные условия жизни, в наиболее густо населенных частях городов были устроены площадки для игр, были образованы денежные фонды для отправки детей в деревню на каникулы, для неимущих была организована бесплатная выдача молока; были открыты дневные детские ясли, освободившие работающих матерей от страха за детей; ассоциации медицинских сестер, посещая дома, оказывали бесплатную медицинскую помощь и ухаживали за больными; организации, как, например, Христианская ассоциация молодых людей и бойскауты, организовывали для молодежи здоровый и нормальный отдых.

Одной из наиболее срочных проблем, занимавших внимание реформистов, была преступность, в частности их беспокоил рост правонарушений среди молодежи: в течение декады восьмидесятых годов на пятьдесят процентов увеличилось число заключенных в тюрьмах, и пятую часть среди них составляли дети. Правительство США пользовалось хорошей славой, так как проявляло свой неизменный интерес к реформам в уголовном законодательстве и к тюремным порядкам. Но, невзирая на усилия таких просвещенных критиков, как Эдвард Ливингстон и Доротея Дикс, уголовный кодекс во многих штатах оставался жестоким, а условия содержания в тюрьмах некоторых штатов невольно напоминали посетителям «черную яму Калькутты». Старый взгляд на природу наказания не способствовал исправлению преступников и, наоборот, делал их неисправимыми; с другой стороны, полиция совершала жестокости; в-третьих, один и тот же закон применялся значительно мягче по отношению к богатым и сильным, чем к бедным и не имевшим друзей и заступников людям. В штате Иллинойс Альтгельд, простивший «анархистов» с Сенного рынка, доказывал, что общество больше, чем отдельные личности, повинно в совершении преступлений. Он героически боролся за реформу уголовного кодекса в своем штате. Один из его учеников, мэр города Толедо Джонс, прозванный «золотым правилом», придерживался того же образа мыслей и драматически подчеркивал его.

«Он всегда посещал городские тюрьмы и исправительные дома, – писал Брэнд Уитлок, – и беседовал с беднягами заключенными так, словно он сам был одним из них… Он только и был занят все время тем, что добивался освобождения их из тюрьмы. Наконец, он заключил со мной договор, согласно которому он оплачивал судебные издержки по их делам… при условии, что я должен заняться их делами… Например, если некая бедная девушка была арестована и выдвигалось требование о предании ее суду присяжных, а ее делу оказывались такие заботы и внимание, словно она была некой богатой персоной, то полицейские, считая, что она не будет осуждена, проявляли себя более внимательными в отношении свобод личности; они начинали понемногу проявлять уважение к правам человека и к человеческой жизни».

Но, конечно, такого рода меры были лишь паллиативами, а не реформами. Более важным было принятие закона об условном приговоре виновному и об установлении для него испытательного срока. Пример Томаса Мотта Осборна вдохновил власти заняться приведением в порядок некоторых наиболее отвратительных тюрем; были приняты решительные меры против сковывания цепями групп арестантов, а равно и использования их труда за денежную плату, как это широко практиковалось на Юге. Были также учреждены специальные суды для несовершеннолетних преступников. Судья Бен Линдси, в течение четверти века председательствовавший в суде для малолетних в Денвере, в штате Колорадо, привлек внимание всей страны своими успехами по пресечению преступности среди молодежи.

Одной из явных причин преступности и нищеты, как об этом думали, были трактиры. В эти годы велась энергичная борьба с пьянством, в конечном счете завершившаяся запрещением продажи спиртных напитков во всей стране. Начало борьбы за трезвость восходило еще к первым годам американской республики, и уже до Гражданской войны тысячи людей «подписывали обязательство» о полном воздержании от напитков, а несколько штатов Новой Англии занималось опытами, воспрещая законом продажу алкоголя. Однако в послевоенные годы потребление пива и крепких напитков увеличилось, как увеличилось и число трактиров в городах. К 1900 г. в таких городах, как Нью-Йорк, Буффало и Сан-Франциско, на каждые двести жителей приходилось по одному трактиру. Некоторые трактиры были просто «клубами бедных людей»; но многие другие отличались полным невниманием к степени трезвости посетителей, напивавшихся до потери элементарных приличий. Законы о закрытии трактиров по воскресным дням не соблюдались, их владельцы уклонялись от уплаты дорого стоивших разрешений на право торговли и повсеместно вступали в бесчестный союз с самыми отъявленными элементами политических кругов.

Желая изменить такое положение вещей, выступившая на политическую арену в 1869 г. партия проибиционистов потребовала запрета производства и продажи спиртных напитков, но ее выступления были безрезультатными. Значительно более успешными оказались такие организации, как Христианский женский союз трезвости, Антитрактирная лига и евангелические церкви. Политическая агитация их не удовлетворяла, и они вели непрестанную пропаганду в печати, в храмах, в лекционных залах и в школах. В течение многих лет боевым вождем проибиционных сил был Френсис Виллард, который вторгался во вражеский стан, водя по трактирам дам-трезвенниц, распевавших псалмы и припадавших с молитвами на колени.

Такими способами к концу XIX в. были «высушены» семь сельскохозяйственных штатов, а многим другим был предоставлен «местный выбор» – желают ли они или нет запрещения продажи напитков. В течение первых лет XX в. дело проибиционистов продвинулось далеко вперед, и к началу Первой мировой войны две трети населения жили под действием сухих законов. Упорствовали только города. Удалось ли бы сторонникам сухих законов овладеть крепостью в нормальное время – неизвестно. Но мировая война сыграла им на руку. В начале войны конгресс, по соображениям экономии, морали и производительности труда, запретил производство и продажу спиртных напитков, и еще до истечения срока действия этого закона запрет был вписан в федеральную конституцию. Так продолжалось свыше десяти лет, но «благородный эксперимент» не удался. В 1933 г. запрет был отменен, и вопрос о его дальнейшей судьбе был передан на усмотрение штатов.

Штаты определяют пути

История всех этих реформистских движений привела к безошибочному выводу: частные лица и организации могут добиться немногого, если не воспользуются помощью законодательства. Обескураженная неудачами в своей частной благотворительной деятельности, Джозефина Шо Лоуэлл, основательница Нью-Йоркского благотворительного общества и участница других благотворительных начинаний, решила отойти от этих дел. «Я думаю, – объясняла она, – что имеется много других, более важных дел, которые требуют осуществления ради пользы трудящихся. В этом городе работает 500 тысяч наемных рабочих, из них 200 тысяч женщин, а 75 тысяч работают в ужасных условиях или получают плату, обеспечивающую жизнь впроголодь. Это важнее 25 тысяч иждивенцев… Если трудовой народ имел бы все, что он должен иметь, то у нас не было бы нищих и преступников. Лучше спасать их раньше, чем они пойдут ко дну, чем тратить наши силы на вылавливание их тогда, когда они уже наполовину утонули, и затем возиться с ними».

Благотворительность была лишь паллиативом, и благотворители, обычно сомневавшиеся в пользе правительственного вмешательства, кончили тем, что с шапкой в руке явились в законодательные палаты просить о помощи. Ликвидация трущоб, реформа тюрем, спасение детей, запрещение спиртных напитков требовали издания новых законов. И если было желательно добиться чего-либо существенного, то нужно было действовать при содействии государственных учреждений.

Свои первые большие битвы реформистское движение проводило в отдельных штатах, продолжавших оставаться полями сражений и после того, как отдельные вопросы стали решаться в общегосударственном масштабе. В силу особенностей американской конституции такая передача дел на рассмотрение федеральных властей не могла случаться слишком часто, посколько штаты обладали собственной юрисдикцией почти по всем вопросам общественного характера. Рабочее время и заработная плата, условия фабрично-заводского труда, оказание помощи женщинам и детям, тюрьмы, исправительные школы и благотворительные учреждения, народное образование, избирательное право, местное самоуправление – все эти вопросы находились в ведении не федерации, а отдельных штатов. Конечно, реформы «Нового курса» все это изменили, но понадобились всенародное несчастье и смелый президент, который провел эти изменения, преодолев решительное сопротивление со стороны Верховного суда.

Штаты, между прочим, были лабораториями реформ. Именно в них сперва проводились опыты, которые затем вели к реформам в общегосударственном масштабе; здесь, в штатах, реформы находили себе принципиальное оправдание или же провалом доказывали свое практическое несоответствие. Штаты были также школами, в которых учились реформисты, выходившие затем на общегосударственную арену. Перед тем как отправиться в Вашингтон, Теодор Рузвельт прошел школу в Нью-Йорке и Олбани; прежде чем применить свои знания в рамках всего государства, Лафоллет изучил экономику железных дорог и управление трестами в Висконсине; прежде чем стать президентом США, Вильсон побывал губернатором штата Нью-Джерси, где завоевал себе репутацию либерала; Альберт Камминс, Джордж Норрис и Франклин Д. Рузвельт прошли подготовку в своих штатах.

Какова же была природа реформ, осуществленных в отдельных штатах? Многие штаты были заняты демократизацией политической жизни – проявление инициативы, референдум, прямые выборы кандидатов в президенты, прямые выборы в Сенат США, законы о борьбе с коррупцией, положение о местном самоуправлении и женское равноправие. Другие реформы преследовали хозяйственные цели: регламентация деятельности трестов и железных дорог, налоговые реформы, регулирование рабочего времени и условий труда, компенсация рабочим по несчастным случаям, запрещение детского труда. Кроме того, им сопутствовали иные мероприятия, имевшие широкое социальное значение: реформы народного образования, заботы о народном здравии, охрана природных богатств.

Ближайшей проблемой являлось установление контроля над органами власти. Щекотливым был вопрос о том, правительство ли штата или органы местного самоуправления были больше подвержены коррупции. Везде поле для коррупции было широким и заманчивым, а возможности получения мзды были почти безграничными. Законодательные палаты штатов и городские советы выдавали разрешения на организацию весьма доходных предприятий коммунального обслуживания, устанавливали тарифы на этих предприятиях и на железных дорогах, контролировали деятельность страховых учреждений, оценивали недвижимость и устанавливали размеры ее обложения, предоставляли выгодные контракты на постройку шоссейных дорог, могли покровительствовать трактирам или закрывать их. Дело шло о многих сотнях миллионов долларов, и деловые круги были готовы щедро платить за благосклонность властей, освобождение от разных обязательств и покровительство. Плата за такие услуги производилась не всегда в формах откровенного взяточничества: она могла принимать форму политической поддержки выдвиженцам, или как пожертвование в фонд предвыборной кампании, или под видом легальной деятельности «обращенных в веру» адвокатов. Но какую бы форму взяточничество ни принимало, оно обычно было эффективным, в чем, к своему ужасу, реформисты могли не раз убедиться.

Суд присяжных, занимавшийся в начале XX в. разбором дел в штате Миссури, пришел к заключению, что «в течение двенадцати лет… коррупция была обычной и принятой в законодательных кругах штата, причем – без вмешательства и каких-либо помех». Такое же обвинение, в то или иное время, могло быть выдвинуто против почти каждого штата Америки. От Нью-Гэмпшира до Калифорнии и от Нью-Мексико до Монтаны, законодатели продавались с торгов. Повсюду крупные корпорации имели своих закулисных «толкачей», занимавшихся бесстыдным подкупом, а если подкуп не удавался, тогда они прибегали к шантажу. Как рассказывает Уинстон Черчилль в своих книгах «Конистон» и «Карьера мистера Крю», в штате Нью-Гэмпшир высшей властью были железные дороги; в сильном романе Фрэнка Норриса о жизни Калифорнии «осьминогом» была Южная Тихоокеанская железная дорога. «Короли меди» покупали Монтану; железные дороги и страховые компании купили всю нижнюю палату штата Нью-Йорк. Даже в таких малых пограничных штатах, как Нью-Мексико, безраздельно господствовал бесчестный союз двух или трех железных дорог, угольных или медных компаний, спекулянтов землей и лесами и владельцев скотоводческих ферм. Угольные компании захватывали тысячи акров богатых минералами земель, лесные компании грабили государственные леса, скотоводы пасли тысячи голов крупного рогатого скота и овец на общественных угодьях, железные дороги и рудники отменяли законы о труде, и все они уклонялись от уплаты налогов.

Было бы слишком сложно рассказывать и повторять подробно о всех обстоятельствах борьбы с коррупцией или пытаться проследить за всем ходом политических реформ в разных штатах. История одного содружества, хотя и в несколько оптимистических тонах, проиллюстрирует то, что в широком плане происходило во всех штатах. В восьмидесятых годах XIX в. Висконсин был процветавшим и просвещенным штатом, но его правительство было в руках трех боссов – Босса Кийеса, миллионера, владевшего крупными лесопильными предприятиями, Филетуса Сойера и железнодорожного адвоката Джона Спунера. Они господствовали над политической жизнью штата посредством предварительных закрытых собраний политических лидеров и системы партийных съездов с выборами кандидатов и выработкой программ.

Весь штат, по словам Фредерика С. Хоу, «был феодальным имением железной дороги, лесопромышленников и владельцев различных отраслей промышленности, которые при помощи аппарата чиновников федеральных учреждений выдвигали кандидатов и избирали губернаторов, в свою очередь употреблявших свою власть для обогащения своих благодетелей. Тем же целям служило покровительство богатым в рамках федерации и отдельных штатов. Собиравшаяся каждые два года сессия законодательных палат была карнавалом, приносившим прибыли немногим. Политика была привилегированным занятием, желающие заняться ею должны были получить предварительное одобрение со стороны аппарата штата. Мало кто верил в возможность каких-либо иных методов властвования, никто не покушался нарушить засилье олигархии, распределявшей как выборные должности, так и посты, получаемые по назначению, для обеспечения ее политической и промышленной мощи. Организованного протеста не было. Печать же была либо безразлична, либо находилась под контролем корпораций».

Взволнованный реформами, проводившимися в восьмидесятых годах в степных штатах, и только что выпущенный из университета своего штата, молодой Роберт М. Лафоллет решил принять в них участие. Не располагая поддержкой со стороны аппарата штата, он пробил себе дорогу в конгресс и в течение четырех последовательных сроков оправдывал доверие, которое ему оказали полюбившие его избиратели. Потерпев поражение на выборах 1890 г., принесших огромное большинство демократам, Лафоллет окунулся в политическую жизнь своего родного штата. У него было много сторонников, но политический аппарат не желал вести с ним дела; три раза подряд находившиеся в руках боссов партийные съезды проваливали его кандидатуру и избирали более подходящих боссам кандидатов. Жизненный опыт убедил Лафоллета в необходимости ликвидировать систему закулисных собраний политических лидеров и систему партийных съездов, введя всенародные прямые выборы кандидатов.

Наконец, в 1900 г. не расположенный к «задорному Бобу» партийный съезд был вынужден выдвинуть его кандидатуру, и его избрание губернатором было для него подлинным триумфом. В течение последовавшей четверти века, с небольшим перерывом во время войны, он и его последователи господствовали в штате и превратили его в самый демократический, самый прогрессивный и лучше всех других управляемый штат Америки. «Висконсинианская идея», сформулированная и осуществленная Лафоллетом, в течение первых десяти – двенадцати лет XX в. не была какой-то мимолетной доктриной, но являлась целесообразной и последовательной программой. Она расширила поле демократии благодаря введению прямых выборов кандидатов, инициативы и референдума, права отзыва всех, за исключением судей, должностных лиц, пресечению подкупов во время выборной кампании, публикации сведений о расходах на предвыборные кампании и ограничения фондов для них, местного самоуправления, упорядочения гражданской службы и создания бюро экспертов в помощь управительным органам. Для того чтобы защитить граждан штата от эксплуатации корпорациями, Лафоллет образовал комиссии, регулировавшие тарифы железных дорог и других предприятий общественного обслуживания, обязал железные дороги и крупные лесопромышленные компании выплачивать причитающуюся с них долю налогов и возместить все недоимки по налогам за прошлые годы, когда они уклонялись от уплаты; установил подоходный налог в штате и страхование штатом вкладов в сберегательные банки. Для ограждения интересов рабочего класса были изданы законы о компенсации пострадавших от несчастных случаев, запрещении детского труда и ограничении рабочего времени для женщин. Содействие сельскому хозяйству осуществлялось путем снижения железнодорожных тарифов, охраны природы, развитием гидроэнергетики и энергичной поддержкой связанных с университетом штата опытных станций и показательных хозяйств.

Весьма интересно проследить за тем, как Лафоллет превратил университет в нервный центр штата. Президент университета Ч. Ван Хайз, который сам был замечательным ученым, из расположенной на берегах оз. Мендота школы создал один из самых замечательных факультетов, имеющихся где-либо в других вузах мира. Но важнее всего было установление им понятия о том, что задачей университета является обслуживание населения штата. Посланные университетом экономисты служили на железных дорогах и в налоговом ведомстве; государствоведы составляли законопроекты; историки занимались изучением местной истории; сельскохозяйственный факультет обучал фермеров приемам животноводства и производил научные исследования, давшие возможность фермерам штата и федерации сэкономить сотни миллионов долларов, и был главным орудием превращения Висконсина в Данию Нового Света.

Здесь производились опыты по практическому применению прогрессивных идей, привлекавшие к себе интерес всей нации. Лафоллет показал, что реформе не нужно доктринерство, что ученый и студент могут внести свою лепту в текущую политику. Он показал, как штат может регламентировать деятельность предприятий коммунального обслуживания, не навлекая на себя обвинений в социализме, и как такая регламентация может быть выгодной и предприятиям, и обществу. Он выявил возможности превращения штата в лабораторию для проведения политических экспериментов и указал путь не только другим штатам, но и нации в целом.

Теодор Рузвельт и Сквер Дил (справедливое распределение)

Как бы ни были замечательны достижения таких штатов, как Висконсин, все же было ясно, что большая часть проблем, вставших перед реформистами, не могла быть решена в отгороженных друг от друга территориях федерации.

Только в том случае, когда реформы задуманы в общегосударственном масштабе, они могут быть эффективными, и только у общенациональной власти имеется достаточная мощь для их успешного проведения в жизнь. Конгресс уже ввел в действие несколько законов умеренно прогрессивного характера – изданный в 1883 г. Акт Пендлтона о гражданской службе, Акт 1887 г. о торговле между штатами, Акт 1890 г., направленный против трестов, принятый в 1898 г. Закон Эрдмана об арбитраже рабочих конфликтов на железных дорогах. Но эти и подобные им законы были мало эффективными по двум причинам: они не шли достаточно далеко и не было строгого их исполнения. Короче говоря, они представляли собой жесты и подачки, которые конгресс с неохотой сделал для успокоения общественного мнения.

В течение примерно тридцати лет федеральное правительство находилось преимущественно в руках республиканских лидеров, молчаливо придерживавшихся свойственной тому времени идеи полной экономической свободы и относившихся с безразличием к большей части новейших социальных и экономических требований. Они неизменно благоприятствовали крупному капиталу, хотя в то же время издавали законы о щедром вознаграждении пенсиями ветеранов Гражданской войны. Влиятельные клики и группы, обладавшие своими особыми интересами, оказывали почти непреодолимое давление на правительство. Республиканские президенты – Грант, Хейс, Гарфилд, Артур, Гаррисон, Маккинли – были способными и уважаемыми людьми; у Хейса и Гарфилда были сильно выраженные либеральные тенденции; но в целом все они были лишены дальновидности и творческого порыва. Лишь один демократический президент, Кливленд, обладал сильным характером, неукротимым мужеством и программой реформ, преследовавших общественные интересы. Он реформировал федеральные министерства, потребовал от корпораций возвращения захваченных ими земель государственного фонда, боролся против раздачи субсидий штатам и против других особых законов, упорядочил гражданскую службу и даже добился через конгресс уменьшения тарифа, сочетав его с законом о подоходном налоге, но этот закон был вскоре отменен Верховным судом. Но пребывание Кливленда у власти было беспокойным и мимолетным. Крупные промышленные штаты и в известной мере штат Вашингтон в действительности находились под контролем таких людей, как Платт в Нью-Йорке, Куэй в Пенсильвании, Ганна в Огайо, не претендовавших на роль государственных деятелей или на что-либо иное, кроме обслуживания интересов своих хозяев и выплаты вознаграждений своим приспешникам из партийной среды. В своем большинстве конгрессмены были наемниками партий, они заполняли своими ораторскими выступлениями «Вестник конгресса» и, одевшись в сюртуки и цилиндры, украшали собой не одну праздничную трибуну. Но средний американец с трудом мог бы воскресить в своей памяти хотя бы один-единственный принятый ими закон, который сколько-нибудь менял ход американской истории.

Аграрные силы, находившиеся под руководством сперва Уивера, а затем Брайена, не на шутку испугали старую гвардию обеих партий; во многих штатах назревал бунт, указывавший на то, что нельзя откладывать реформы на долгий срок. Затем пришла война с Испанией, и временно реформы были преданы забвению. Кампания 1900 г. велась вокруг такого нереального вопроса, как империализм: Маккинли, сумевший понравиться обеим противостоявшим сторонам, с триумфом был переизбран президентом, в то время как Брайен провалился во второй раз. Казалось, что вместе с дальнейшим подъемом благосостояния страна будет в течение долгого времени продолжать опыт, основанный на молчаливом согласии с философией существующего строя.

Затем, 6 сентября 1901 г., в Маккинли стрелял один анархист; через неделю Маккинли скончался, и с его смертью сразу же изменилась вся картина американской политической жизни. В молодом Теодоре Рузвельте, который стал президентом в столь драматической обстановке, страна обрела лидера замечательной динамики и мощи, а прогрессивное движение – общенационального вождя. Рузвельт родился в богатой семье, вращался среди состоятельных людей Востока, получил высшее образование в Гарварде. Но был он насквозь демократом, страстно заинтересованным в реформах. В то же время он был политическим реалистом, пламенным националистом и правоверным республиканцем. После Джефферсона он был наиболее разносторонним из американских президентов, хотя ему и не были свойственны интеллектуальная глубина, тонкость, философский идеализм и дальновидность Джефферсона. Он занимался скотоводством, охотился за крупным диким зверем, написал многочисленные книги, служил в законодательных учреждениях штата Нью-Йорк, управлял полицией Нью-Йорка, способствовал упорядочению федеральной гражданской службы, руководил военно-морским флотом, воевал на Кубе и оказался первоклассным губернатором. Читал он обо всем, интересовался всеми людьми, имел мнение по любому вопросу. Он умел отливать мысли во врезающиеся в память фразы, его горячность, энергия и красочность слога помогли ему стать чрезвычайно убедительным защитником гражданских прав. Подобно Эндрю Джексону, он обладал гениальной способностью завоевывать доверие простого человека и умел наполнить драматизмом борьбу, которую он вел. Также подобно Джаксону он считал, что президент ближе к народу, чем конгресс, и что исполнительная власть – главное средство для достижения доверия. Но в противоположность Джексону он без подозрительности относился к экспертам на гражданской службе.

На протяжении одного года Рузвельт показал свое понимание великих перемен, происходивших в Америке, намереваясь действовать так, как подобает государственному деятелю. Он не был радикалом, но просвещенным консерватором; он не желал революционной ломки существующего экономического строя и стремился спасти его путем устранения внедрившихся в него злоупотреблений. Он был полон решимости доказать, что правительство стоит выше интересов капитала и готово приобщить простого человека к более справедливому распределению экономических благ.

В этих своих начинаниях Рузвельт воспользовался общественными настроениями, порожденными движением народников, стремлением к прогрессу, исходившему из штатов и городов, и смелой группой писателей-разоблачителей, бичевавших в своих книгах и журнальных статьях взяточничество и продажность, злоупотребления капиталистов, социальные язвы, подавление расовых меньшинств и множество иных зол, отравлявших американскую жизнь. Сами по себе разоблачители не были орудием реформ, но их изумительная популярность была симптомом того, что общество созрело для восприятия их проповеди.

«Величественное развитие индустриализма, – говорил Рузвельт, – обозначает необходимость усиления контроля со стороны правительства над капиталистическими предприятиями». Вводя в силу направленные против трестов законы, Рузвельт преподал пример такого «усиления контроля». Его выше отмеченные действия против комбината, образованного Северной гарантийной компанией, и против нефтяных и табачных трестов, и создание Бюро корпораций в качестве наблюдающего политического органа научили капиталистов настоящему уважению к правительству.

Но тресты никоим образом не были единственными группами, почувствовавшими его «большую палку». Распространение правительственного контроля на железные дороги явилось одним из наиболее примечательных достижений президентства Рузвельта. Сам Рузвельт называл регламентацию деятельности железных дорог «первостепенным вопросом», и, оказывая непрестанное давление, он добился принятия двух важных законопроектов о регламентации деятельности компаний. Изданный в 1903 г. закон Элкинса положил в основу законности опубликование тарифов во всеобщее сведение и сделал отправителей наравне с железными дорогами ответственными за скидки, и на основе этого закона правительство успешно преследовало крупные чикагские мясозаготовительные компании и нефтяную компанию «Стандарт ойл». Еще более важным был изданный в 1906 г. закон Хэпберна, который предоставил Междуштатной торговой комиссии настоящую власть в установлении тарифов, распространил юрисдикцию комиссии на склады и оборудование конечных станций железных дорог, спальные вагоны, транспортные конторы, нефтепроводы и вынудил железные дороги к отказу от интересов, связывавших их с пароходными линиями и угольными компаниями. К концу президентства Рузвельта скидки исчезли из практики, и железнодорожные тарифы перестали быть тягостной проблемой.

Применение «большой палки» в трудовых конфликтах было драматичным и значительным по своему моральному эффекту. По настоянию президента конгресс включил правительственных служащих в число лиц, имеющих право на получение компенсаций по Акту для рабочих, принял закон о запрещении детского труда в округе Колумбия и закон об обеспечении безопасности на железных дорогах, и сам президент озаботился тем, чтобы был введен восьмичасовой рабочий день в правительственных учреждениях, который кое-кому казался чем-то вроде насмешки. Еще поразительнее оказалось вмешательство Рузвельта в большую забастовку угольщиков, происшедшую в 1902 г.

Возглавлявшееся молодым Джоном Митчеллом Объединение рабочих угольной промышленности одержало успех, добившись от предпринимателей значительных уступок. Когда же владельцы предприятий решили отменить их, то рабочие прибегли к забастовке. Во главе углепромышленников был тогда представитель палеонтологической эры американской промышленности Джордж Бэйр, который заявил, что «права и интересы трудящегося человека будут защищаемы и оберегаемы не агитаторами из рабочей среды, а христианами, которым по Своей бесконечной мудрости Бог даровал собственность на орудия производства в стране». Когда они отказались от арбитража, то дело стало складываться так, что на пороге зимы страна должна была остаться без топлива. Такой оборот дел вызвал вмешательство Рузвельта, угрожавшего послать в шахты солдат и взять управление шахтами в руки правительства, если хозяева предприятий не сговорятся с рабочими. Угроза подействовала. Рабочим была повышена заработная плата и сокращено рабочее время.

Для среднего американца постоянный интерес представляло законодательство, обеспечивающее доброкачественность продовольствия и медикаментов, которое было вписано в кодексы в 1906 г. В течение многих лет мясозаготовительные фирмы, поставщики продовольствия и фармацевтическая промышленность продавали фальсифицированные продукты и вредные медицинские средства и патентованные лекарства. Ряд разоблачений, сделанных старшим химиком министерства земледелия, доктором Уайли, и писателем Эптоном Синклером в его книге «Джунгли» относительно ужасающих условий на чикагских скотобойнях, вызвал всеобщее народное негодование. Конгресс ответил на них Актом об организации инспекции мясных продуктов и Актом, обеспечивающим доброкачественность продуктов питания и медикаментов, которые способствовали ликвидации наиболее вопиющих злоупотреблений.

Но самым важным достижением Рузвельта во внутренней политике было проведение мероприятий по охране природных богатств. В течение долгого времени страну вводили в заблуждение концепцией неистощимости ее лесов и земель. В конце XIX в. она очнулась, обнаружив, что исчезли три четверти ее лесов, что значительная часть ее минеральных богатств оказалась использованной, что водная энергия находилась в эксплуатации частными предпринимателями, что почвы размыты наводнениями или засыпаны песками. Любовь Рузвельта к природе и его знакомство с Западом пробудили в нем интерес к охранительным мероприятиям. В своем первом послании конгрессу он заявил, что «проблемы лесного и водного хозяйства являются самыми жизненно важными проблемами внутренней политики США». Он рекомендовал принять широкую программу охраны и мелиорации земель. Воспользовавшись Актом 1891 г. о создании запасного государственного лесного фонда, Рузвельт выделил в него около 150 миллионов акров земли и изъял из общественного пользования еще 85 миллионов акров на Аляске и Северо-Западе под предлогом необходимости изучения их лесных и минеральных богатств. В то же самое время он поставил охрану леса под контроль энергичного и просвещенного Гиффорда Пинчота. Мелиорационный закон 1902 г. предусматривал проекты создания в широком масштабе оросительных систем за счет федерального правительства и под его наблюдением, и в соответствии с этим актом вскоре были начаты работы по сооружению Большой плотины имени Рузвельта в Аризоне, Эрроурокской плотины в Айдахо и Элефант-Бьюттской плотины на Рио-Гранде. Все это, конечно, было лишь началом, но были созданы прецеденты, а у общества пробудился интерес к ним, что впоследствии создало возможности выработки дальнейших, более широких программ преемниками Рузвельта.

К 1908 г. Рузвельт закончил как свой первый, доставшийся по наследству от Маккинли срок, так и второй, когда он сам был избран президентом. Он находился в зените своей популярности и мог бы, если бы того пожелал, быть избранным еще на один срок. Но он постеснялся нарушить традицию, не позволявшую стать президентом в третий раз, и вместо этого воспользовался возможностью указать себе преемника, который продолжал бы «его политику». Его выбор пал на образованного и способного Уильяма Говарда Тафта; этот выбор был сначала утвержден съездом Республиканской партии, а затем всенародным голосованием, состоявшимся после бесцветного состязания с Брайаном.

Тафт был одно время судьей выездной сессии суда, а затем генерал-губернатором Филиппин и военным министром. На всех этих административных постах он отлично справлялся со своими обязанностями, но ни на одном из них не проявил политического таланта или сколько-нибудь подлинно динамичного либерализма. Действительно, он стремился продолжать программу Рузвельта, и его достижения нельзя недооценивать. Он продолжал преследовать тресты, повысил значение Междуштатной торговой комиссии, учредил почтовые сберегательные кассы и организовал отправку посылок почтой, усовершенствовал систему выслуг на гражданской службе и проявил свою инициативу по проведению двух изменений в федеральной конституции. Одним из них устанавливались прямые выборы сенаторов, а другим вводился подоходный налог. Против этих прогрессивных нововведений были направлены политика и выступления консерваторов реакционного толка. Самыми удивительными из них были: принятие тарифа, покровительственные параграфы которого вызвали возмущение в среде либералов, увольнение в отставку возглавлявшего Лесное управление Пинчота, оппозиция предоставлению Аризоне прав штата на том основании, что в ее конституции предусматривался отзыв судей народным голосованием, и все более нараставшая тенденция опираться на ультраконсервативное крыло партии.

Из-за политики Тафта около 1910 г. в партии возник глубокий раскол, и, получив на выборах огромное большинство голосов, демократы установили свой контроль в конгрессе. Желая предоставить своему преемнику свободные руки, Рузвельт отправился в Африку охотиться на львов. А в эти дни народная песенка так выражала надежды его последователей:

После триумфального путешествия по Европе, Рузвельт вернулся в США, и такие республиканцы, как Лафоллет и Пинчот, поспешили излить ему свое негодование. Рузвельт внимательно выслушал их, но не выразил готовности к действиям. Зато Лафоллет был к ним готов. В 1911 г. он начал кампанию за выдвижение Рузвельта кандидатом от республиканцев. Его кампания вызвала такую широкую поддержку, что Рузвельт решил реализовать ее. В начале 1912 г. он объявил – «моя шляпа в ринге». Затем последовала оживленная кампания, в которой соревновались Рузвельт и Тафт. Первый получил поддержку от народа, а второй от большинства делегатов съезда. На съезде в Чикаго партийный «паровой каток» раздавил горластых сторонников Рузвельта и выдвинул Тафта кандидатом в президенты. Рузвельт назвал решения съезда «грабежом среди бела дня» и обещал начать борьбу за кандидатуру под флагом независимых. Через несколько недель двадцать тысяч его восторженных последователей собрались в Чикаго, основали прогрессивную партию и избрали своего любимого вождя кандидатом в президенты.

С нескрываемым восторгом демократы наблюдали за событиями в лагере республиканцев. В течение долгих лет они с Брайаном странствовали по политической пустыне; теперь же они обрели проблеск надежды на приход в обетованную землю. Напряженным было соревнование при выборах кандидата от демократов. Консерваторы объединились вокруг «старого боевого коня» – Чемпа Кларка из Миссури, в то время председателя палаты представителей; либералы горячо поддерживали кандидатуру новичка Вудро Вильсона, губернатора штата Нью-Джерси. В конечном счете избранник был определен Брайаном, тем самым неудачником Брайаном, который не сумел добиться для себя президентского поста, но теперь, в самый драматический момент своей карьеры, сумевшим выдвинуть Вудро Вильсона на пост следующего президента США.