Уже давно промышленная революция считалась главным событием Новейшей истории. Однако не менее важной была и революция в сельском хозяйстве. Триумфы владельцев сталелитейных заводов, строителей железных дорог, инженеров, капитанов промышленности и финансовых магнатов потрясали воображение двух поколений американцев; но триумфы фермеров и «борцов с голодом», хотя и менее заметные, были все же не менее замечательными. Конечно, обе революции – промышленная и сельскохозяйственная – зависели одна от другой. Без машин и железных дорог сельскохозяйственная революция не могла бы иметь места; но и без потока зерна, лившегося в товарные склады больших городов, не стала бы возможной и промышленная революция. В течение веков люди боролись за достаточное для обеспечения их существования количество продовольствия; да и рост народонаселения сам по себе определялся количеством имевшегося продовольствия. В течение веков призрак голода неотступно следовал за людьми, а сам голод не раз уносил миллионы жизней; он, вероятно, был самым страшным из четырех всадников Апокалипсиса. XX в. освободил большую часть человечества от преследовавшего его страха нехватки продовольствия, и этим освобождением оно в значительной мере обязано американским фермерам.
За сорок лет, с 1860 по 1900 г., посевная площадь в США удвоилась, а вся обрабатывавшаяся площадь земель – утроилась. Иначе говоря, на протяжении жизни одного поколения стало в три раза больше обрабатываемой земли, чем за предшествовавшие до этого двести лет нашей истории. Продуктивность хозяйства росла больше, чем расширение посевной площади. Два миллиона ферм в 1860 г. произвели несколько меньше 200 миллионов бушелей пшеницы, немногим меньше миллиарда бушелей кукурузы и около 4 миллионов кип хлопка. Шесть миллионов ферм в 1900 г. подняли продукцию до уровня свыше 655 миллионов бушелей пшеницы, свыше 2,5 миллиарда бушелей кукурузы и почти 10 миллионов кип хлопка. За этот же самый период население США увеличилось больше чем в два раза – и большая часть прироста пришлась на города, – но американский фермер выращивал так много зерна и хлопка, производил такое количество говядины и свинины и настригал так много шерсти, что всего этого было не только достаточно для снабжения американских рабочих, но и для отправки образовывавшихся излишков в Европу.
Два основных фактора в значительной степени объясняют это необычайное достижение. Первый заключался в распространении сельскохозяйственных угодий на западные территории; второй – в применении машин и науки в земледельческих процессах. С первым мы уже несколько знакомы. Новооткрытый Запад с его горными долинами и равнинами был преимущественно сельскохозяйственным краем; в удивительно короткие сроки он занял ведущее место в сельскохозяйственном производстве всей страны. Пшеничный пояс продвигался на запад к долине Миссури из штатов, расположенных вдоль реки Огайо. Иллинойс, Индиана, Висконсин, Огайо, Вирджиния и Пенсильвания в 1860 г. были по производству пшеницы ведущими штатами; к 1900 г. из этих шести штатов только Огайо с некоторой неуверенностью еще пребывал в числе ведущих штатов: десять лет спустя и он исчез из списка ведущих штатов. Сдвиг в производстве кукурузы был не столь разительным, но и здесь также происходило продвижение от Огайо к долине Миссисипи. История развития хлопководства была примерно такой же. К началу столетия Техас был далеко впереди и вел за собой остальные штаты; немногим меньше половины всей продукции хлопка добывалось к западу от Миссисипи. И в те же самые годы огромные стада рогатого скота и овец неудержимо устремлялись на горные и равнинные пастбища.
Это смещение сельского хозяйства на Запад обозначало, конечно, и лишения для фермеров Востока и южного побережья. Не будучи в состоянии конкурировать с богатыми целинными землями Запада, обремененное более высокими налогами и задолженностью по капиталовложениям сельское хозяйство этих районов вступило в полосу упадка, от которого оно никогда не оправилось полностью. Большая часть морского побережья Вирджинии была отведена под осоку для веников и превратилась затем в ту «Бесплодную землю», которую Эллен Глазгоу описала в своем романе; большие районы Пенсильвании и в штате Нью-Йорк пришли в дикое состояние или стали местом развлечения для отдыхающих. Сотни тысяч акров земли в Новой Англии заросли кустарниками и лесами; в течение пятидесяти лет после окончания Гражданской войны сельскохозяйственные угодья в этом районе сократились почти на 50 процентов. Один проезжавший по Новой Англии путешественник писал так:
«На полпути между Уильямстауном (в штате Массачусетс) и Брэттлборо (в штате Вермонт) на фоне вечернего неба я увидел на вершине холма что-то похожее на большой собор. Подъехав туда, я обнаружил большую двухэтажную церковь прежних времен, большую школу, село, улица которого была широкой и, вероятно, достигала 150 футов. Я поехал дальше и нашел церковь брошенной, школу – разобранной, а село – опустевшим. Фермер, владевший фермой на севере села, жил на одной стороне широкой улицы, а тот, что владел фермой на юге, жил на другой стороне, и были они только двумя жителями этого села. Все остальные ушли в фабрично-заводские поселки, в большие города или на Запад. Были здесь промыслы, школа, церковь, комфорт и довольство, но от них осталось только мрачное одиночество покинутых домов».
Само по себе расширение посевных площадей недостаточно для объяснения резкого роста сельскохозяйственной продукции, который не был пропорционален увеличению площади обрабатываемых земель и числу занятых в земледелии людей. Этот рост объясняется скорее увеличивавшейся продуктивностью земледелия. Следует отметить и тот факт, что механизация сельского хозяйства значительно отставала от механизации промышленности. Фабричный рабочий и шахтер 1800 г. пользовались орудиями, которые не были известны их отцам и дедам, но фермер 1800 г. обрабатывал землю почти так же, как ее обрабатывал его предок тысячу лет тому назад. Его плуг представлял собою примитивное деревянное или железное орудие, которое тянула единственная лошадь или вол; фермер вручную сеял пшеницу, вручную же сажал кукурузу и картофель; он полол поля мотыгой, жал хлеба серпом или косил косой, молотил на земляном полу гумна, вручную очищал и лущил кукурузу. Самое большее, что могла обработать семья, – это восемь или десять акров, да и то при условии, что на помощь приходили женщины и дети.
Первое важное американское изобретение – хлопкоочистительная машина Эли Уитни. Она оказала большое влияние на сельское хозяйство и произвела революцию в экономике Юга. Но все же эта машина имела отношение к обработке, а не к взращиванию хлопчатника. Фактически, за исключением таких операций, как пахота, культивация и обрызгивание, возделывание хлопчатника оставалось мало механизированным. С другими культурами дело обстояло лучше, но машинная обработка в отношении большей части этих культур задерживалась в течение долгого времени. Между тем производились непрерывные эксперименты. Типичной в этом отношении была история плуга. Первый патент на плуг был взят в 1797 г., и с того момента на рынок было выпущено около двенадцати тысяч плугов. Основной задачей было создание такого плуга, который мог бы чисто резать землю и отваливать ее, не застревая в земле и не ломаясь о корни и камни. Проводя свои эксперименты, Джефферсон создал отвал плуга такого очертания, которое свело к минимуму сопротивление земли; за это он был награжден золотой медалью Королевского сельскохозяйственного общества в Париже. В 1837 г. Джон Дир настолько эффективно облицевал сталью свои деревянные плуги, что смог поднимать целину степей в Иллинойсе, и вскоре его продукция нашла широкий спрос. Закаленный плуг Оливера, появившийся на рынке в конце шестидесятых годов, сочетал в себе ровную стальную поверхность и прочное чугунное основание; он отвечал всем запросам фермеров. С тех пор было осуществлено множество усовершенствований.
История жатки еще более показательна. Фермер 1800 г., пользуясь ручным серпом, мог убрать в день лишь половину акра, если при этом он работал достаточно напряженно; тридцать лет спустя при наличии специальной «люльки», прикрепленной к косе, он мог убрать два акра в день. Располагая такими примитивными орудиями, фермер не мог выращивать зерно на больших площадях, не мог бы он и выйти на равнины Запада. В начале тридцатых годов XIX в. два фермера проводили опыты с механической жаткой – Обид Гасси и Сайрус Маккормик. Около 1840 г. они совершали чудеса, скашивая своими занятными машинами по пять-шесть акров пшеницы в день. Гасси перебрался в Балтимор, где организовал производство и продажу своих жаток. Будучи более дальновидным, Маккормик направился на запад к юному степному городку Чикаго. Здесь в 1847 г. он построил свой завод уборочных машин и начал их производство. К началу Гражданской войны заводы Маккормика продали четверть миллиона жаток; поставка машин высвобождала людей, которые были нужны в армии; этот переселенец из Вирджинии для победы Севера сделал так много, как ни один генерал.
С каждым годом жатки все больше и больше совершенствовались. Утомительная для спины работа по подборке хлеба и связке его в снопы была устранена подвижной площадкой, на которой хлеб подавался в руки людей, стоявших на подножке и связывавших их. Затем в 1872 г. появилась автоматическая связка проволокой, а немногими годами позже – шпагатная сноповязалка Эпплбая. Тем временем были усовершенствованы молотилки; в шестидесятых и семидесятых годах эти громадные исполины, каждый со своей группой молотильщиков, двигались вдоль Среднего рубежа от одной фермы к другой. Герберт Квик так описывает сцену на одной ферме в штате Айова:
«На время молотьбы отменялся обычный распорядок. Утром, когда семья Макконки начинала молотьбу, в доме поднялись в три часа утра, взволнованные прибытием машины, которая до позднего вечера работала у соседа и была привезена сюда перед зарею… Громадная красная машина стояла между высокими, похожими на ульи, стогами. Десять лошадей были припряжены к пяти длинным деревянным волокушам. Погонщик стоял в центре на деревянной площадке с длинным бичом в руке. Подавальщики снопов взобрались на стога, держа в мозолистых руках вилы, отполированные за долгое время работы; трезубцы их вил вонзились в верхние снопы… В чреве машины раздался рокот, похожий на рычание увеличенного в пятьдесят раз бульдога; а когда цилиндр набрал скорость, то рокот поднялся с басовых тонов до баритона, а затем до тенора, и такой мощи звука, что им покрылась площадь в четыре квадратных мили степи, покрытой дымкой тумана. Питающий машину взглянул вверх на подавальщиков, посмотрел на человека, подававшего на полок приготовленные снопы, посмотрел на Франка, стоявшего с ножом для резки связок, готового мягким движением взрезать связку, и затем осторожно вдвинул в зубья два первых снопа, ловко подвернул вверх их концы, и началась большая работа».
В восьмидесятых годах появилась революционизировавшая хозяйство жатка-молотилка или комбайн, который косил, молотил, очищал зерно и наполнял им мешки, проделывая при этом лишь одну последовательную операцию. Перевозившийся двадцатью – сорока лошадьми, а позже – при помощи парового или газолинового трактора, такой комбайн мог убирать урожай по семьдесят – восемьдесят акров в день.
В любой отрасли сельского хозяйства, за исключением разве сбора хлопка, машины пришли на помощь фермеру. Механические кукурузосажалки, машины для резки кукурузы, лущильные машины, сепаратор для сливок Де Лаваля, разбрасыватели навоза, картофелесажалки, сеносушилки, инкубаторы для птицеводства, искусственные удобрения и сотни других открытий и изобретений в огромной мере облегчили труд «человека с мотыгой» и повысили продуктивность его труда. Три обслуживающих комбайн человека могли проделать работу, которую раньше проделывали триста человек, причем делали они ее лучше. Очистная машина для кукурузы заменила работу восьми человек одним работником, ее обслуживающим, а лущильные машины – пятьдесят человек каждая. Время, нужное для уборки тонны сена, сократилось на 80 процентов. А применение в XX в. пара, бензина и электричества в земледелии высвободило миллионы акров земли, до этого занятых под пастбища, и в еще большей степени сократило число рабочих рук и повысило продуктивность сельского хозяйства.
Большую часть новых уборочных машин, молотилок и тракторов поглотили Средний Запад и Дальний Запад, и с такой скоростью, с какою могла производить их промышленность. На Востоке фермы были слишком малы, а земледелие – слишком разнородным, чтобы иметь возможность оправдывать вложения в дорогостоящее машинное оборудование; на Юге хлопчатник и табак еще не имели нужных им типов машин, а рабочие руки там были дешевыми. Стоимость сельскохозяйственного машинного парка США с 0,25 миллиарда долларов в 1860 г. возросла до 3,5 миллиарда долларов в 1920 г.; большая часть этого прироста приходилась на районы к западу от Миссисипи. Только в одной Айове фермеры вложили в машинное оборудование больше, чем фермеры всех Среднеатлантических штатов и штатов Новой Англии, вместе взятых; в среднем ферма Южной Дакоты имела машин на 1500 долларов, а ферма хлопкового пояса – на 215 долларов.
Механизация земледелия дала фермеру возможность кормить растущее число городских жителей и отправлять за границу излишки, которые, в свою очередь, помогали финансировать дальнейшее развитие промышленности и железных дорог. Для самих фермеров механизация не была абсолютным благом. Она вовлекала их в расходы более крупные, чем они могли себе позволить, вынуждала их расширять производство для оправдания этих вложений и заставляла сосредотачиваться на производстве отдельных культур для сбыта на рынке. Она предоставила богатым фермерам заметное преимущество над мелкими конкурентами и сразу же ускорила развитие высокодоходного и арендного земледелия. Небольшие самоснабжавшиеся фермы пятидесятых годов с их пшеничными, кукурузными и овсяными полями, огородными грядками, курятником и свинарником, с восемью – десятью пасшимися на лугу коровами уступили место крупным пшеничным или хлопковым хозяйствам, зависевшим от бакалейных лавок, в которых их владельцы покупали себе продукты питания.
Вряд ли наука была менее важной, чем машина. Сначала американское сельское хозяйство было больше экстенсивным, чем интенсивным, так как казалось более легким браться за обработку новой земли, чем сохранять под культурами старую. Но быстрое истощение почв на южном побережье испугало земледельцев; в то время Вашингтон и Джефферсон были наиболее выдающимися южанами, пытавшимися облегчить кризис путем разведения новых культур, введением севооборотов и улучшением пород скота. «Величайшую услугу любой стране может оказать введение в хозяйство новых полезных культур» – так писал Джефферсон. Но эти первые нововведения не получили распространения. В это время были открыты новые просторные земли за Аппалачинскими горами, и изобретение хлопкоочистительной машины предоставляло фермерам больше выгод в переходе на новые плодородные земли, чем в попытках восстанавливать плодородие старых путем более тщательного ухода за ними. «Горный» период в освоении новых пространств, вероятно, составлял неотъемлемую часть пограничной экономики, и он не раз повторялся на последовательных рубежах.
Свое первое специальное ассигнование на сельское хозяйство федеральное правительство осуществило в 1839 г.; но по-настоящему оно заинтересовалось им после принятия в 1862 г. закона Морилла о предоставлении земли для колледжей. Этот закон обеспечивал создание сельскохозяйственных и промышленных колледжей путем предоставления им фондов из государственного имущества; за каждого своего посланного в Вашингтон конгрессмена штат получал из государственного фонда тридцать тысяч акров земли. В соответствии с положениями этого закона один штат за другим приступили к созданию сельскохозяйственных колледжей, которые вели свою работу либо самостоятельно, либо в связи с университетом данного штата; в конечном итоге колледжи принимали на себя исследовательскую деятельность в области научного земледелия. Равным образом важен был также закон Хэтча, изданный в 1887 г. и предоставлявший значительные средства для организации сельскохозяйственных опытных станций по всей стране. В это же время прямые ассигнования на научно-исследовательскую деятельность министерства земледелия выражались миллионами долларов. Около 1930 г. примерно от семи до восьми тысяч научных работников было занято в различных правительственных организациях, изучавших самые разнообразные проблемы; большого значения вклады поступали с их опытных ферм и лабораторий.
Типичным представителем таких «борцов с голодом» был Марк Альфред Карлтон, ввезший в западную часть США семена прекрасной кубанской и харьковской пшеницы. Занимаясь опытами на ферме и преподавая в Канзасе, Карлтон заметил, как из года в год засуха и черная ржа губила все виды пшеницы, которые фермеры взращивали на равнинах. Но он также заметил, что русские меннониты, которых привезла в страну железнодорожная компания Санта-Фе для поселения на своих землях, были более удачливыми; он установил, что они растили свою пшеницу, пользуясь семенами, вывезенными со своих родных мест. Впрочем, все сорта пшеницы в США были привозными; и у Карлтона сложилось убеждение, что тайна твердых, засухоустойчивых и не поддающихся рже видов пшеницы может быть раскрыта где-то на Украине или в степях Евразии.
В 1898 г., с благословения министерства земледелия, он направился в землю обетованную. В конечном счете в тургайских степях, непосредственно к западу от реки Урал, где климат и рельеф местности сходны с климатом и топографией западного Канзаса, он нашел то, что искал, – кубанскую пшеницу. На равнинах она давала больше зерна с акра, чем сорта «5» и «синий стебель», и проявила себя удивительно стойкой по отношению к черной рже. Но своих наибольших триумфов кубанка достигла в районе Миннесоты и к северу от нее, в Саскачеване. Следует отметить, что на южных равнинах таких успехов достигнуто не было. Это вынудило Карлтона еще раз отправиться в Россию; на Украине, вблизи Харькова, где сорок лет спустя немцы и русские безжалостно уничтожали друг друга, он нашел харьковскую пшеницу. К 1914 г. половина посевов озимой пшеницы в стране засевалась семенами кубанской и харьковской пшеницы.
Другие борцы с голодом сделали не менее важные вклады. Марион Дорсет справился с грозной холерой, поражавшей свиней, а Джордж Молер – с таинственной болезнью, поражавшей копыта и рты животных и вносившей страшные опустошения в стада скота. Из Северной Африки Дж. Х. Уоткинс вывез семена каффирской кукурузы, а Нилс Ганзен – желтоцветную люцерну. Лютер Бёрбанк развел в своих калифорнийских лабораториях множество новых сортов фруктов и овощей, а Дэвид Р. Кокер, на своей опытной ферме в Южной Каролине, доказал, что длинноволокнистый хлопок может произрастать на плато между приморской равниной и Аппалачинскими горами, а равно и на возвышенностях. В Висконсинском университете Стефен Бэбкок открыл способ определения жирности молока. Темнокожий ученый Джордж Вашингтон Карвер, работая в институте Таскиги, нашел сотни новых возможностей применения таких общеизвестных продуктов, как орех, сладкий картофель и соевые бобы. Сиамен Кнапп выручил рисовые плантации, пришедшие в упадок после Гражданской войны, рекомендовав введение новых сортов с Востока, и учредил весьма развившуюся систему показных хозяйств, указывавших пути к улучшению сельскохозяйственных методов на Юге страны.
С каждым годом американский фермер обрабатывал свою землю все более и более эффективно и выращивал большие урожаи. Прилежный, разумный, имевший богатые почвы, прекрасные машины и готовые рынки, он должен был бы преуспевать и жить в довольстве. Но его доля была тяжкой и становилась все тяжелее. К концу самого замечательного в истории фермеров периода расширения сельскохозяйственных площадей, вместо того чтобы стать, по словам Джефферсона, «избранными Богом людьми», они сами стали представлять собою крупную экономическую проблему. Чем объяснить такой парадокс?
Фермерская проблема была сложной, по-своему представлявшейся для плантатора на Юге, для того, кто растил хлеба, или того, кто выращивал кукурузу и разводил свиней, для скотовода, для хозяина молочной фермы, для садовода всех отраслей. Одно время казалось, что их положение зависит от железнодорожной проблемы; в другое время представлялось как вопрос недостатка денег или еще как вопрос земельной политики; сюда втягивались групповые интересы, партийные программы и международные отношения. Все же основным для большинства сторон фермерской проблемы являлись некоторые неизменные факторы. Главными среди них были: истощение почвы, капризы природы, перепроизводство главных видов сельскохозяйственной продукции, падение уровня самоснабжаемости ферм продуктами питания, недостаток соответствующей защиты и помощи со стороны законодательства.
Почва Юга уже давно была истощена культурами табака и хлопка и несовершенными приемами труда невежественных сельскохозяйственных рабочих. В более старых районах этого края миллионы акров земли покрылись кустарником, в то время как вода, сбегавшая по не имевшим преград оврагам, ежегодно смывала миллионы тонн верхнего плодородного слоя почвы. Еще одно, сочетавшееся с обеднением южных почв, обстоятельство состояло в том, что Юг потреблял 70 процентов всех продававшихся в стране удобрений, и у фермеров Южной Каролины расходы на удобрения составляли четвертую часть стоимости урожая хлопка. Также и на Западе, эрозия и пыльные бури опустошали земли. Значительная часть Верхних равнин стала негодной для земледелия и даже для того рода пастбищ, который там практиковался; земля здесь была использована до такой степени, что дело кончилось возникновением «пыльных котлов».
Повторные засухи также принесли много бед фермерам. В течение шестнадцатимесячного периода в 1859–1860 гг. ни одна капля дождя не упала на землю фермеров Канзаса и Небраски, и разоренные пионеры, явившиеся сюда с такими большими надеждами, были спасены благодаря милосердию жителей Востока. Это испытание, хотя по своему размаху и редкостное, было вообще свойственно равнинам; иногда же засуха длилась по несколько лет.
Не менее грозными были нашествия насекомых и болезни растений. Несомненно, самым вредным был долгоносик, поражавший семенные коробочки хлопчатника. Этот бич хозяйства, перейдя через Рио-Гранде из Мексики в 1892 г., затем продвигался дальше по пятьдесят миль в год и захватил все царство хлопка. Фермеры в Энтерпрайз, в штате Алабама, поставили долгоносику памятник за то, что он вынудил их к переходу к другим культурам. Но в течение ряда лет, когда он наносил наибольший вред, продукция хлопка сократилась больше чем на 50 процентов. Все усилия, направленные к уничтожению долгоносика, были напрасными, и только ранние посадки и обильное применение ядов дали возможность фермерам справляться с вредителем.
Вредных насекомых на равнинах было множество, но самым ужасным из них была саранча. Впервые фермеры равнин вынесли самое страшное испытание в 1874 г., испытание, не раз повторявшееся. Стюарт Генри описывает так:
«На пространстве от Скалистых гор до реки Миссури и дальше саранча поедала каждый клочок зеленой растительности. Я вспоминаю, как, вернувшись поздно к ужину домой, отшатнулся назад, с удивлением увидав то, что потом стало известным под названием саранчи Скалистых гор, буквально покрывшей одну сторону дома. Пробравшись в дом, они пировали на занавесях. Тучи саранчи вскоре опустились на весь край – всюду и с непреодолимой силой. Люди пытались избивать ее, пытаясь спасти сады, но вскоре это оказалось смешной попыткой. Специально придуманные машины с конной тягой вычерпывали саранчу в хлебных полях целыми бочками с тем, чтобы затем предавать сожжению. Но и это оказалось бессмысленным. Огромные орды, мириады. В течение недели хлебные поля, кустарники, виноградные лозы были съедены до корней и до коры. Ничего нельзя было сделать. Вы сидели и видели, как на ваших глазах исчезало все».
Лесной клоп, кукурузная моль и поражавший люцерну долгоносик были почти в такой же мере вредными.
Фермер продавал продукцию на мировом рынке, конкурируя с крестьянами России, Аргентины, Канады, Австралии, и покупал на рынке, защищенном протекционными тарифами. Цена, по которой он продавал свою пшеницу, хлопок и мясо, определялась в Ливерпуле; цена, которую он платил за свою уборочную машину, удобрения, колючую проволоку, обувь, одежду, пиломатериалы и мебель, определялась трестами, действовавшими под прикрытием протекционных тарифов. Расходы фермера неумолимо лезли вверх – повышалась стоимость всех необходимых для ведения хозяйства товаров, стоимость перевозок, росли проценты по займам и оплата правительственного аппарата. Новая земля и машины давали ему возможность с каждым годом производить больше, но доходы его не поднимались в сколько-нибудь ощутимой степени. В годы самой большой сельскохозяйственной экспансии (1870–1890) общая стоимость продукции американских фермеров увеличилась только на полмиллиарда долларов; за этот же период стоимость продукции промышленников выросла на 6 миллиардов долларов. Цены на большую часть сельскохозяйственных продуктов беспорядочно устремлялись вниз. Пшеница, приносившая 1 доллар за бушель в семидесятых годах, упала до 50 центов в середине девяностых годов. Хлопок упал с 17 центов за фунт в 1873 г. до 9 центов несколькими годами позже, а затем – до 6 центов. Примерно то же самое можно сказать о кукурузе, овсе, ячмене, табаке и других продуктах сельского хозяйства; средняя стоимость продукции с одного акра по десяти ведущим культурам в начале семидесятых годов была равной 14 долларам, а в начале девяностых годов – 9 долларам.
Вероятно, самой серьезной из всех экономических тягот фермера был рост стоимости кредита. Когда он приходил к местному банкиру или к агенту гипотечного банка, чтобы занять денег, то должен был считаться с тем, что ему придется платить по займу от восьми до двадцати процентов. Положение осложнялось еще больше значительным падением цен на продукты его труда. Если мы сделаем расчет в выраженных долларом ценах, а не в ценах на продукцию фермеров, то сможем понять это еще лучше. В 1870 г. фермер мог получить 1 доллар за бушель пшеницы, или за 2 бушеля кукурузы, или за 10 фунтов хлопка. Около 1890 г. фермер мог получить 1 доллар за 2 бушеля пшеницы, или за 4 бушеля кукурузы, или за 15 фунтов хлопка. Фермер, занявший тысячу долларов в 1870 г., мог уплатить свой долг тысячей бушелей пшеницы; если же он не выплачивал по закладной до 1890 г., то, чтобы освободиться от нее, ему потребовалось бы уже две тысячи бушелей пшеницы.
При наличии таких неблагоприятных условий было неудивительно, что задолженность по закладным у американских фермеров быстро возрастала. Около 1890 г. в Иллинойсе имели закладные свыше девяноста тысяч ферм, сто тысяч – в Небраске и еще больше – в Канзасе. Большая часть закладных была в руках держателей на Востоке; жители одного штата Нью-Гэмпшир имели около двадцати пяти миллионов долларов в закладных, сделанных под имущество в западных штатах. Арендные цены также росли. Средний для всей страны показатель достигал 28 процентов, а на Юге и на Западе пропорция была значительно выше.
Таковы были главные стороны фермерских проблем. То, что фермер не сумел использовать правительство в качестве орудия для защиты своих интересов, было в равной мере и следствием, и причиной его неблагополучия. Хотя фермеры составляли половину населения страны, они редко избирали кого-нибудь из своей среды в конгресс и даже в законодательные учреждения штатов, и когда в начале девяностых годов фермеры, подобно сенатору Пефферу или конгрессмену Симпсону, попали в Вашингтон, то на них там смотрели как на диковинку. Люди, писавшие законы для страны, были гораздо более усердными в обслуживании интересов фабрикантов, банкиров и владельцев железных дорог, чем в заботах о фермерах, и это усердие находило свое отражение в законодательстве. Покровительственный тариф мог оказывать помощь капиталистам, но он вынуждал фермера платить больше почти за все предметы, которые он покупал. Законодательство о банках и денежном обращении было вписано в своды законов, и было оно благом для банкиров и вкладчиков, но для фермеров оно являлось страшным бременем. Законы, предназначенные для регулирования дел трестов и железных дорог, были написаны и толкуемы так, чтобы причинять как можно меньше неприятностей для последних, и когда земледельческие штаты попытались исправить законы, то суды отвергли их изменения. Даже законодательство, явно направленное для облегчения фермеров, как, например, Гомстед-Акт, оказывалось неэффективным; до 1890 г. больше земли было продано прямо или при посредстве железных дорог и спекулянтов иным покупателям, чем владельцам ферм.
Итак, по прошествии тридцати лет после капитуляции южан в Аппоматтоксе американский фермер распространил свои владения на весь континент и, с помощью новейших машин и достижений науки, увеличил свою продукцию до такой степени, что был готов снабжать продовольствием весь Западный мир. Он был на пути к превращению в крестьянина.
Капиталисты, банкиры и даже рабочие организовывались; пришла пора и фермеру последовать их примеру. Но не было ничего труднее создания такой организации. Земледельцы представляли собою миллионы разрозненных единиц, из которых каждая работала на себя, конкурируя в каком-то направлении; фермер, естественно, был индивидуалистом, не склонным к контролю со стороны; кроме того, ни почвой, ни погодой нельзя было управлять с успехом. В конечном итоге контроль над продукцией фермеров был создан лишь тогда, когда этим делом занялось федеральное правительство. Между тем, если фермер хотел избавиться от эксплуатации железными дорогами, трестами, гипотечными конторами и посредниками, то ему следовало бы действовать.
Первой общенациональной организацией была Ассоциация фермеров, известная также под именем «Защитники сельского хозяйства». В 1886 г. правительственный чиновник, Оливер Келли, совершил длинное путешествие по разоренному войной Югу; то, что он увидел, убедило его в необходимости объединенных действий фермеров для того, чтобы изжить их бедность, отсталость и изолированность. С небольшой группой друзей он положил основание организации «Защитников сельского хозяйства», как некоего общественного и просветительного ордена, ставившего перед собой задачи «развивать среди нас самих лучшие и высшие достоинства мужчин и женщин. Повышать комфорт и привлекательность наших жилищ и усиливать преданность нашим целям и задачам… Превратить наши фермы в стоящие на собственных ногах хозяйства». Некоторое число «амбаров» (как назывались местные отделы Ассоциации) было открыто в штатах Нью-Йорк и Пенсильвания; но до тех пор, пока орден имел свои отделы только на Востоке, он развивался слабо. В 1869 г. его центр был переведен на Средний Запад, и в трудные времена начала семидесятых годов он распространился с быстротой лесного пожара. К 1873 г. «амбары» открылись почти во всех штатах, а количество членов достигло 750 тысяч человек. Особенно мощной Ассоциация была на Среднем Западе, но процветала она также на Юге и вдоль тихоокеанского побережья.
По мысли Келли, Ассоциация должна была быть преимущественно общественной организацией. В нее принимали и мужчин, и женщин; тщательно разработанный ритуал приема в члены был отчасти заимствован у масонов; ежемесячно должны были проводиться собрания, посвященные просветительной работе, патриотическим празднествам и развлечениям. Главная цель состояла в том, чтобы покончить с изолированностью фермера, украсить и сделать более интересной его жизнь, привести к обмену взглядами между членами и создать солидарность интересов. Деятельность ассоциации в этой области была весьма успешной. Ее печать находила широкое распространение, ее библиотеки рассылали фермерам специальные издания, ее лекторы выступали на собраниях в сельских школах, ее пикники вошли в обиход сельской жизни. Хэмлин Гарленд, вспоминая об этих пикниках, писал:
«Был для нас грандиозным и ободряющим вид этих длинных верениц колясок, змеившихся по проселкам, присоединявшихся одна к другой на скрещениях дорог, пока, наконец, не собрались в одну мощную колонну все «амбары» северной части округа, направляясь к месту пикника, где полные решимости, спокойствия и достоинства ораторы ожидали нашего прибытия. Никогда ничего более живописного, более восхитительного, более полезного не дала сельская жизнь Америки».
Но когда фермеры сходились вместе, даже ради развлечения, неизбежными становились разговоры на хозяйственные и политические темы. Разговоры затем вели к действиям, и вскоре многие штатные «амбары» образовали на кооперативных началах организации для сбыта своей продукции на рынке, товарные склады, кредитные учреждения и даже фабрики. Не всегда они хорошо управляли своими предприятиями; а со стороны уже существовавших деловых кругов они встречали яростную оппозицию. Все же они дали возможность членам сэкономить немало денег; например, «амбар» штата Айова отправил в Чикаго пять миллионов бушелей зерна, сэкономив при этом от 10 до 40 процентов; покупки через кооперативы позволили членам сэкономить по 100 долларов на каждой приобретенной жатке. Для поддержания такого начинания и непосредственного обслуживания нужд членов в «Монтгомери Уорд» была учреждена контора, выполнявшая заказы по почте.
Конечно, члены «амбаров» втянулись также и в политику, несмотря на записанный в уставе ассоциации запрет политических дискуссий и действий. В ряде штатов Среднего Запада члены «амбаров» избирали своих людей в законодательные палаты и проводили через них так называемые «амбарные законы», которые должны были регламентировать деятельность железных дорог и товарных складов. Но нигде члены Ассоциации не организовывали политических партий и не образовывали чего-либо похожего на создавшийся позже в конгрессе «фермерский блок».
После провала ряда деловых начинаний, срыва «амбарных» законопроектов и возврата относительного экономического благополучия в конце семидесятых годов Ассоциация начала увядать. Несколько позже она восстановилась, но уже как чисто общественная и просветительная организация. Тем временем некоторые недовольные фермеры втянулись в партию Гринбека – довольно случайное сборище фермеров, чернорабочих и доктринеров-реформаторов, – которая выбрала своим первым кандидатом в президенты старого лидера Ассоциации фермеров Джеймса Уивера из штата Айова.
Однако подлинными преемниками Ассоциации были Союзы фермеров – самая интересная в американской истории организация фермеров. Эти союзы своим зарождением обязаны экономическому кризису конца восьмидесятых и начала девяностых годов. Времена тогда были труднее, чем когда-либо раньше. Засуха обрушилась на охваченные горем равнины, продолжалась из года в год; система оплаты частью урожая со взятой в аренду земли и практика наложения ареста на урожай за долги погрузили Юг в нищету; пшеница упала до 50 центов за бушель, хлопок – до 6 центов за фунт; было выгоднее употреблять кукурузу на топливо, чем везти ее на рынок. А в Вашингтоне близорукие конгрессмены, чутко откликавшиеся на требования крупного капитала, поспешили в 1890 г. навязать стране тариф Маккинли – самый высокий из когда-либо бывших; они поддерживали до жестокости немилосердную банковскую и кредитную систему; они голосовали за ассигнование сотен миллионов долларов на выплату субсидий и средств на местные нужды с таким расчетом, чтобы избиратели на местах были довольны своими избранниками, заседавшими в конгрессе.
Руководившееся союзами фермеров движение, будучи возмущено несправедливыми действиями правительства, подобно эпидемии, распространилось повсюду, и к 1890 г. в его различных организациях состояло почти два миллиона членов.
Во многих отношениях Северо-западный и Южный союзы были сходны с прежней Ассоциацией фермеров. Они занимались выработкой учебных программ, распространяли книги (такие как «Прогресс и бедность» Генри Джорджа или «Оглядываясь назад» Эдварда Беллами), издавали газеты Союза – только в Канзасе их выходило свыше ста, посылали лекторов для чтения лекций на темы последних достижений научного земледелия и для того, чтобы вести агитацию за изменения в законодательстве, и учреждали сельскохозяйственные институты и клубы для повышения знаний.
Они принялись также за выработку широких экономических программ. Техасский союз учредил на кооперативных началах закупку товаров, сбыт продукции на рынке и свои собственные товарные склады; в обеих Дакотах Союз организовал страхование урожая; в Иллинойсе он создал для фермеров ряд обменных пунктов. Некоторые из этих начинаний были успешными, и фермерам удалось выручить миллионы долларов из тех прибылей, которые могли бы оказаться в руках посредников; другие же начинания, натолкнувшись на непримиримую враждебность банков и железных дорог, окончились неудачно.
Вскоре союзы создали боевую политическую партию. Сначала они обратились с призывом выработать программу политических реформ, в которую входили: передача железных дорог в собственность государства, удешевление кредита, упразднение частных общенациональных банков, запрещение иностранцам владеть землей в США, снижение тарифов и создание системы по предоставлению фермерам дешевого кредита. Последнее предложение было особенно интересным. Оно приглашало федеральное правительство приступить к постройке в каждом сельскохозяйственном округе товарных складов, в которых фермеры могли бы хранить свою продукцию, получая под нее свидетельства, эквивалентные 80 процентам рыночной стоимости продукта. Такая система предоставляла бы фермеру кредит под очень небольшие проценты, позволяла бы ему хранить продукцию до того момента, когда цены на рынке станут для него выгодными, и с подъемом денежной стоимости таким образом поднималась бы общая стоимость урожая. Когда эта идея была высказана впервые, то ее разоблачали, как безрассудство и социалистический трюк; но затем, на протяжении жизни одного поколения, в своих основных чертах, она была одобрена федеральным правительством.
В 1890–1892 гг. союзы превратились в Народную партию – наиболее яркую из всех американских политических партий. Рядовые члены партии вербовались из среды фермеров Юга и Запада, но охватывала она и многие другие мелкие группы – остатки «Рыцарей труда», партии Гринбека и Объединенной рабочей партии, сторонников женского равноправия, социалистов, сторонников единого налога, сторонников серебряного доллара и профессиональных реформистов. Сильнее всего она была в районе Среднего рубежа, и из этих краев вышли ее руководители. Главным из них был ирландец из Миннесоты Игнациус Доннелли – фермер, оратор, агитатор, открыватель потонувшего континента Атлантиды, сторонник теории Бэкона, автор популярного романа «Колонна Цезаря», в течение двадцати лет мутивший воду в американской политике. Из очага народничества – Канзаса – вышел сенатор Уильям Пеффер, своей длинной волнистой бородой напоминавший еврейского пророка и кого молодой Теодор Рузвельт разоблачал как «добронамеренного, ничтожного, анархического чудака». Из Канзаса же вышла самая великая из женщин-возрожденок – Мэри Эллен Лиз, красноречиво умолявшая фермеров «выращивать поменьше кукурузы, но побольше перцу». Из Джорджии вышел похожий на мертвеца рыжеволосый Том Уотсон, «мудрец из Гикори-Хилла», возомнивший себя преемником Джефферсона; он привлек под знамя народников арендаторов земли и заводских рабочих, и от его действий не раз бегали мурашки по спинам всех южных Бурбонов. А в Небраске молодой демократ, по имени Дженнингс Брайен, призывал свою партию к слиянию с новой народнической организацией.
Никогда еще в американской политической жизни не было ничего подобного народническому бунту, пронесшемуся в начале девяностых годов по степям и хлопковым полям. «Он был похож на религиозное возрождение, на крестовый поход, на Пятидесятницу в политике, во время которой языки пламени опустились на всех людей, и каждый из них говорил так, словно дух облагодетельствовал его даром слова» – так писал один из свидетелей; это был «фанатизм, свойственный крестоносцам», – вспоминает другой. После трудового дня, проведенного в поле, фермеры запрягали лошадей в коляски и вместе с женами и детьми неслись к отделу Ассоциации фермеров или к зданию школы, чтобы там бурно приветствовать оратора, выросшего из корней степных трав. «Уолл-стрит владеет страной, – с пафосом провозглашала Мэри Лиз. – Это уже больше не народное правительство, избранное народом для блага народа, а правительство Уолл-стрит, избранное Уолл-стрит для блага Уолл-стрит. Наши законы – порождение системы, одевающей мошенников в мантии, а честных людей – в лохмотья». И оскорбленные в своих чувствах фермеры стали голосовать за новые декларации независимости. «История США, – говорится в одной из них, – в течение прошедших двадцати восьми лет есть история повторных несправедливостей, тирании и узурпации, не имеющих себе равных в истории мира, а все вступившие в силу законы преследуют одну определенную цель, а именно: учредить денежную аристократию на развалинах того, что однажды было Америкой».
Выборы 1890 г. привели новую партию к власти в двенадцати южных и западных штатах; около двадцати домотканых сенаторов и представителей явилось в Вашингтон, чтобы изумить своими речами степенные залы заседаний конгресса. В 1892 г., в День независимости, тысяча восторженно настроенных, изнемогавших от жары депутатов собралась в Омахе для того, чтобы избрать кандидатом в президенты Игнатиуса Доннелли и одобрить пылкое введение к его смелой прогрессивной платформе:
«Мы собрались в центральной части страны, поставленной на грань моральной, политической и материальной катастрофы… Плоды труда миллионов людей бесцеремонно расхищаются немногими, создающими себе колоссальные состояния… и обладатели последних презирают республику и подвергают опасности свободу. Из одного и того же плодовитого чрева правительственных несправедливостей рождаются два великих класса – бродяги и миллионеры».
Народники собрали на выборах свыше миллиона голосов. Но в Белый дом вошел Гровер Кливленд, а не Джеймс Уивер, неудачно руководивший целым рядом начинаний. Ветрами восстания дуло с опаленных солнцем хлопковых полей Юга и жарких, пыльных степей Запада, но старые партии продолжали идти проторенным путем. Только землетрясение могло бы стряхнуть с них апатию самодовольства. И это землетрясение случилось.
В 1892 г. дела были плохи, и чем дальше, тем становились хуже. Едва дородный Гровер Кливленд успел вторично принести президентскую клятву, как по всей стране пронеслась страшная паника. Лопались торговые фирмы, банки закрывали свои двери, железные дороги переходили в руки судебных исполнителей, замирала торговля, кредиторы отказывали в выкупе закладных. Длинные очереди безработных ожидали выдачи супа у кухонь, а в стране в армию бродяг вливались тысячи новобранцев. Положение было хуже, чем во время паники 1873 г., гораздо шире и опустошительнее были ее последствия.
Невзирая на бедствие, правительство продолжало следовать традиционной политике невмешательства в экономические потрясения. Кливленд был способным руководителем, мужественным и благонамеренным, отличным представителем манчестерского либерализма, боровшимся с коррупцией и особыми привилегиями. В течение своего первого срока (1885–1889) он создал себе хорошую славу. Но он был предан довлевшей тогда философии полной экономической свободы. Его программа по-прежнему состояла в сокращении тарифа и административной реформе; он отклонил большую часть законодательных предложений, направленных к оздоровлению экономики. Он считал, что буря уляжется сама собой, что кризис будет изжит самой экономикой автоматически. В течение двух лет дела ухудшались все больше и больше. В 1894 г. произошли большая забастовка рабочих предприятий Пуллмена, поход армии безработных на Вашингтон под руководством Кокси и дальнейшее падение цен на продукцию сельского хозяйства. На хлопковых, кукурузных и пшеничных полях назревал бунт. Демократы Юга и Запада угрожали отколом от своей старой партии, и когда в 1894 г. Кливленд не согласился на проведение одного мероприятия, которое он считал ведущим к инфляции, то старый «боевой конь» из Миссури, Ричард Блэнд, заявил: «Наши пути разошлись». Осенью этого года множество недовольных демократов протянуло руку народникам, которым удалось собрать на выборах почти полтора миллиона голосов.
Многие люди предвкушали повторение кризиса 1854–1856 гг., когда распалась одряхлевшая организация вигов и ее место заняла сильная, молодая Республиканская партия. Но хитрые вожди западных демократов еще не были готовы к сдаче, в то время как на Юге демократы настолько отождествили себя с превосходством белой расы, что там не было никаких шансов на возникновение третьей партии. Поэтому вместо того, чтобы перейти на сторону народников, радикальные вожди южных и западных демократий решились на захват партийной организации. «Потом, – как позже описывал это Брайен, – началась борьба. С пылом, похожим на пыл, воодушевлявший следовавших за Петром Отшельником крестоносцев, наши серебряные демократы шествовали от одной победы к другой».
Демократы-аграрники решили вести борьбу по вопросу о деньгах. Это часто рассматривалось как их ошибка, но сомнительно, чтобы какой-либо другой вопрос мог привлечь на их сторону такое большое число голосов или придать что-либо большее к уже достаточно драматическому моменту. Тогдашний вопрос о деньгах был сложным, но не будет заблуждением сказать, что в общем он сводился к вопросу об инфляции и противостоящей ей дефляции. В течение многих лет, когда росло население страны и расширялась экономика, правительство следовало политике сокращения количества находящихся в обращении денег. В 1873 г., как раз накануне того момента, когда серебряные прииски начали угрожать обесценением валюты, конгресс чисто рутинным приемом изъял серебро из обращения, то есть отказался от покупки серебра и чеканки серебряных монет. Затем, в 1878 и опять в 1890-х гг., правительство было вынуждено к таким усиленным закупкам серебра, что создалась серьезная опасность поддержанию золотой основы американской валюты. Ряд президентов, которых поддерживали консервативные силы страны, решительно отстаивали золотой стандарт. Особенно титаническую и успешную борьбу за него пришлось выдержать Кливленду. Такого рода денежная политика, как были убеждены многие фермеры, была источником низких цен на их продукты. Восстановите в правах серебро, превращайте всю добычу в монеты, начните чеканить монеты из всех драгоценных металлов во всем мире, и тогда стоимость денег упадет до нормы, цены подскочат вверх и вернется благоденствие – так рассуждали сторонники серебра.
Люди, стоявшие на точке зрения твердой валюты, оставались убежденными в том, что такого рода политика будет гибельной для финансов страны. Однажды начавшаяся, инфляция не сможет быть остановлена, и само правительство кончит банкротством. Только золотой стандарт дает валюте устойчивость. Больше того, они заявляли себя верящими в то, что золотой стандарт не только основа здоровых финансов, но и здоровой морали, самым несправедливым образом они осуждали серебряный доллар, как «нечестный» доллар. Это было старой и вечно юной ссорой сторонников и противников «дешевых» денег.
Многое должно быть сказано о стратегических основах ведения борьбы за свободу серебра. Очутившиеся на грани банкротства, владельцы серебряных приисков рассматривались как лица, могущие финансировать выборную кампанию. Владельцы серебряных промыслов были всемогущими в шести редко населенных штатах Запада, которые обычно голосовали за республиканцев и которые располагали в коллегии выборщиков непропорциональным числом голосов; если бы их можно было привлечь на сторону демократов, то этим изменялся бы исход выборов. «Легкие» деньги могли бы привлечь к себе широкий класс должников во всей стране, а равно некоторое количество рабочих и фермеров. В конечном счете серебро обладало эмоциональным свойством, которое можно было легко использовать. Золото – деньги богатого человека; серебро – друг бедного человека. Золото – деньги Уолл-стрит и улицы Ломбардов; серебро же – деньги степей и небольших городов.
Но было недостаточно поставить проблему; сторонники серебра должны были иметь и своего кандидата. «Единственно в чем нуждаются сторонники серебра – только в Моисее, – писала газета «Нью-Йорк уорлд». – У них есть принцип, есть твердость воли, имеются духовые оркестры, значки и знамена, мощный клич и энергия, за ними голоса, у них имеются и так называемые лидеры. Но они странствуют по дикой местности подобно заблудившимся овцам, ибо в их среде еще не появился человек, обладающий мужеством, смелостью, притягательной силой и мудростью, необходимыми для подлинного вождя».
В лице Уильяма Дженнингса Брайана, из Небраски, они обрели своего Моисея. Будучи делегатом на партийном съезде в Чикаго в 1896 г., он выступил с докладом по денежному вопросу. Когда он взошел на трибуну в этот жаркий вечер 8 июня, то сразу же прославился во всей стране:
«Мы появились не как агрессоры. Наша война – не завоевательная война: мы боремся, обороняя наши дома, семьи и потомство. Мы обращались с петициями, но они были с презрением отвергнуты; мы просили, но наши просьбы были оставлены без внимания; мы умоляли, но они ответили насмешками, когда над нами стряслась беда. Мы больше не умоляем, не просим и не подаем петиций. Мы шлем им наш вызов!..»
Так говорил «юный оратор с реки Платт», и каждая его фраза вызывала бурю аплодисментов. Когда он закончил выступление своим знаменитым заключительным призывом, то зал разразился такой мощной, похожей на гул Ниагары, овацией, какой до сих пор не было никогда ни на одном американском собрании.
«Если они осмелятся явиться в открытое поле, чтобы защищать, как благо, золотой стандарт, то мы будем бороться с ними самым решительным образом. Имея за собой производительные силы нации и мира, располагая поддержкой в торговых кругах, имея поддержку рабочих и трудящихся в других местах, на их требование о сохранении золотого стандарта мы ответим так: вы не наденете на чело рабочего класса терновый венец, вы не сможете распять человечество на золотом кресте!»
Брайан мог быть выдвинут кандидатом в президенты и без этой речи, ибо уже до съезда он провел основательную кампанию и логически, по всем данным, уже был кандидатом. Выдвижение его кандидатуры после этой речи было лишь выводом из предшествовавших событий. Победа «серебряного» крыла демократов была полной. Они составили программу, выдвинули кандидата и принудили народников к переходу в свой лагерь.
После этой кампании обаятельная личность Брайана появляется на государственном поприще, и в течение двух десятилетий, с небольшими перерывами, он находится в центре внимания. В некоторых отношениях он был самым замечательным политическим лидером после Генри Клея. С величественной внешностью, с черными как уголь волосами, черными горящими глазами и звучным певучим голосом, сообразительный и остроумный, мудрый и бесстрашный, он поражал воображение людей и был очень почитаем миллионами простых людей. Вырос он на ферме, учился в окружном колледже, переселился в равнинный край, где занимался юридической практикой и политическими вопросами; был он набожным пресвитерианцем, и его политические речи были усыпаны умело заимствованными цитатами из Священного Писания; был он простым демократом, не избалованным успехами, искренно преданным общественному благу; был он убежден и в том, что глас народа есть глас Божий. Хотя во многих отношениях он был ограниченным человеком – читать ему пришлось немного, и был он далеко не оригинальным или глубоким мыслителем, – все же он был весьма представительным американцем.
Выборная кампания 1896 г. сопровождалась такой ожесточенной борьбой, какой не было со времен Джексона. Сначала задачи Брайана казались невыполнимыми. Его партия зияла брешью раскола, ее номинальный глава, Кливленд, был в оппозиции, а большинство ее лидеров в восточных штатах переметнулось в лагерь республиканцев. К тому же демократов обвиняли в трехлетнем экономическом кризисе. Против Брайана собрались почти все силы, пользовавшиеся в стране уважением: деловые круги, университеты, печать, финансовые тузы. Глава Республиканской партии, Марк Ханна, образовал для кампании фонд, насчитывавший от трех до семи миллионов долларов; такой сумме демократы могли противопоставить меньше полумиллиона. В единственном отношении у демократов было совершенно явное преимущество – сам Брайан. Исколесив страну от Новой Англии до Запада, разъезжая в жарких, пыльных дневных каретах, выступая с речами по восемь— десять раз в день, призывая рабочих и фермеров, либералов и прогрессистов, он проделал самую выдающуюся в американской истории кампанию.
Это было великолепно, но все же этого было недостаточно. В конечном результате выиграл Уильям Маккинли, собравший на полмиллиона голосов больше, чем Брайан. Запад и Юг, то есть то сочетание, которое привело к власти Джефферсона и которое оказало поддержку Джексону и Дугласу, на этот раз не получилось. Поэтому Маккинли и республиканцы смогли заручиться успехом в таких штатах Среднего Запада, как Иллинойс, Айова и Висконсин, и в таких штатах Дальнего Запада, как Калифорния и Орегон. Но кампания Брайана осталась легендарной. В конечном счете идеи народников и аграрников-демократов, за малым и несущественным исключением, вошли в законодательство. Они оказали свое влияние, изменив ход американской истории.