Освоение крайних западных районов

В то время как Юг восстанавливался после мук войны и хаоса реконструкции и в то время как Север преобразовывал свое хозяйство, переходя к фабрично-машинному производству, еще более яркие перемены происходили на пространствах к западу от реки Миссури. В 1860 г. этот край, составлявший примерно половину всей площади США, представлял собой преимущественно дикую местность. Так, новый штат Калифорния мог тогда гордиться населением, достигшим почти 400 тысяч человек; в долине реки Уильяметт находилось около 50 тысяч первых поселенцев штата Орегон; сгруппировавшееся вокруг Большого Соляного озера содружество мормонов насчитывало 40 тысяч, в то же время вдоль верхнего течения Рио-Гранде разбросанными группами проживало около 90 тысяч индейцев, мексиканцев и белых пионеров края. Остальная часть этих величественных просторов была землей индейцев – воинственных сиу, блэкфут [черноногие] и кроу на северных равнинах, юта, шайены и кайова – в средней части края, жестоких команчи и апачи – на засушливом юге. Все это – многочисленные племена, имена которых воспеты американским фольклором. Промышлявшие крупными стадами буйволов, от которых они получали все, начиная от пищи и кончая топливом, верхом на быстроногих пони они носились по равнинам, горам и пустыням, никем не тревожимые, за исключением разве собственных соседей, горных львов и степных волков.

Прошло тридцать лет, и все переменилось. Индейцы были побеждены и подверглись сомнительному влиянию цивилизации. Стада мычавших буйволов были уничтожены. Шахтеры рыскали по всей горной местности, зачерпывали воду из чистых ручьев, одни названия которых сама поэзия – Бобровая Голова, Красивые Вилы, Горький Корень, Сладкая Вода, – пробивали штольни под землею, с лихорадочной скоростью строили небольшие поселки в Неваде, Монтане, Колорадо и даже в Черных горах Дакоты. Железные дороги быстро протягивались по нетронутой степной целине, переваливали через вздымавшиеся кверху Скалистые горы и соединяли атлантическое побережье с тихоокеанским. Скотоводы, используя наличие сочных кормов, железных дорог и новых рынков, предъявили претензии на обширное царство пастбищ, протянувшееся от Панхендл в Техасе до верхнего течения Миссури, а овцеводы соперничали с ними в долинах и на склонах гор. Затем на равнины и в горные долины массами устремились фермеры, заполнив брешь между Востоком и Западом. К 1890 г. здесь уже не было границы, сплошная полоса штатов протянулась через континент, и от пяти до шести миллионов мужчин и женщин занялись земледелием там, где недавно резвились антилопы и степные собаки.

Почему же надолго задержалось покорение всего этого громадного края? Почему, когда пробил час, оно проходило с захватывающей дух скоростью? Ведь уже в течение двух столетий американцы неуклонно продвигались на запад от Атлантического побережья, в Старый Запад колониальных времен, через Аппалачинские горы, вниз по Огайо и в долину Миссисипи. К 1850 г. граница достигла приблизительно пятьдесят девятого меридиана, и здесь, впервые в нашей истории, она прекратила свое продвижение вперед. Затем, вместо равномерного движения вперед, она перепрыгнула через равнины и Скалистые горы и уперлась в воды Тихого океана. Это объяснимо географией и климатом. Европейские иммигранты прибывали из стран лесов и рек, и в Новом Свете они находили леса и реки, с обильными дождями для своих полей. Но великие равнины они встретили впервые за два столетия, обнаружив и кое-что новое. Это были земли с малым количеством воды. Осадков выпадало мало, и по временам наступали длинные периоды засухи; ручьи были мелкими и пересыхавшими; к тому же здесь было мало леса для постройки домов и заборов. Неудивительно, что первые пионеры прошли через эти места и продвинулись дальше, к богатому водой и лесами побережью Тихого океана.

До тех пор, пока земледелец не обзавелся орудиями, помогавшими ему приспособиться к окружавшей его новой природе, не было надежды на покорение Великих равнин.

Со временем фермеры освоились с местными условиями. Железные дороги обеспечили доставку грузов; появилась колючая проволока для заборов; глубокие колодцы и ветряные двигатели обеспечили водоснабжение; благодаря ирригации, поливное земледелие в известной мере решило проблему там, где количество осадков не соответствовало тем приемам земледелия, к каким привыкли фермеры. Имея новые орудия и пользуясь новыми методами, пионер мог жить, выращивать урожаи и строить новые поселения на равнинах. Жизненный опыт создал не только новые способы земледелия, но и новый образ жизни – новые социальные, экономические и культурные учреждения.

Великий Замиссурийский Запад, хотя и был в значительной степени незаселенным, все же он не оставался неведомым. Смелые землепроходцы, такие как Льюис, Кларк и Джон Фремонт, обследовали его; охотники за пушным зверем и торговцы мехами, работая на себя или для Северо-Западной компании и компании Астора, сами ознакомлялись с ним; торговцы и оптовики, следуя по шляху Санта-Фе, проложили путь к испанскому Юго-Западу; протестантские и католические миссионеры работали среди индейцев; пионеры, продвигаясь вдоль Орегонского, Сэнтского и Мормонского шляхов, и искатели приключений, шедшие Калифорнийским шляхом, проложили через него ряд путей; армия построила укрепления для защиты иммигрантов и торговцев; топографы нанесли край на карту в связи с постройкой железных дорог; и вот тогда началась новая эра после утверждения президентом Линкольном закона о постройке первой трансконтинентальной железной дороги.

Уже начиная с сороковых годов мечтатели грезили о железной дороге, пересекающей весь континент. Но только после начала переселения в Калифорнию эта проблема приобрела срочный характер. Событию предшествовали оживленные дебаты о направлении ее трассы. Южане хотели, чтобы дорога соединила нижнюю Калифорнию и Техас с Новым Орлеаном или Мемфисом; северяне же решительно предпочитали дорогу, которая связала бы Северо-Запад с Сент-Луисом или Чикаго. Были осуществлены изыскания, но споры кончились лишь тогда, когда конфедерированные штаты предоставили свободные руки сторонникам северян. Закон 1862 г. о Тихоокеанской железной дороге относился к двум дорогам – Центральной Тихоокеанской и Объединенной Тихоокеанской. Объединенную Тихоокеанскую дорогу было решено построить на запад от Каунсил-Блаффс в штате Айова, а Центральную Тихоокеанскую – на восток из Калифорнии до места их слияния. Дабы сделать возможным такое гигантское предприятие, федеральное правительство предоставило обеим дорогам около двадцати четырех миллионов акров земли из государственного фонда и займы в общей сложности на сумму около шестидесяти пяти миллионов долларов.

Ободренные такими вложениями и поддержанные дополнительными дарственными актами со стороны законодательных палат штатов, директора дорог энергично взялись за осуществление своих планов. Им предстоял геркулесов труд. Они должны были проложить около 1700 миль пути сквозь дикие степи, горы и пустыни, в которых проживали лишь враждебно настроенные индейцы. Особенно трудная проблема встала перед инженерами Центральной Тихоокеанской дороги. Здесь не было рабочих рук, вследствие чего из далекого Китая было привезено около десяти тысяч кули. Каждый фунт стальных рельсов, каждый вагон, каждый паровоз, любая часть машинного оборудования должны были доставляться морем, минуя мыс Горн или через Панамский перешеек. Был один момент, когда для этих перевозок компания нанимала пятьдесят кораблей. В сьерре не было дорог, и тысячи тонн оборудования рабочие тащили волоком на громадных салазках по снежным сугробам. Продовольствие, порох и другие виды снабжения следовали тем же утомительным путем. Чтобы проложить железную дорогу, нужно было взрывать скалы, перебрасывать через ущелья мосты, на протяжении шестидесяти миль пришлось пробить через сьерру пятнадцать туннелей. Когда глубокий снег угрожал остановить все строительные работы, изобретательные инженеры соорудили тридцать семь миль щитов от снега, и под их прикрытием удалось продолжать работу.

Задачи инженеров Объединенной Тихоокеанской дороги были менее трудными, возможно, отчасти потому, что в лице генерала Гренвилла Доджа у них был один из величайших живших тогда инженеров. Его рабочая сила была составлена из ирландских рабочих и ветеранов союзной и конфедератской армий, быстро менявших кирки на ружья, когда появлялись индейцы. Под его динамичным руководством дорога продвигалась на две, три и даже четыре мили в день; когда одна строительная группа укладывала шпалы, то другая следовала за ней, быстро накладывала рельсы и прибивала их костылями к шпалам.

10 мая 1869 г. обе дороги сомкнулись в Промонтери-Пойнте, в штате Юта. Вся нация приняла участие в торжествах, когда это событие было отмечено вбиванием в шпалы золотых и серебряных костылей. Постройка дороги была большим достижением инженерного искусства, эпической повестью о непреклонной воле, изобретательности и мужестве.

«Когда я думаю, – писал Роберт Луис Стивенсон, – как продвигалось строительство железной дороги сквозь безводную пустыню, в которой кишели дикие племена… как на каждой стадии постройки вдруг возникали и затем опять исчезали шумные, импровизированные городки с их золотом, вожделениями и смертью; как в этих неуютных местах китайские пираты с косичками за спиной работали бок о бок с негодяями из пограничья и сломленными европейцами; как они разговаривали между собой на смешанном диалекте и по большей части богохульствовали, играли в карты, пьянствовали, ссорились и убивали друг друга, как волки… и затем, когда я начинаю вспоминать о том, что вся эта эпическая суматоха осуществлялась господами в сюртуках, стремившимися нажить необычайно крупные состояния, с последующим визитом в Париж, то мне кажется, что эта железная дорога была одним из типичных достижений XX в. Если здесь были нужные нам романтика, контрасты и героизм, то чем же по сравнению с этим была бы Троя?»

Конечно, были тут и романтика, и героизм, но были также мечты о «состоянии и визите в Париж». Действительно, вызвавшее такую гордость достижение одновременно породило и чувство стыда. Директора Объединенной Тихоокеанской дороги, не удовольствовавшись щедростью правительства, создали фиктивную компанию и заключили с нею жульнические контракты, по которым получили прибылей на сумму свыше шестидесяти миллионов долларов. А великая «четверка» Центральной Тихоокеанской дороги – Хантингтон, Стэнфорд, Крокер и Гопкинс – организовала свою собственную строительную компанию и нагрела свою дорогу примерно на сумму свыше 60 миллионов долларов: каждый из них после своей смерти оставил свыше 40 миллионов. Обе группы директоров были замешаны в грандиозном взяточничестве; обе группы опутали свои дороги такими долгами, что правительство напрасно взывало о возврате предоставленных займов, а обслуживавшиеся ими города и села в течение десятков лет были вынуждены платить по весьма высоким тарифам.

В то же время были запроектированы другие трансконтинентальные железные дороги, из которых четыре были закончены. Получив от конгресса по дарственному акту 40 миллионов акров земли из государственного фонда, Джей Кук начал, а Фредерик Биллингс и Генри Виллард закончили постройку Северной Тихоокеанской дороги, которая в 1883 г. связала Ванкувер с Нью-Йорком. Две другие трансконтинентальные железные дороги были не менее счастливыми – они также получили даром землю: Санта-Фе, которая была проведена вдоль старого шляха из Канзаса в Нью-Мексико и затем продолжена сквозь пустыню в нижнюю Калифорнию; Южная Тихоокеанская дорога, которая была протянута из Нового Орлеана в Лос-Анджелес и Сан-Франциско. Эти дороги, равно как и другие, проведенные в западном направлении, получили землю по дарственным актам не только от федерального правительства, но также от отдельных штатов и округов. Только одна трансконтинентальная дорога была построена без какой бы то ни было правительственной помощи – Большая Северная. Эта дорога, детище родившегося в Канаде Дж. Дж. Хилла, прошла параллельно Северной Тихоокеанской дороге от Сент-Пола до Сиэтла. В финансовом отношении она оказалась самой здоровой из них, и весьма благотворной была ее социально-экономическая деятельность.

Царства горняков и скотоводов

Первые передовые посты на Дальнем Западе были основаны горняками. Находка золота в Калифорнии превратила ее из пастбищ Новой Испании в цветущий американский штат и породила новые различные виды экономической деятельности – земледелие, торговый флот, железные дороги и обрабатывающую промышленность. Подобные примеры неоднократно повторялись в истории царства горняков – во время золотой лихорадки в районе Пайкс-Пик в 1859 г.; в Алдер-Галч и Ласт-Ченс в Монтане и на берегах р. Суитуотер в Вайоминге в середине шестидесятых годов; в районе Черных гор Дакоты в семидесятых годах. Повсюду освоение страны начинали горняки, создавая местные общины и закладывая основы для будущих постоянных поселений. Когда золото и серебро истощались или добыча попадали в руки восточных корпораций и ослабевала горная лихорадка, поселенцы принимались за земледелие и скотоводство в своей округе или находили работу на железных дорогах, прокладывавшихся с Востока и Запада. Некоторые общины оставались почти исключительно горняцкими, но подлинное богатство Монтаны и Колорадо, Вайоминга и Айдахо, как и Калифорнии, заключалось в их пастбищах и земле. Ценность драгоценных металлов в минеральных богатствах была вскоре превзойдена ценностью меди, угля и нефти, имевшихся в таком изобилии.

Упадок горняцкого царства бывал столь же быстрым, как и его подъем, но он оставил неизгладимые впечатления в умах американцев. Лагери горняков были на редкость живописными. Вновь открытая руда тотчас же привлекала к себе тысячи охотников, пробиравшихся в направлении какого-нибудь затерянного в глуши передового поста. В течение немногих дней сотни палаток и жалких лачуг вырастали вдоль берегов какого-нибудь ручья или реки или беспорядочно раскидывались по склонам горы, таившей в себе богатства. Каждый второй дом мог быть трактиром или залом для танцев, где за пятьдесят центов продавали стаканчик плохого алкогольного напитка и где девицы с харди-гарди[16]развлекали обросших бородами горняков. Беззакония здесь были не столь распространенными, как это представляли себе авторы романов, но было мало прелестей цивилизации, и жизнь в лагере была варварской. Все же со временем, когда домовитость, школа, церковь и закон приходили сюда, постепенно улучшалось благоустройство горняцких общин.

Царство горняков очень много сделало для того, чтобы оповестить о сельскохозяйственных богатствах Запада, оно привлекало сюда переселенцев и впоследствии предоставило темы романистам и кинорежиссерам. Оно ускорило развязку индейской проблемы, повлекло за собою постройку железных дорог, направило поток богатств в сундуки восточных вкладчиков, к богатствам государства прибавило около 2 миллиардов долларов драгоценными металлами и дало ему возможность разменивать зеленые денежные банкноты на звонкую монету, ввело «денежный вопрос» в американскую политику.

Именно в то время, когда горняки проникали в недра холмов Невады и Монтаны, в историю Запада была вписана новая и более важная глава. Она касается роста царства скотоводов. Физической основой царства были пастбища Запада, непрерывно тянувшиеся от Рио-Гранде до северной границы и от Канзаса и Небраски до долин Скалистых гор. Миллионы буйволов бродили здесь на воле, но в течение двух десятилетий они почти вымерли, а их место было занято еще большим количеством длиннорогих техасских, монтанских и вайомингских быков.

Примерно в течение века испанские доны и миссионеры занимались скотоводством в северной части Мексики, вдоль Рио-Гранде и в долинах юга Калифорнии. Но этот скот был ценным в рамках местного потребления, а также ценность представляли его жиры и шкуры. С появлением железных дорог, возникновением мясозаготовительных компаний в Сент-Луисе, Канзас-Сити и Чикаго и появлением вагонов-холодильников стало выгодным улучшать породу скота и перегонять его на рынки в северном направлении. Сразу же после Гражданской войны дальняя переброска скота стала ежегодным занятием. Были пробиты тропы копытами десятков тысяч голов скота – чисхольмской, пекосской, гуднайтской и боземанской пород, – и шумные скотоводческие городки, наподобие Абилена и Шайенна, выросли у конечных станций железных дорог. В то же время скотоводы обнаружили, что они могут устраивать зимовку скота, используя обильные пастбища Севера, и их царство распространилось на Колорадо, Вайоминг и Монтану. Больше всего скота было в Техасе, но наиболее типичное объединение скотопромышленников существовало в Вайоминге. Здесь в течение многих лет не было конкуренции между скотоводами, и Ассоциация скотоводов Вайоминга беспрепятственно управляла всеми делами.

Сначала почти каждый мог завести свое личное стадо из нескольких коров и телят, пустив их пастись на государственной земле. Но вскоре крупные скотоводы и скотоводческие компании, из которых многие были организованы на Востоке или в Англии, захватили контроль над скотоводством, перевели свои стада на общественные пастбища или на заарендованные у индейских племен пастбища, огородили заборами места водопоев. Одна скотоводческая компания огородила заборами площадь в один миллион акров общественных земель в Колорадо; другая целиком огородила весь округ Джонс в Техасе; в Шайенне было сдано в аренду одной группе скотоводческих компаний 4 миллиона акров общественных земель, а цивилизованные племена Индейской территории сдали одной-единственной компании шесть миллионов акров. Скотоводческие тузы безжалостно устраняли мелких конкурентов и вели непрестанную борьбу против овцеводов, чьи овцы уничтожали травы до самой земли, тем нанося ущерб пастбищам.

У царства скотоводов, как и у царства горняков, была своя романтика, и воспоминания о ней долго жили в американском сознании. Уединенная жизнь на равнине, загон скота, выжженные иероглифами тавро, дальняя переброска скота, паническая скачка, борьба с похитителями скота, ловкая езда верхом на лошади, не притендующий на эффект, но отличающийся своей практичностью живописный костюм, дикая жизнь скотоводческих городков, наподобие Абилена или Шайенна, – все это нашло свое отражение в американском фольклоре и песне. Подражая взрослым, дети наряжались в ковбойские костюмы, запечатленные в кинофильмах владельцы скотоводческих ферм без промаха стреляли по похитителям скота, а уличные пострелы распевали вариант техасской «Колыбельной»:

Появление фермеров

Для Верхних равнин разведение крупного рогатого скота и овец было вполне естественным, и многие скотоводы были убеждены в том, что фермеры совершили бы ошибку, пытаясь обосноваться в этих краях. В начале столетия Зебулон Пайк сообщал, что «на реках Канзас, Платт, Арканзас и их различных притоках, как мне кажется, может проживать лишь немногочисленное население… обитатели этих мест смогут извлечь пользу для себя, если обратят свое внимание на размножение рогатого скота, лошадей, овец и коз». А полвека спустя один американский сенатор, будучи против возведения Канзаса в ранг штата, заявил, что «после того, как мы перешли за реку Миссури, за исключением небольшого числа рек, там не обнаружили земель, годных для заселения и жилья». Эти обобщения оказались ошибочными, но последовавшие события показали, что на значительных пространствах засушливого Запада земледелие не было выгодным. Во всяком случае, скотоводы были уверены в том, что сама природа даровала им права на все пастбища Запада. Любыми средствами они попирали законы о земле, огораживали заборами большие районы, монополизировали реки и водоемы и пытались задержать продвижение фермеров.

Но в этой борьбе скотоводы проигрывали. Они могли запугивать отдельных фермеров, но они не могли бесконечно оказывать сопротивление федеральному правительству, и, когда президенты Артур и Кливленд приказали снести заборы из колючей проволоки и открыть пастбища владельцам усадеб, их игра была проиграна. В семидесятых и восьмидесятых годах железные дороги открыли доступ ко всему равнинному краю, что повлекло за собой его колонизацию в широком масштабе. Северная Тихоокеанская дорога, располагавшая 40 миллионами акров земель, затопила Европу рекламами, описывавшими почти тропическое богатство почв на Западе, откуда и возник «банановый пояс» Джея Кука: преемник Кука, Виллард, одно время располагавший более чем восемьюстами агентов за границей, зазывал покупателей земли. Дорога Санта-Фе привезла сюда тысячи русских меннонитов; Южная Тихоокеанская дорога привлекла немцев и скандинавов; Хилл отстроил свою империю, давая взаймы не имевшим денег бедным фермерам, субсидируя научно поставленное земледелие, строя церкви и школы. Сопротивление индейцев было сломлено, а остатки побежденных племен были вытеснены с земель или размещены на специальных, отведенных для них территориях. Фабрики, выросшие на окраинах равнинного края, вырабатывали миллионы миль колючей проволоки, тысячи ветрогонов и буров, благодаря которым стало возможным земледелие на засушливой земле. Восемь миллионов иммигрантов влились в край, и его население возросло на двадцать два миллиона человек. Приток людей в уже заселенные районы усилился, в то время как расширялся внутренний рынок для сбыта сельскохозяйственной продукции.

Под такими добрыми предзнаменованиями в семидесятых и восьмидесятых годах был зарегистрирован настоящий бег людей в равнинный край. Писатель Хэмлин Гарленд вспоминает, что когда он явился в Дакоту для предъявления своих прав на землю, то застал следующее:

«Поезда, кишевшие иммигрантами из всех стран мира, часто останавливаясь, ползли вдоль полей. Норвежцы, шведы, шотландцы, англичане и русские смешались воедино в этой лавине искателей земли, двигавшихся по равнине навстречу заходящему солнцу, туда, где добрым Дядей Сэмом была предоставлена долина с плодородной землей для обогащения каждого человека… Улица кишела возбужденными людьми. Все разговоры – только об участках, только о земле. Когда село солнце, то ежечасно возвращались разведчики в отель из своих походов в еще незанятую территорию, голодные и усталые, но ликующие».

Такие же сцены происходили на всем протяжении равнин. За два десятилетия Миннесота увеличила свое население в три раза, Канзас – в четыре раза, Небраска – в восемь раз, а Дакота подскочила с 14 тысяч до полумиллиона; а величественный Техас со своими 2,25 миллиона вытеснил Массачусетс с шестого места в США по количеству народонаселения. В общем, в течение этого двадцатилетнего периода население преимущественно сельскохозяйственных штатов – Миннесоты, Канзаса, Небраски, обеих Дакот, Колорадо и Монтаны – увеличилось с 1 миллиона примерно до 5 миллионов – темпы роста, в восемь раз большие, чем по стране в целом. Еще за пятьдесят лет до этих событий французский путешественник де Токвилль высказался так: «Это постепенное и непрерывное движение европейской расы по направлению к Скалистым горам обладало величием провиденциального события. Оно было похоже на неудержимый поток людей, который каждый день вела вперед рука Бога».

К концу восьмидесятых годов прилив переселенцев на равнины начал терять свою силу, а в некоторых местах начался даже отлив. Тяжелые времена и засуха вынудили многих предприимчивых фермеров уйти назад, на восток, с засушливых земель западной части Канзаса, Небраски и обеих Дакот. Темпы прироста населения заметно замедлились: например, в начале девяностых годов Небраска увеличилась только на четыре тысячи жителей, Канзас – только на сорок тысяч, тогда как и в других местах прирост был едва ли большим, чтобы его можно было рассматривать как естественный прирост размножающегося населения.

Все же самая выдающаяся глава в истории освоения Запада еще не была написана. В течение полувека пионеры смотрели голодными глазами на богатые земли между Техасом и Канзасом, которые были закреплены за пятью цивилизованными индейскими племенами. Около середины восьмидесятых годов желание воспользоваться богатыми поймами рек Арканзаса, Канадской, Красной и Вашиты, а также холмистой степной землей, расположенной между ними, стало таким сильным, что правительство не могло больше сопротивляться ему. Были откуплены права индейцев, и в апреле 1889 г. территория была предоставлена для заселения. Наплыв в новый край был неистовым. Несколькими годами позже повторился такой же наплыв, когда была открыта для заселения Чирокская полоса в северной части Оклахомы. К 1900 г. на этой новой территории проживало уже около восьмисот тысяч человек.

Царство горняков и царство скотоводов исчезли; к этому моменту исчезла и граница. Конечно, на Западе по-прежнему производились горные разработки, но это были уже отлично организованные предприятия, принадлежавшие восточным корпорациям и ими управлявшиеся. Миллионы голов скота по-прежнему бродили по пастбищам от Техаса и Нью-Мексико до Монтаны и обеих Дакот, но исключительность скотоводства пришла к концу, и оно стало лишь одной из разновидностей экономики. На Западе все еще имелась земля, но она была по большей части в горах или в таких засушливых местах, где только наличие орошения могло бы сделать земледелие доходным. Все больше и больше в экономическом отношении Запад ассимилировался с остальной частью страны.

В политическом отношении ассимиляция проходила также быстро. Невада была сделана штатом в 1864 г. – главным образом потому, что Линкольн считал, что ему могут пригодиться голоса ее выборщиков. Небраска стала штатом в 1867 г., а Колорадо – в 1876 г., когда отмечалось столетие провозглашения независимости США. Затем последовала долгая задержка, в течение которой Запад продолжал заселяться, а между политическими партиями происходила борьба за контроль над новыми территориями. Наконец, в 1889–1890 гг. были устранены все преграды, и в число штатов, после принятия общего законопроекта, вошли шесть западных земель – обе Дакоты, Вайоминг, Монтана, Айдахо и Вашингтон. Юта, давно обладавшая достаточным для штата количеством населения, стала штатом несколькими годами позже, потому что ей не доверяли из-за наличия в ней засилья мормонов; Оклахома – в 1907 г.; а две юго-западные территории – Аризона и Нью-Мексико – стали штатами в 1912 г. Таким образом, политические границы государства приняли окончательные контуры, и процесс, начатый под светлыми предзнаменованиями Указа 1787 г. о Северо-Западе, был доведен до своего конца.

Своей политической структурой западные сообщества были похожи на восточные. Известная уже форма правления, с ее разделением власти на три ветви, двухпалатными законодательными учреждениями, системой городского и окружного самоуправления, были приняты повсеместно. Однако в некоторых отношениях конституции новых штатов несколько отличались от конституций старых штатов. Они были значительно более подробными, лучше отредактированными и более либеральными в целом. Большая часть конституций предоставляла некоторые права женщинам для участия в голосовании, запрещала создание трестов и монополий, регламентировала деятельность железных дорог и создавала предпосылки для постепенного подъема стандарта жизни рабочих. Однако ни вдохновившая их философия, ни их динамика в основном ничем не отличались от того, что было общим для США в целом.

Жизнь на границе

Граница всегда означала лишения и опасности. Новая граница не составляла исключения. Для мужчин и женщин, покинувших расположенные в лесах фермы или города Востока, чтобы попытать счастья на Высоких равнинах, жизнь обычно была тяжелой, а нередко приносившей и горькие разочарования. Работать приходилось тяжелее, а вознаграждение за труд было значительно скромнее, чем на фермах в долинах Огайо или Миссисипи. Хотя безграничные степи, тянувшиеся вдаль за горизонт, с громадными плывущими по небу облаками и ярко расцвеченным солнечным закатом, и обладали своей собственной красотой, все же, как правило, равнины казались унылыми и однообразными. Летом палящее солнце безжалостно обрушивалось на пахарей и жнецов, а дувшие с юга сухие горячие ветры делали даже ночи непереносимыми. Зима наступала быстро и отличалась жестокими холодами; температура падала до двадцати – тридцати градусов ниже нуля; слепящие снежные бураны бушевали иногда по несколько дней подряд, и в степи гибли тысячи голов скота. Бури губили и калечили мужчин и женщин, застигнутых ими врасплох; иногда люди гибли, когда пытались ощупью найти дорогу от своего дома к коровнику.

У мужчин были свои занятия и свои цели; но тяготы труда и одиночество сильнее всего отражались на женщинах. Многие из них, выросшие в комфортабельных условиях Востока, были вынуждены сначала устраиваться в землянках или в обложенных дерном хижинах. В этих темных и плохо проветривавшихся жилищах окна и двери были прикрыты одеялами или шкурами, а каждый дождь превращал в слякоть земляной пол. Грубые бревенчатые дома, которые заменили эти примитивные жилища, были более удобными, но не менее безобразными. Возведенные в голой, без единого дерева, степи, эти маленькие, наскоро сколоченные, окрашенные в мрачные серые тона домики были летом жаркими, зимой холодными и всегда угрюмыми. Деревья, кусты и цветы, украшавшие даже беднейшие фермы Востока, здесь отсутствовали, хотя их иногда сажали, а когда бывала вода, то и поливали. Для садоводства здесь было мало воды, ее было мало даже для стирки белья и уборки дома. В периоды засухи, когда высыхала кукуруза и увядали виноградники и иссякали колодцы, а южный ветер задувал мелкий колючий песок в любой угол и каждую щель дома, даже самый мужественный человек приходил в отчаяние.

Но еще хуже жары, грязи и тягот труда были одиночество и изолированность. Отрезанные от удовольствий общения с ближними, лишенные церковного утешения, помощи врачей, многие женщины пограничья, наподобие Берет в книге Оле Рёльвога «Земные гиганты», становились неуравновешенными. При родах помогали соседи, а часто они происходили совсем без какой бы то ни было помощи. Детская смертность, как о ней свидетельствуют скорбные маленькие кладбища, была страшно высокой. Болезней боялись всегда, ибо получить врачебную помощь было трудно, да и стоила она дорого. Малярия, которую разносили разводившиеся в болотах и стоячих лужах комары, поражала всех; загрязненная вода вызывала брюшной тиф; холера, воспаление легких и корь были обычными явлениями; и в то же время было велико количество несчастных случаев. Не имевшие покоя сельские врачи производили сложнейшие операции, подчас не имея анестезирующих средств и пользуясь грубейшими хирургическими инструментами. Эверетт Дик рассказывал об одном молодом враче, который произвел свою первую операцию аппендицита при отсутствии анестезирующих средств и при свете керосиновой лампы. Когда лампа перестала светить, операция продолжалась при мерцающем свете папиросы.

Жизнь в городках была более разнообразной, были возможности общения, но и она была тоже унылой и обособленной. Типичные равнинные городки этого периода были небольшими и нудными; их обитатели мечтали о новом великолепном будущем и готовы были быстро уложить свои вещи и в мгновение ока двинуться туда, где жизнь казалась многообещающей. Картина узкой грязной улицы с деревянными тротуарами, круто обрывавшимися на грани городка, с вытянутыми по обеим сторонам рядами жалких бревенчатых домов, окрашенных в серую краску, облупившуюся под лучами солнца, была невеселой. Лучшими зданиями были трактиры, лавка, платная конюшня, гостиница и станция, на которой собирались горожане в ожидании поезда, привозившего им газеты и журналы, письма от живших на Востоке друзей и родственников, а иногда – случайно заехавшего коммивояжера, или агента, предлагавшего деньги взаймы, или покупателя зерна. На одном конце улицы находилась церковь – обычно методистская, баптистская или пресвитерианская, – где раз в месяц с трудом перебивавшийся, плохо оплачиваемый священник отправлял требы. Напротив церкви располагалась в глубине квадратного неопрятного двора начальная школа – неуклюжее двухкомнатное строение, с деревянными скамьями для учеников, стулом и столом для учителя, каким мог оказаться молодой паренек, год тому назад вышедший из нормальной школы, или некая старая дева, или нуждающаяся в работе вдова. Немногие передовые горожане сажали деревья; возникшие тут и там ряды подсолнечников, мальв и дикого винограда обозначали те места, где домовитые хозяйки совершали смелую попытку украсить свои жилища. Одетые в ситец и парусину дети играли во дворах или, как зачарованные, любовались работой кузнеца; бородатые мужчины в комбинезонах бездельничали в лавке или в платной конюшне, разговаривая о видах на урожай, о ценах на кукурузу или пережевывая политическую жвачку.

Пороков и преступлений здесь было мало, но зато было много пьянства, а вечером в субботу, когда после трудовой недели возвращались с ферм рабочие, случались многочисленные уличные ссоры и скандалы. Изредка происходили большие собрания – по случаю Национального праздника 4 июля или пикника, устраивавшегося Объединением фермеров; тогда все горожане и фермеры из дальних окрестностей запрягали своих лошадей в коляски и выезжали к берегам ближайшей реки на празднование, длившееся иногда несколько дней. Вот как Эверетт Дик описывает празднование Четвертого июля в Блу-Спрингс, в штате Небраска:

«Группа из трех человек получила задание наловить рыбы… к 4 июля они наловили свыше тысячи фунтов крупной рыбы, которую они загнали в устье впадавшего поблизости в реку ручья. Другая группа из трех человек соорудила навес из веток кустарника и доставила с лесопильни доски для стола длиной в сорок футов и танцевальной площадки. С лесного склада был взят на топливо большой штабель бревен. Распорядители послали в лежащий в сорока милях отсюда Браунсвилль за кабаном, весившим двести пятьдесят фунтов, жира которого было больше чем достаточно для того, чтобы зажарить рыбу. Импровизированная дробилка кукурузы была сделана из листов железа. Много было здесь хорошего кукурузного хлеба, хотя мука для него была плохо размолота и плохо просеяна. Были тут и прекрасное рыбное блюдо, и кукурузные лепешки, и маленькие белые хлебцы, взятые кое-кем с собою на десерт. После полудня третьего числа начали прибывать люди. Шли они сюда пешком или ехали в запряженных волами повозках, словом, добирались сюда, кто как мог. Дамы были в шляпках, защищавших их от солнца, и в самых незамысловатых платьях. На всю толпу нашлось одно-единственное шелковое платье; кое-кто из мужчин был босиком. Взвился флаг по флагштоку высотой в семьдесят метров; была прочитана Декларация независимости; а после того, как был сервирован сытный обед, музыканты, привезенные из отстоящего отсюда в восьмидесяти милях района, принялись играть на своих струнных инструментах, и начались танцы».

Некоторые из этих небольших городков процветали. В них были мощеные улицы и тротуары; кирпичные и каменные дома заменили деревянные постройки; новая гостиница, оперный театр, банки и магазины, средняя школа – все это свидетельствовало о зажиточности и гражданской гордости. Другие же городки прозябали и увядали; в одном Канзасе исчезло с карты две тысячи географических названий. Успешное развитие или исчезновение городка в пограничье в значительной мере определялось наличием или отсутствием железной дороги, а равно и политическими делами. Так, борьба за превращение того или иного городка в административный центр округа не раз оставляла по себе дурную славу.

Как и ее предшественницы, новая граница была насквозь проникнута демократическим духом. Большая часть новых общин узаконила некоторые права женщин на участие в голосовании, и начиная с 1869 г. Вайоминг был ведущим штатом в борьбе за эти права. Некоторые новые конституции предусматривали проявление инициативы и проведение референдумов по вопросам, имевшим общественное значение; большинство должностных лиц, и даже судьи, избирались народным голосованием. Все же демократия была здесь ощутимой больше в социальном, чем в политическом смысле. К каждому, кто одевался лучше своих соседей, кто напускал на себя важный вид, кто бравировал наличием домашней прислуги, относились настороженно. Банкир, лавочник, адвокат, фермер и извозчик, закатив рукава, усаживались вместе на городской площади; они занимали те же скамьи в церкви; все дети учились в общеобразовательных школах; претендовавшие на большее образование юноши и девушки посещали соответствующие специальные колледжи, нормальные школы и университеты, созданные каждым западным содружеством при своем возникновении. Множество рас смешалось в этих пограничных общинах – англичане, немцы, норвежцы, чехи, небольшое число евреев, а равно и природные американцы из ближних штатов; здесь царила всеобщая терпимость по отношению к расе, языку и вере. Во многих отношениях новая граница была самой демократической и самой американской из всех предшествовавших ей.