Разработка природных богатств страны, механизация промышленности и возвышение монополий способствовали непрерывному обогащению небольшой группы удачливых капиталистов и несколько большему числу расчетливых вкладчиков. Но это приносило мало пользы рабочим, на чью долю выпадала вся тяжесть работы. Рабочий класс был одним из основных факторов роста крупного капитала, но при распределении прибылей он явно оставался ни при чем. Он оставался также за бортом и при распределении общественных наград: трудящиеся редко оказывались на «правой стороне колеи», их не просили о вступлении в число членов деревенских клубов; их вождей обходили колледжи и университеты, ежегодно присуждавшие почетные звания владельцам капиталов. Новые источники богатства должны были бы содействовать и их более широкому распределению, но оно развивалось медленно; применение машин, сокращавшее потребность в рабочей силе, должно было бы обозначать и сокращение рабочего времени, но и это также долго оставалось недостижимым идеалом; наука должна была бы обеспечивать трудящимся более безопасные и приятные условия труда, но большинство из них продолжало работать в жарких, шумных, плохо вентилировавшихся заводах или в окруженных опасностями рудниках и карьерах; количество несчастных случаев на промышленных предприятиях и число профессиональных заболеваний грозно возрастало из года в год. Загнанные в трущобы больших городов, подверженные экономическим спадам и безработице, вынужденные состязаться с ордами прибывавших с Юга и из-за границы необученных рабочих, трудящиеся имели незавидную долю. К тому же им было не легко найти пути к улучшению своего положения. Организации рабочих и забастовки находились под подозрением, а в законодательных учреждениях штатов и в конгрессе трудящиеся располагали незначительным числом представителей.
Действительно, некоторые процессы, способствовавшие росту американской промышленности, нанесли определенный ущерб рабочему классу. Мы можем вкратце отметить два таких процесса: механизацию промышленности и возвышение корпораций. В целом механизация обозначала тенденцию к снижению жизненного уровня рабочих. С таким трудом приобретенные трудящимися знания теряли свою былую ценность, так как машина могла изготовлять лучше, дешевле и скорее большинство предметов, выпускавшихся вышколенными ремесленниками. Творческий инстинкт мастеров был в значительной степени уничтожен, а рабочие были обращены в простую частицу механического процесса, в автомат, выполняющий в течение целого дня однообразную и бездушную операцию. В своем романе «Джунгли» Эптон Синклер описывает это так:
«Каждая из сотен частей работавшей машины была сделана отдельно, но ее подчас мастерили сотни людей. Там, где работал Джарджис, была машина, резавшая и штамповавшая стальную деталь, размером примерно в два квадратных дюйма; детали падали на поднос, а человеческим рукам оставалось только складывать их правильными рядами и по временам менять подносы. Все это проделывалось единственным парнем, стоявшим с устремленными на поднос глазами и мыслями, а пальцы его взлетали так быстро, что звуки стукавшихся один о другой кусочков стали были похожи на музыку скорого поезда, которую можно услышать ночью в спальном вагоне… Тридцать тысяч таких деталей он пропускал через свои руки каждый день, девять или десять миллионов каждый год, а сколько за всю жизнь – могут сказать только боги. Вблизи от него сидели люди, согнувшиеся над вращавшимися точильными камнями, заканчивая отделку стальных ножей для жаток; они брали их из корзины правой рукой, прижимая к камню сперва одной, затем другой стороной и, наконец, бросали их левой рукой в другую корзину. Один из них сказал Джарджису, что в течение тринадцати лет он ежедневно оттачивал по три тысячи стальных ножей».
Машинное оборудование имело также тенденцию узурпировать места рабочих в промышленном хозяйстве. Оно представляло собой громадное капиталовложение, оно могло работать двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, и оно определяло условия труда; необходимость поддержания доменных печей была на протяжении полувека решающей в установлении двенадцатичасового рабочего дня в чугуно- и сталелитейной промышленности. В конечном счете машинное оборудование было отчасти повинно и в значительной доле безработицы. Верно, что впоследствии машины создали больше рабочих мест, чем отменили, но не всегда те же самые люди получали новые места, и обычно бывали тягостные периоды ожидания, прежде чем старые работники находили себе новое применение. Безработица большого масштаба является продуктом машинного века.
Рост гигантской корпорации, как работодателя, также наносил ущерб рабочему классу. У мелких промышленных предприятий были близкие взаимоотношения с трудящимися и их средой. Рабочие могли с большим успехом договариваться с живущими на месте работодателями, чем с какой-то отдаленной и безличной организацией. Это хорошо подметил Теодор Рузвельт:
«…Прежние близкие отношения между хозяевами и рабочими исчезали. Несколькими поколениями ранее хозяин знал каждого человека, занятого в его предприятии; он звал своих людей Билл, Том, Дик, Джон; он справлялся об их женах и детях; он обменивался с ними шутками и рассказами, а подчас и щепоткой табака. В небольшом предприятии между владельцем и рабочими были дружественные, человеческие отношения.
Таких отношений не было между крупными железнодорожными магнатами, контролировавшими антрацитовую промышленность, и ста пятьюдесятью тысячами людей, работавших в их рудниках, или полумиллионом женщин и детей, чей хлеб насущный зависел от труда этих рудокопов».
Один владелец завода в Новой Англии, свидетельствуя перед сенатским комитетом, вкратце заметил: «Я никогда не разговариваю с рабочими. Все разговоры я веду с надзирателями».
Несколько других факторов, свойственных только Соединенным Штатам, обусловили благосостояние рабочего класса. Первый из них заключался в предоставлении трудящимся хорошей дешевой земли примерно спустя двадцать лет после Гражданской войны. Может быть, было бы преувеличением сказать, что Запад послужил в качестве «предохранительного клапана» по отношению к недовольству рабочих или же как прибежище для многих трудящихся. Но ясно, что на протяжении сорока – шестидесяти лет вновь открытая земля вобрала в себя излишки сельского населения из деревень и даже городов, так же как и иммигрантов из-за границы. Если бы все пять миллионов иммигрантов, прибывших в страну между 1850 и 1870 г., остались в промышленных городах Востока и не устремились бы через всю страну, то положение рабочих было бы значительно хуже, чем оно оказалось на самом деле. С повышением стоимости земледельческого имущества и исчерпанием хорошей дешевой земли избытки населения стали оседать в промышленных районах. Земледелие перестало быть единственным выходом из положения. Рабочий класс не мог больше держаться в стороне от проблем индустриального общества и был вынужден стать к ним лицом к лицу.
Второй фактор, свойственный лишь Соединенным Штатам, как одному из промышленных государств, заключался в постоянной и неограниченной иммиграции. За сорок лет, с 1870 по 1910 г., в страну прибыло свыше двадцати миллионов человек. Даже за вычетом женщин и детей, из которых многие работали, это означало, что ежегодно несколько сот тысяч новых работников вступали в ряды трудящихся и были готовы работать на заводах и рудниках, по большей части за любую плату и в любых условиях труда. Эта масса представляла собой не единственного конкурента, с которым столкнулись рабочие Севера. С Юга прибывали десятки тысяч крепких негров, готовых занять места рядом с поляками, итальянцами и венграми. Не каждый новый пришелец из-за границы или с Юга обязательно вытеснял имевшего работу. Во времена бума работы хватало на всех, и пришельцы так же часто вытесняли местных рабочих, как и способствовали их продвижению вверх. Все же это массовое движение создавало тенденцию к снижению заработной платы, падению жизненного стандарта и распаду рабочих союзов.
Третий фактор, опять-таки свойственный только Соединенным Штатам, состоял в сосуществовании бок о бок народного хозяйства и федеральной политической системы. Проблемы труда – в угольной промышленности, в текстильной промышленности, на чугуно- и сталелитейных заводах – были одними и теми же для всей страны, но правом решать их до самых недавних времен были облечены только власти отдельных штатов. Так, если рабочие могли бы добиться значительных уступок от владельцев текстильных предприятий Новой Англии или пошивочных мастерских в Нью-Йорке, то они могли бы лишиться работы вследствие перевода этих отраслей в те штаты, где законы были менее требовательными. Однако после вступления в силу социальных реформ «Нового курса» все это изменилось. Федеральное правительство нашло пути к установлению общегосударственного контроля над всеми видами взаимоотношений труда и капитала.
Достойно внимания еще одно обстоятельство: та глубокая подозрительность, с которою многие американцы относились к рабочим союзам, и их нежелание подходить к проблемам труда с такой же симпатией, с какой они рассматривали проблемы промышленников. Лилиан Уолд, возглавлявшая известный нью-йоркский дом для переселенцев, вспоминает, как в ее молодые годы на Восточной стороне города рабочих союзов боялись так же, «как позже социалистов и как коммунистов теперь».
Направленный против трестов закон Шермана сначала и наиболее действенно применялся против рабочих; это было так типично для того времени. До самых последних лет многие американцы полагали, что комбинированные усилия капиталистов вполне оправданы, но на комбинированные усилия рабочих они взирали неодобрительно; считалось естественным, что капитал может принимать участие в политических делах, но если рабочие желали заняться политикой, то их намерения почитались неамериканскими; если одобрялась правительственная помощь промышленникам, то такую же помощь рабочим называли социалистической или капитуляцией перед группами, оказывающими давление; считалось, что вкладчики располагают естественным правом на хороший доход со своих вкладов, но одновременно полагали, что трудящийся не имеет права на плоды своего труда, кроме того немногого, что он мог урвать у своего упирающегося хозяина, и что безработица наступает по воле Божьей. Эти взгляды изменились, когда страна ознакомилась с проблемами современной индустриальной жизни, но эти взгляды еще долго тормозили развитие, ставя серьезные препятствия на пути рабочего класса.
Все же мы не должны слишком мрачно рисовать картину условий трудовой жизни в промышленном веке. Ибо в большинстве случаев работы было достаточно для искавших ее, а заработная плата, хотя далеко не всегда удовлетворявшая требования, была достаточно высокой для того, чтобы обеспечить семье рабочего пищу, одежду и кров.
В США не было «рабочего класса» в европейском смысле слова, но в то же время в США существовали возможности перехода с работы одного рода на работу другого рода и продвижения из группы меньшего дохода в группу большего дохода. Один англичанин, посетивший США сразу после окончания Гражданской войны, проникновенно писал по этому поводу:
«В этой стране трудящийся находится в положении, значительно отличающемся от положения его собрата по классу у нас в Англии. Если он располагает деньгами, то может пойти куда угодно, и ему не нужно иметь при себе свидетельства с характеристикой. Действительно, в здешних общественных отношениях так же допустимо, чтобы ищущий работу человек мог потребовать характеристику того „босса“, к которому он собирается обратиться, как если бы и у него потребовали его собственную. В делах такого рода Джек так же хорош, как и его хозяин… Эта страна обладает редкостным преимуществом для роста своего национального величия, ей не пришлось испытать муки феодализма, и ее прогресс не был задержан тиранией горделивой касты».
Конечно, наступали перемены. Было время, когда трудящиеся были обязаны носить при себе свидетельства с характеристикой, когда, благодаря бывшим тогда в ходу черным спискам, многие из них, как «агитаторы», не принимались на работу. Путешественник, прибывший в страну даже в XX в., не смог бы обнаружить в США четких классовых линий. Свободное народное образование давало возможность детям рабочих приобретать профессии и продвигаться на должности в деловых кругах. А голосование стало действенным оружием, при помощи которого трудящиеся, будучи соответственно осведомленными, могли принудить законодателей издавать благоприятные для них законы.
Пример организованности капиталистов не пропал даром для рабочих. Уже в первые дни после основания республики в США существовало некое подобие рабочих союзов, но в большинстве своем они были слабыми и носили скорее местный характер. В пятидесятых годах возникло некоторое число сильных цеховых профсоюзов, среди которых старейшим и самым мощным был союз типографских работников. Но союзы охватывали лишь малый процент рабочих, и многие из них уменьшились в своем составе во время перестройки и черных дней экономического кризиса, последовавшего за паникой на бирже в 1873 г.
После Гражданской войны возникли три типа рабочих организаций. Первый тип – союз промышленных рабочих, наилучшим образом представленный «Рыцарями труда». Второй тип – цеховый профсоюз, развившийся впоследствии в федерацию цеховых профсоюзов и превратившийся в Американскую федерацию труда. Третий тип был представлен радикально социалистическими или революционными группами рабочих, численно незначительными, но крепкими. До конца тридцатых годов XX в. ни одна из этих организаций и ни все они, вместе взятые, не охватывали большинство американских трудящихся. Значительные массы трудящихся – сельскохозяйственные рабочие, кочующие с места на место непостоянные рабочие, домашняя прислуга, «белые воротнички» (канцелярские служащие) – оставались за рамками организаций.
Важнейшей и, возможно, наиболее интересной из ранних рабочих организаций был «Благородный орден рыцарей труда», основанный в 1869 г. и чья история начинается лишь с 1879 г., когда Теренс Паудерли стал его великим мастером. Наиболее выдающимися чертами рыцарей были их демократичность и широта социально-экономических взглядов. Орден был открыт для всех трудящихся – квалифицированных и неквалифицированных рабочих, земледельцев, заводских рабочих, рудокопов и ремесленников; только картежники, владельцы трактиров, банкиры, юристы и биржевые маклеры не принимались в орден. Его целью было «обеспечение трудящимся причитающейся им доли из создаваемых ими богатств, большего, по праву им принадлежащего досуга, больших общественных преимуществ и льгот… и всех тех прав и привилегий, которые необходимы им для того, чтобы иметь хорошее правительство, дорожить этим правительством, защищать и утверждать его навеки».
Эти благородные цели должны были достигаться не путем забастовок или насилия, но посредством политической агитации, просвещения, создания рабочих кооперативов. Программа рыцарей была радикальной, но и несколько расплывчатой: восьмичасовой рабочий день, отмена детского труда, общественная собственность на предприятия, подоходный налог и налог на наследство, земельная реформа. Сочетание яркого идеализма с джентельменским способом убеждения оказалось недостаточным для того, чтобы провести коренные экономические перемены, и когда, начиная с 1885 г., рыцари прибегли к забастовкам, то им действительно удалось кое-чего добиться. Количество членов росло очень быстро. Они могли гордиться возросшим в течение года до семисот тысяч человек составом ордена и успешными действиями, когда они поддержали плохо спланированную всеобщую восьмидневную забастовку. В Чикаго забастовка послужила поводом для большого митинга на площади Сенного рынка, где какой-то неизвестный анархист бросил бомбу, убившую многих полицейских. Хотя рыцари и не были ответственны за нарушение закона, все же общественное мнение связывало их с этим преступлением. Этот случай, провал ряда забастовок и врожденные организационные недостатки привели орден к упадку. Когда в 1892 г. рыцари связали себя с Народной партией, упадок ордена завершился его смертью.
Тем временем начала наращивать мощь новая организация – Американская федерация труда. В 1863 г. один голландский еврей, Соломон Гомперс, решил ликвидировать свою небольшую фабрику сигар в Лондоне и попытать счастья в Америке. Он привез с собой тринадцатилетнего сына Сэмюэля, сразу же нанявшегося на сигарную фабрику. На следующий год мальчик вступил в Союз рабочих сигарной промышленности. С этого времени жизнь Сэмюэля Гомперса отождествлялась с рабочим движением, а история рабочего движения в США с Сэмюэлем Гомперсом. У него не было законченного образования, но работа на сигарной фабрике дала ему возможность тщательно изучить историю рабочего класса и его экономического положения.
«Природа нашей работы, – как вспоминал он впоследствии, – развила на фабрике товарищество до такой степени, какой пользуются лишь немногие рабочие. Она сама по себе была целым миром – миром космополитов. Ее работники стекались отовсюду, а некоторые из них побывали почти везде… На фабрике были организованы чтения. В обычай рабочих сигарной фабрики вошло поддержание фонда для покупки в складчину газет, журналов и книг. В то время как все работали, один из наших членов читал нам в течение часа, а иногда и дольше. А чтобы чтец не страдал в материальном отношении, каждый из слушателей давал ему определенное число сигар».
Так сам Гомперс ознакомился с писаниями британских реформистов, немецких и русских социалистов. Он получил также и практическое образование: путем горького опыта забастовок, трудных периодов жизни, осознания недостатков существовавших тогда рабочих союзов Гомперс познал необходимость практической и трезвой политики рабочего класса. Он усмотрел необходимость дисциплины, образования крупных резервных фондов для финансирования забастовок и на случай экономических спадов, необходимость воздержания от каких-либо сделок с политиками, радикалами или доктринерами. В 1881 г. он объединил представителей различных рабочих союзов в Федерацию организованных профессиональных и рабочих союзов США и Канады. Пять лет спустя эта организация превратилась в Американскую федерацию труда.
АФТ была ближе к современным ей британским рабочим организациям, чем к Американским рыцарям труда. В противоположность рыцарям, это были цеховые союзы, ограничивавшие состав своих членов рабочей аристократией и организованные в систему самоуправлявшихся профессиональных союзов, федерированных по образцу штатов Америки. В противоположность рыцарям, АФТ была также весьма практичной и оппортунистической в своей политике. «У нас нет окончательных целей, – заявил один из ее представителей. – Мы движемся вперед от случая к случаю. Мы боремся только за ближайшие цели». Такими целями в большинстве своем были повышение заработной платы и сокращение часов работы, хотя не предавались забвению и такие проблемы, как детский труд, законы о здравоохранении, запрещение пользоваться трудом заключенных и работой по контрактам, пресечение иммиграции из Китая. В течение своей долгой и отмеченной успехами истории АФТ оставалась, однако, консервативной, оппортунистичной и в какой-то мере замкнутой организацией. Уклоняясь от чистой политики, сотрудничая, когда и где возможно, с капиталом, поддерживая забастовки за счет запасных фондов, составленных путем высоких взносов, поддерживая дисциплину и приобретая общественное доверие своей трезвой политикой, АФТ вызывала по отношению к себе враждебность и соперников; ей приходилось переживать и тяжелые времена; когда же Гомперс согласился в 1924 г. в последний раз стать ее председателем, он мог с удовлетворением констатировать, что в ее рядах было почти три миллиона членов.
Третий тип рабочих организаций остался отменно слабым. Социализм и коммунизм обладали давнишними предпосылками в американской истории. Но их ранние проявления по большей части были чем-то вроде таких утопических начинаний, как ферма Брук; пожалуй, ближайшим к социалистическому порядку явлением, известным в США, было содружество мормонов в штате Юта, но рабочие приняли в нем небольшое участие. В семидесятых годах темная тайная организация, известная под именем Молли Магвайрс (тайная антибританская организация ирландцев), терроризовала разработки антрацита в Пенсильвании, где условия труда были ужасными, пока не была подавлена силой. Тогда же, то есть в семидесятых годах, немецкие интеллигенты, более знакомые с учениями Карла Маркса и Фердинанда Лассаля, чем с американским рабочим движением, пытались учредить американский социализм, впрочем без особого успеха. Прибытие в 1882 г. Иоганна Моста придало левому крылу рабочего движения революционный уклон. Мост, за которым охотились в Германии и Англии, пытался склонить американских рабочих к политике насилия.
Со временем радикальные рабочие группировки сами освободились от иностранных пут. «Промышленные рабочие мира», юридически организовавшиеся в 1905 г., были целиком местного происхождения, хотя они и позаимствовали кое-что из синдикалистских учений Фореля. Несмотря на некоторые успехи в лагерях дровосеков и рудокопов Запада и в текстильных центрах Востока, «Промышленные рабочие мира» никогда не имели сколько-нибудь значительного количества сторонников. Их враждебное отношение к Первой мировой войне 1917–1918 гг. подорвало их позиции всюду, за исключением лагерей дровосеков на Северо-Западе и среди кочующих сельскохозяйственных рабочих.
История американского рабочего класса отмечена забастовками и насилием. С самого начала трудящиеся были вынуждены бороться за большую часть своих будущих достижений: за право на организацию союзов, забастовок и пикетирования, за сокращение рабочего времени и повышение заработной платы, за безопасные условия труда и денежную компенсацию за несчастные случаи на производстве, за отмену детского труда, против предписаний о прекращении забастовок, против кабальных рабочих контрактов и посягательств на карман рабочих со стороны принадлежавших хозяевам предприятий фабричных лавок, за ограничение иммиграции в США и за прием на предприятия только членов профсоюзов. По большей части борьба велась на промышленной арене, но иногда она переходила и в область политики. В этой длительной и жестокой борьбе рабочий класс по большей части был в одиночестве, в то время как капитал находил себе мощных союзников в лице общественного мнения, полиции и судов. Натолкнувшись на такое сильное сопротивление, рабочий класс во время забастовок больше терял, чем добивался, но все же его победы были достаточно многочисленными, чтобы оправдывать дальнейшее применение забастовок в качестве оружия. Не нужно забывать, что применение силы в промышленных отношениях есть такой же памятник отсутствию здравого смысла, как и применение силы в отношениях между народами.
С 1881 по 1905 г. произошло не менее 37 тысяч забастовок. Некоторые из них были кратковременными и носили местный характер, а некоторые длились долго и распространялись на всю страну. Наиболее внушительными забастовками этого периода были: железнодорожная забастовка в 1877 г., впервые ознакомившая американцев с широко разлившимся насилием; забастовка на заводах сельскохозяйственного машиностроения Маккормика в 1886 г., зенитом которой явился трагический бунт на площади Сенного рынка; забастовка в Хомстеде в 1892 г., отмеченная рукопашными схватками на берегах Мононгахелы; большая забастовка рабочих пульмановских вагонов в 1894 г., парализовавшая половину железных дорог в стране; ужасная борьба в Криппл-Крик, – каменноугольном бассейне Колорадо; забастовка в угольно-антрацитовой промышленности в 1902 г., создавшая угрозу паралича промышленности во всей стране и в конечном счете улаженная благодаря вмешательству президента Теодора Рузвельта. Невозможно да и не нужно исследовать историю забастовок во всех их подробностях, но мы можем избрать одну из них, а именно забастовку рабочих пульмановских вагонов в 1894 г., поскольку во многих отношениях она была сходной с остальными.
Она началась в «образцовом» городке Пульман, в штате Иллинойс, где рабочие жили в удобных, принадлежавших компании домах (а в этих домах квартирная плата была на 25 процентов выше, чем в таких же домах в других населенных пунктах), платили компании за газ и воду и покупали необходимые им товары в лавках, принадлежавших также компании, – какое прибыльное дело для Джорджа Пульмана и его акционеров! В связи с экономическим кризисом начала девяностых годов заработная плата была понижена, чтобы обеспечить вкладчикам выплату обильных дивидендов. Когда представители трудящихся обратились к Пульману с просьбой об арбитраже по вопросу о заработной плате, то были сразу же уволены. Трудящиеся немедленно бросили свои инструменты и прекратили работу. Создавшийся около того времени под руководством молодого Юджина Дебса Американский союз железнодорожников счел дело рабочих Пульмана своим делом и отдал своим членам директиву прекратить обслуживание всех пульмановских вагонов. Эти действия Союза привели к борьбе между железными дорогами и рабочими, охватившей половину страны. В течение немногих недель транспорт на большей части пространств Севера и Запада был парализован. Одна столичная газета, предвосхищая способы подавления забастовки, заявила, что забастовка – «война против правительства и общества». Встревоженная явным успехом забастовки и решившая сокрушить народившийся союз железнодорожников, прежде чем он смог причинить новые неприятности, организация работодателей – Генеральная ассоциация директоров – потребовала от федерального правительства вмешательства в забастовку в целях установления непрерывного движения на железных дорогах.
Обращение Ассоциации увенчалось успехом. Министром юстиции при президенте Кливленде был Ричард Олни, бывший до того адвокатом железнодорожных компаний, полностью разделявший точку зрения владельцев дорог. На их просьбы он ответил изданием предписания, решительно запрещавшего какие бы то ни было действия забастовочного характера. Вскоре разразились беспорядки, но никогда не удалось установить, были ли они вызваны провокаторами или хулиганами. Губернатор штата Иллинойс Альтгельд был намерен поддерживать порядок силами милиции своего штата. Но президент Кливленд, не дав ему возможности действовать, приказал федеральным войскам вступить в Чикаго. Предписание о прекращении забастовки нанесло ей удар, а применение войск почти на нет свело рабочее движение. Дебс отказался подчиниться предписанию и был посажен в тюрьму за неповиновение суду. Когда федеральные войска были введены на территорию штата, Альтгельд протестовал против такого нарушения конституции. На его протест президент Кливленд ответил выговором, а суды отклонили его доводы. Таким образом, железные дороги как будто победили на всем фронте.
Но последовавшие затем расследования комиссий конгресса и ученых оправдали забастовщиков и Альтгельда почти по всем пунктам. Промышленный феодализм городка Пульмана был осужден, большинство забастовщиков освобождено от ответственности за беспорядки, Генеральная ассоциация директоров была заклеймена за наглость и попрание законов, действия Олни были признаны неправильными, предписание о прекращении забастовки – как сомнительное по своей законности, и применение федеральных войск – ненужным и неуместным. Этот несчастный эпизод словно в фокусе собрал многие силы, обусловливавшие положение рабочих в эти годы: наглость крупной корпорации, роль забастовки, вспыхнувшей по признаку рабочей солидарности, применение направленного против трестов акта, предписание о прекращении забастовки для обуздания рабочих, враждебность к ним судов и тенденция правительственных органов становится скорее на сторону капитала, чем на сторону рабочих.
К 1900 г. рабочий класс завоевал большинство основных прав – права на организацию союзов, на забастовку, на заключение коллективного договора – и добился некоторого прогресса в своей кампании за улучшение условий труда и быта. И все же было ясно, что эти завоевания были ограниченными, они охватывали лишь незначительное количество трудового народа, они едва прикоснулись к более широким проблемам защиты интересов трудящихся и благосостояния общества в целом. Постепенно становилось ясным, что рабочий вопрос не отделим от других социальных и экономических проблем и что у общества имеется законный интерес в благосостоянии и защите трудящихся. Там, где владельцы предприятий не удосуживались выплачивать соответствующую жизненным интересам заработную плату, общество должно было что-то делать. Там, где промышленники не сумели предоставить работу, общество должно было принять на себя заботу о безработных. Там, где промышленные предприятия калечили рабочих или преждевременно выводили их из строя, общество должно было сделать что-то для поддержки их. Труд женщин и детей не был простым вопросом их взаимоотношений с хозяевами, ибо он был связан с будущим нации. Вставал также вопрос, как долго общество может разрешать себе роскошь борьбы между трудом и капиталом? Ведь, кто бы ни оказался в ней победителем, общество всегда будет в проигрыше.
В борьбе за социальные реформы рабочий класс имел мощных союзников среди работников учреждений социальной помощи, протестантского духовенства, ученых и интеллигенции. В любом описании борьбы с злоупотреблениями в промышленности и трущобной нищетой особенно ярко светятся имена необыкновенно талантливого газетного репортера Джейкоба Рииса, Джейн Аддамс из чикагского Халл-Хауса, священника Объединенной протестантской церкви Вашингтона Глэддена, профессора Висконсинского университета Джона Коммонса. Они неустанно осведомляли общественное мнение о социальной значимости детского труда и опасностях, заложенных в бытовых условиях многоквартирных домов, пытаясь побудить к действиям медлительные законодательные палаты штатов. В некоторых штатах – Массачусетс, Нью-Йорк, Висконсин, Орегон – реформаторы достигли значительных успехов, но задачи их были трудными. В передовых штатах достигались более высокие стандарты, но появление новых законов как бы приглашало промышленников переводить свои предприятия в штаты отсталые, где ограничений для них не существовало.
И все же наблюдался действительный прогресс. Ко времени Первой мировой войны в большинстве штатов – по меньшей мере теоретически – был воспрещен труд маленьких детей; многие штаты установили восьмичасовой рабочий день для женщин, выработали систему компенсаций за несчастные случаи на производстве, организовали тщательное наблюдение за условиями труда на заводах и в рудниках, запретили кабальные контракты или использование частных сыщиков и частной полиции в случаях трудовых конфликтов на предприятиях и во многих других отношениях проявили заботы о трудящихся. Не представляется возможным подробно проследить за всем этим законодательством, но его можно проиллюстрировать историей законов о детском труде.
Около 1900 г. детский труд стал объектом общественного скандала. Один и три четверти миллиона детей в возрасте от десяти до пятнадцати лет эксплуатировались с большой выгодой для предприятий. Одни дети работали на заводах и в рудниках, другие – в консервной промышленности, на свекловичных полях или в болотах, где взращивали клюкву. Один исследователь обнаружил 556 детей до двенадцати лет работавшими на восьми хлопчатобумажных фабриках; другой нашел шести- и семилетних детей работавшими в два часа утра на фабрике овощных консервов. Джон Спарго, чья книга «Горький плач детей» поразила нацию, так описывает то, что в начале века он увидал в угольных копях Пенсильвании и Западной Вирджинии:
«Нагнувшись над наклонными желобами, мальчики сидели часами, отбирая куски породы и иные отбросы из угля, поступавшего к ним после промывки. Из-за сгорбленной позы, в которой они были вынуждены сидеть, тела их в большей или меньшей степени деформировались, и у них, подобно старикам, были согнутые спины… Уголь тверд, и такие несчастья с руками, как порезы, переломы и раздробление пальцев, были среди мальчиков обычными явлениями. Иногда случались несчастья похуже: вдруг раздавался душу раздирающий крик, и погибал захваченный машиной мальчик, или исчезал в желобе другой, которого потом находили задохнувшимся и уже мертвым. Облака пыли наполняют угледробилки, ею дышат мальчики, закладывая основы астмы и чахотки. Однажды в течение получаса я простоял в дробилке, пытаясь проделать ту работу, которой был ежедневно занят двенадцатилетний мальчик… Я не мог бы исполнять эту работу и жить, а здесь были десяти- и двенадцатилетние ребята, выполнявшие ее за пятьдесят— шестьдесят центов в день. Некоторые мальчики никогда не были в школе, и мало кто из них держал в руках букварь».
Конечно, законы против этих зол имелись, но часто они были неудовлетворительными, и их легко обходили. Так, в Южной Каролине был выработан закон, запрещающий принимать на работу в промышленности детей в возрасте до двенадцати лет, но при этом разрешавший исключения в тех случаях, когда он накладывал лишения на семьи! А когда штат Мэриленд потребовал, чтобы все лица моложе шестнадцати лет подали заявления о разрешении работать, то таких заявлений оказалось в два раза больше того числа молодежи до шестнадцати лет, которое было установлено незадолго до этого проведенной переписью населения. Законодательство охватывало преимущественно фабрично-заводских рабочих, оставляя без защиты сотни тысяч детей, работавших посыльными, чистильщиками обуви, подручными на ягодных полях или в консервных предприятиях, которые не считались фабриками. Лишь в 1909 г. конгресс издал закон, запрещавший отправку продуктов детского труда в торговых операциях между отдельными штатами. Казалось, что проблема решена, но суды вежливо заявили, что закон превышает полномочия конгресса и потому не имеет силы. Три года спустя конгресс опять пытался, на этот раз путем обложения налогами, изжить наличие продуктов детского труда. Суды еще раз наложили свое вето. Конгресс не смог добиться косвенными путями того, чего раньше он не сумел добиться непосредственно. Однако, спустя двадцать лет, Верховный суд признал, что все это было ошибкой, причинившей тем не менее много вреда. В течение всего периода процветания в двадцатых годах XX в. продолжалось использование детского труда. Всенародная перепись 1930 г. показала, что свыше двух миллионов юношей и девушек моложе восемнадцати лет имели оплачиваемую работу. Вскоре после этого социальные мероприятия «Нового курса» покончили с противоречиями в законодательстве и положили предел злоупотреблениям.
Путем двух методов – заключением коллективных договоров и осуществлением законодательства – трудящиеся значительно улучшили свое положение. Капитал также стал усваивать более просвещенный взгляд на проблему труда и приступил к наведению порядка в своем собственном доме.
С этого времени ни один предприниматель не смог больше говорить так, как выразился один железнодорожный директор: «Труд представляет собою товар, который и впредь будет абсолютно управляться законом предложения и спроса». «Закон предложения и спроса» был сформулирован в пользу фабрикантов, банкиров и собственников ферм; теперь его исправили на пользу рабочим.
Большинство американцев не понимало роли иммиграции в истории страны. Обычно они думали об иммиграции как о «проблеме», возникшей лишь в течение каких-нибудь последних пятидесяти лет. Когда они размышляли об иммигрантах, то в их воображении возникали образы итальянцев, обладателей кожи оливкового цвета, или бородатых евреев, или польских крестьянок в ярких шалях, сходивших вниз по сходням на Эллис-Айленд. Но они не думали о первых колонистах из Англии, о французских гугенотах или выходцах из Шотландии и Ирландии; они также не думали о несчастных черных людях, насильно вывезенных из Африки и прошедших через ад рабства.
За исключением индейцев, все американцы – иммигранты или потомки иммигрантов: колониальные дамы и члены Цинциннатского ордена так же, как и рабочие-поляки сталелитейных заводов в Гэри или негры Гарлема. Конечно, иммигранты прибывали в разные времена, при различных обстоятельствах и из разных частей земного шара. Но все они проходили через те же испытания – они были вынуждены покидать свои родные места и переселяться на новые. Все они, даже невежды и люди скромного происхождения, приносили с собою свою силу, культуру и религию. Все они стали частями сплава в гигантском плавильном котле Америки.
Мы уже рассмотрели часть потоков людей, из которых образовалось население Америки колониального периода. В течение всех первых лет после основания республики продолжалась эмиграция из Старого Света в Новый, и была она, как правило, добровольной. С 1820 г., когда впервые начался учет иммигрантов, и до начала Гражданской войны около пяти миллионов новых переселенцев из Ирландии, Англии и Германии связали свою судьбу с Америкой. Даже война не смогла сколько-нибудь серьезно задержать поток иммигрантов, а после капитуляции южан в Аппоматтоксе он усилился еще больше. Поэтому население Америки в 1870 г. было весьма разнородным. В этом году на тысячу американцев приходилось 435 белых, родившихся от природных американцев, 292 родившихся в США от родителей иностранного происхождения или от смешанных браков, 144 родившихся за границей белых, 127 негров, 1 индеец и 1 китаец. В период с 1870 по 1920 г. в США прибыло почти 20 миллионов новых иммигрантов. В это время соотношение между рожденными за границей и природными американцами оставалось примерно тем же. Возможно все же, что наиболее приметными переменами были тогда относительное уменьшение числа негров и увеличение числа мексиканцев.
Но одно весьма важное явление, относившееся к менявшемуся характеру населения Америки, поражало каждого наблюдателя. Это явление заключалось в резком росте числа людей, вышедших из стран Южной и Восточной Европы. В течение семидесятых и восьмидесятых годов большинство иммигрантов продолжало прибывать из тех стран, откуда их прибыло уже немало, – из Великобритании, из Германии, из Скандинавских стран. Но именно в эти годы и наблюдался лишь небольшой приток «новой» иммиграции. Предприимчивые пароходные компании установили прямые сообщения с Неаполем, Данцигом, Мемелем, Фи-уме[15]и Афинами. Они содержали тысячи агентов, заманивавших на пароходы палубных пассажиров. Предприимчивые корпорации встречали иммигрантов на Эллис-Айленде и затем переправляли их в районы шахт или фабричные города. Когда в Великобритании, Германии и Скандинавских странах стал ослабевать напор избыточного населения, то соответственно сократилось и переселение в Новый Свет из этих стран. В первом десятилетии XX в., например, из Ирландии прибыло только 340 тысяч иммигрантов и еще 340 тысяч человек из Германии, но зато свыше 2 миллионов приехало из Италии и еще 2 миллиона из разных провинций Австро-Венгрии. Прежде чем были окончательно выработаны ограничения для иммиграции, Италия направила к нам свыше 4,5 миллиона своих сыновей и дочерей, Австро-Венгрия – 4 миллиона, Россия и Польша – 3,25 миллиона.
Для всех этих пришельцев, бежавших от религиозных преследований и жаждавших свободы исповедовать свою веру, для спасавшихся от войн и уклонявшихся от обязательной воинской повинности, для тех, кто стремился к более демократическому строю, и тех, кто надеялся избавиться от гнетущей бедности, получив свою долю из баснословных богатств Нового Света, Америка явилась обетованной землей. Каковы бы ни были их побуждения к переселению, но все иммигранты были полностью захвачены смелым своим начинанием; все они мечтали о лучшей жизни, и большинству удалось устроить такую жизнь для себя и своих детей.
«Старая» иммиграция распределилась довольно ровно на просторах Севера и Запада; одна ее половина устроилась в сельском хозяйстве, другая – в промышленности. Поскольку для основания фермы были нужны деньги и поскольку лучшая земля была уже занята, «новым» иммигрантам оставалось только сосредоточиваться в промышленных центрах Востока и Среднего Запада, где они находили не только работу, но и уже образовавшиеся колонии своих соотечественников и католические приходы. К 1900 г. две трети родившегося за границей населения проживали в городах и поселках, а к 1920 г. эта пропорция возросла до трех четвертей. В Нью-Йорке находились сотни тысяч итальянцев, поляков, русских и евреев; многочисленные итальянцы и французы из Канады устроились в степенном Бостоне; русские – в заселенной квакерами Филадельфии; русские и поляки – в Кливленде; скандинавы в Сент-Поле и Миннеаполисе; а в то же время Чикаго представляло собой такую пеструю смесь рас, как ни один город в мире.
В малых промышленных городках, наподобие Фолл-Ривера, Скрантона или Хамтрамка, процентное содержание родившихся за границей было даже выше, чем в крупных городах. Это обозначало, что новые пришельцы из Южной и Восточной Европы находили работу на шахтах, на заводах и фабриках. Например, около 1910 г. три четверти шахтеров Пенсильвании родились за границей; в своем большинстве это были итальянцы, поляки и словаки. В 1920 г. родившиеся за границей составляли восьмую часть всего населения; одна треть из них была занята работой на фабриках, и больше половины работало в шахтах.
Какой вклад сделали иммигранты? В большинстве случаев – самих себя, свою силу, свой труд, свою веру. Они были многим обязаны приютившей их стране, но и страна была многим обязана им. Они проделали тяжелую, изнурительную работу, необходимую для быстрой и дешевой разработки природных богатств страны. Они подняли целину степей; они проложили колеи трансконтинентальных железных дорог; они разрабатывали залежи железной и медной руды и угля; они рубили и валили лес в тайге Северо-Запада. Но их вклад был не только вкладом чернорабочих. Они придали американской жизни яркость и красочность, а в некоторых областях значительно увеличили ее культурное наследие. Немало своего творческого порыва они внесли в изящные искусства и музыку. В 1930 г. ни в одном крупном оркестре США не было дирижера, носившего англосаксонское имя.
Иммиграция порождала и свои специфические проблемы. На трудящихся она отражалась ростом соревнования за места работы. Как выразился один рабочий лидер, «наша жизнь измеряется иммиграцией, наша заработная плата основана на иммиграции, положение наших семей измеряется иммиграцией». Перед городскими самоуправлениями возникали проблемы постройки новых жилищ, соблюдения санитарных мер, увеличения полиции. Перед школами возникали проблемы преодоления неграмотности и оказания помощи иммигрантам по их приспособлению к жизни в стране. Все же ассимиляция родившихся за границей не была трудной, вопреки опасениям многих американцев, которые трепетали, когда слышали «угрожающий акцент, чуждый нашему воздуху». Средний иммигрант страстно стремился стать американцем. Переживания, описанные Мэри Антин в ее книге «Обетованная земля», разделялись сотнями тысяч иммигрантов:
«Я переживала величайшую гражданскую гордость и чувствовала личное удовлетворение в яркое сентябрьское утро, когда переступала порог общедоступной начальной школы. Этот день я должна помнить всегда, даже если стану настолько старой, что не смогу назвать свое собственное имя. Первый день в школе – незабываемое событие для большинства людей. В моем же случае важность этого дня увеличивалась во сто крат, если учесть годы ожидания, пройденный мною путь и те осознанные цели, которые я ставила перед собой… Сам отец отвел нас в школу. Он не поручил бы эту миссию даже президенту Соединенных Штатов. Он ожидал этого дня с таким же, как и я, нетерпением, а надежды его, когда он торопливо вел нас по залитой солнечным светом мостовой, превосходили все мои мечты… Наконец, мы вчетвером окружили стол учительницы. Мой отец, вручая нас ей, заговорил своим невозможным английским языком и, вырвавшимися из его взволнованного сердца ломаными словами, выразил свои надежды на наше будущее».
Но не столько перед самими иммигрантами, сколько перед их детьми вставали проблемы ассимиляции и приспособления к жизни страны. Многие чувствовали себя выкорчеванными и деморализованными. Дома они жили в одном мире, а вне дома – в другом. Они еще были связаны со Старым Светом через своих родителей, а нередко – со своей церковью; но эта связь была больше унаследованной, чем реальной. Отличаясь своей внешностью и акцентом, они не сливались полностью со своими американскими товарищами. Часто они восставали против своего старого наследства, прежде чем познавали новое. Общественная начальная школа была прекрасным средством для решения этих проблем, но иногда школа обостряла различия вместо того, чтобы сглаживать их. «Второе поколение» американцев причиняло хлопот больше, чем первое, в силу необходимости приспособления к жизни, проявлений насилия и преступности.
Около 1900 г. стало развиваться и распространяться сознание необходимости положить предел неограниченной иммиграции. Рабочие возмущались конкуренцией со стороны иммигрантов, «старозаветные» американцы опасались, как бы не испортилась их порода при наличии такого количества выходцев из славянских и средиземноморских стран. Средний человек считал, что в Соединенных Штатах и без того уже имелось достаточно людей и проблем, чтобы звать к себе в страну других. В 1882 г. конгресс прекратил иммиграцию из Китая; в том же году он не допустил в страну тех, кого называли «нежелательными», – больных, психически расстроенных, безнравственных, анархистов и других. Это могло бы иметь некоторый качественный, но отнюдь не количественный результат. Ибо было необходимо сито для процеживания и качества, и количества. Как выход из положения, был предложен экзамен на грамотность. Неграмотность была очень небольшой на Британских островах, в Германии и Скандинавии, но в то же время очень высокой в Италии, Польше, России и других странах Южной и Восточной Европы; казалось, что найдено средство, могущее резко понизить число «новых» иммигрантов, не затронув сколько-нибудь серьезно приток «старых» иммигрантов.
Три президента – Кливленд, Тафт и Вильсон – накладывали свое вето на законопроекты, требовавшие экзамена на грамотность от желавших переселиться в США. Они считали, что такой экзамен не был критерием способностей, но лишь критерием возможностей. Однако в 1917 г. конгресс, наконец, добился своего. С окончанием мировой войны возникла перспектива широкой эмиграции из опустошенных войной стран Европы, и проблема сводилась уже не к простому ограничению, но к недопущению иммиграции. Рядом законов, принятых в 1921, 1924 и 1929 гг., конгресс ограничил количество иммигрантов ежегодной квотой, равной 150 тысячам человек. Ограничения не распространялись на иммиграцию из Канады, Мексики и стран Латинской Америки, но строгое толкование положений, воспрещающих въезд лиц, которые могли бы лечь на плечи общественных и правительственных учреждений, сократило иммиграцию также и из этих стран.
Таким образом, в начале тридцатых годов пришел конец одной эре американской истории. Соединенные Штаты продолжали оставаться плавильным котлом. Но вследствие перенаселенности некоторых районов они не могли быть впредь обетованной землей, на прежних свободных началах, для бедных и угнетенных людей из других стран.