Джефферсон мечтал о великой сельской империи, населенной вольными людьми, свободными от гнета крупных городов, фабричного рабства и каторги рудников, виденных им в Англии, а также от ужаснувших его в Италии и Франции цепей крепостного права. «Пока у нас есть земли для возделывания, не следует стремиться к тому, чтобы наши граждане стояли у станка», – говорил он. Джефферсон полагал, что им была основана аграрная демократия, дальнейшее развитие которой он обеспечил покупкой Луизианы. Тут было, по его словам, достаточно земли для «тысяч и тысяч поколений». Когда на президентских выборах Джефферсон одержал победу над Гамильтоном, он полагал, что положил конец планам Гамильтона, стремившегося устроить Соединенные Штаты по образцу Англии того времени. Джефферсон считал, что страна должна развиваться в западном направлении, в сторону гор и прерий, а не в восточном направлении – за океан. Согласно его замыслу, США должны были стать обетованной землей для фермеров, а не заповедником купцов, банкиров и промышленников. И по мере того, как первые преемники Джефферсона сменяли его в Белом доме, а его последователи занимали господствующее положение в конгрессе, казалось, что эта мечта близка к осуществлению. Западная граница страны все ближе придвигалась к тихоокеанскому побережью, а южная – к Рио-Гранде. В результате сельское хозяйство развивалось намного быстрее промышленности. Даже в 1860 г., в год начала Гражданской войны, страна продолжала оставаться преимущественно аграрной, и многие рассматривали войну не как соперничество между развивающимся индустриализмом и распространяющимся сельским хозяйством, а как борьбу между «Его величеством Хлопком и Ее величеством Пшеницей».
И все же, в конечном итоге, по крайней мере на экономическом фронте, восторжествовали не идеи Джефферсона, а идеи Гамильтона. Установки Гамильтона были приняты в вопросе банковской и торговой системы; его «Отчет о мануфактурах» стал американским евангелием. Через сто лет после того, как Гамильтон пал на дуэли в Уихокене, США стали величайшей в мире индустриальной державой. По богатству обнаруженных залежей каменной и железной руды, по объему выплавки стали и нефтедобычи, по общему протяжению железнодорожных путей и по числу строившихся заводов и фабрик Соединенные Штаты вышли на первое место. Через сто лет после смерти Джефферсона общая стоимость промышленной продукции в пять раз превышала стоимость сельскохозяйственной продукции, финансовые и промышленные магнаты диктовали политику Вашингтону, а классу фермеров угрожала опасность превращения в крестьянство.
Несмотря на то что этим стремительным сдвигам в американской экономике оказывалось содействие федерального правительства, они протекали совершенно естественным путем. Развитие американской промышленности было основано на шести факторах: ни один народ, за исключением, быть может, России, не обладал таким количеством и таким разнообразием сырья, как американский; изобретались новые способы и новые машины для переработки сырья в готовые продукты; система водного и железнодорожного транспорта полностью удовлетворяла нуждам развивающегося народного хозяйства; рынок сбыта быстро расширялся по мере роста населения и развития внешней торговли; рабочие силы постоянно обновлялись благодаря прибытию иммигрантов; таможенных барьеров между отдельными штатами и частями страны не было, но были введены протекционные пошлины, ограждавшие американскую промышленность от заграничной конкуренции; и, наконец, индустриализации содействовали выдаваемые правительством прямые и косвенные субсидии. К этим основным конкретным факторам следует, пожалуй, добавить еще и ту общую предприимчивость в атмосфере оптимизма, которая с самого начала явилась характерной чертой Америки.
Базу американской индустриальной революции составляли: уголь, нефть, железо, а потом также и электричество. В горах Пенсильвании и Западной Вирджинии, под покровом степной травы иллинойских прерий, вдоль склонов горного хребта Грейт-Смоки-Маунтинс, на огромных пространствах Канзаса, Колорадо и Техаса находились неистощимые запасы антрацита и битуминозного угля; в одном только Нью-Мексико было достаточно угля, чтобы обеспечить им все американские фабрики и заводы на сто лет. К 1910 г. в стране добывалось ежегодно по 500 миллионов тонн угля, и, несмотря на это, общие запасы уменьшились на один, да и то неполный процент. Америка была почти столь же богата и вторым важным источником энергии – нефтью. Начиная с 1900 г. не было года, в течение которого в США было бы добыто меньше нефти, чем в остальных странах мира, вместе взятых. Когда же были открыты нефтеносные земли Техаса, Оклахомы, Канзаса, Иллинойса и Калифорнии – рассеялись всякие опасения относительно возможности преждевременного истощения этого важнейшего вида горючего. Железная руда также была в изобилии. Богатые залежи ее были найдены вокруг всего оз. Верхнего, а также на Юге, где возникла Теннессийская компания угля и железа, и на Западе, где была создана Колорадская компания железа и горючего. После пятидесяти лет эксплуатации был произведен тщательный учет запасов железной руды и выяснилось, что их хватит еще по крайней мере на два столетия. К тому же природа наградила США такими богатыми гидроэнергетическими ресурсами, каких не имеет ни одна другая страна. Этих ресурсов было бы вполне достаточно для обеспечения промышленных нужд трехсотмиллионного населения.
Интересно, что большинство природных богатств стало доступно в широких масштабах лишь после 1850 г. Железная руда добывалась в Америке, начиная с самого раннего колониального периода, но первенство по количеству железа и стали США обрели лишь после открытия залежей на севере Мичигана и близ оз. Верхнего. В 1859 г. полковником Дрейком была найдена нефть в Западной Пенсильвании. В течение последующих пяти лет добыча нефти достигла и превысила 2 миллиона баррелей в год, были использованы тысячи бурильных машин, и в эту промышленность вложены миллиарды долларов. Охватившая людей нефтяная лихорадка ничем не уступала калифорнийской золотой лихорадке, бушевавшей десятью годами ранее. Медь добывалась в Мичигане со времен открытия этой части страны, но богатые залежи Монтаны и Аризоны были обследованы лишь в восьмидесятых годах XIX в. Вскоре после открытия Анакондовского рудника в 1882 г. вся Монтана превратилась в поле битвы «войны королей меди», боровшихся не только за промышленные монополии, но и за политический контроль. В 1859 г. в Колорадо были обнаружены богатые залежи серебра, а в шестидесятых годах серебро было найдено в Неваде и в Монтане. Это обстоятельство глубочайшим образом отразилось на экономической структуре и финансовой политике страны. Свинцовые копи Миссури и района Галены в Иллинойсе были знамениты еще до Гражданской войны, но лишь в семидесятых годах добыча свинца увеличилась настолько, чтобы позволить широкое применение его для изготовления труб и в типографском деле. Портландский цемент поступил на рынок в 1870 г.; в 1887 г., благодаря открытию электролитического процесса, в продажу поступил алюминий, а к 1900 г. его производство уже превышало 7 миллионов фунтов. Когда на Всемирной колумбийской выставке 1893 г. Генри Адамс увидел динамо-машину, он решил, что ее изобретение было самым важным событием современной истории. И действительно, в начале XX в. американские инженеры стали приспосабливать ее к огромным плотинам, готовясь сменить пар электричеством.
Американцы, по всей вероятности, запатентовали больше остроумных изобретений, чем какой-либо иной народ. Между 1860 и 1900 г. Патентным бюро США было выдано 676 тысяч патентных удостоверений, а с тех пор это число стало почти астрономическим. Важные изобретения относятся к концу XVIII в. и к началу XIX в.: хлопкоочистительная машина «коттон-джин» Эли Уитни, пароход Роберта Фултона, швейная машина Элиаса Хоу, вулканизированная резина Чарльза Гудиера и почти одновременно изобретенная Сайрусом Маккормиком и Обедом Хасси уборочная машина. Но массовое производство новых машин дожидалось развития стальной промышленности и электрификации.
Достаточно краткого перечисления наиболее сенсационных открытий для того, чтобы увидеть, какую роль они играли в создании современной Америки. Перед Мексиканской войной «американским Леонардо да Винчи», Сэмюэлем Ф.Б. Морзе, который от живописи перешел к науке, была разработана теория электрического телеграфа. Он убедил конгресс субсидировать проведение телеграфной линии между Вашингтоном и Балтимором, а в 1856 г. была создана телеграфная компания «Вестерн Юнион», решившая исследовать возможности этого открытия, и вскоре, благодаря ее усилиям и деятельности других компаний, весь континент начал покрываться сетью телеграфных проводов. Первые попытки проложить кабель через Атлантический океан были предприняты еще в пятидесятых годах XIX столетия, но успехом они увенчались только в 1866 г., когда судно «Грейт истерн» проложило кабель между Ньюфаундлендом и Ирландией. Кабель начал функционировать бесперебойно, и агентство Ассошиэйтед Пресс не замедлило целиком передать по нему речь Вильгельма Прусского в парламенте, заплатив почти 6 тысяч долларов лишь для того, чтобы американцы смогли оценить преимущества прикладной науки! В 1876 г. шотландский эмигрант Александр Белл продемонстрировал телефонный аппарат, а уже через несколько лет телефоны были установлены в каждой конторе и над улицами больших городов повисла сплошная паутина телефонных проводов. Спустя четверть века была создана Американская телефонная и телеграфная компания с капиталом в четверть миллиарда долларов.
Наряду с общим развитием страны усовершенствовались и средства сообщения. Применение автоматических железнодорожных сигналов, воздушных тормозов, вагонных сцепов, а после 1900 г. – стальных вагонов – все это сделало поездки по железной дороге более безопасными и, благодаря спальным вагонам, более удобными. В начале восьмидесятых годов американцы начали экспериментировать с электрическими трамваями, и к концу десятилетия примерно двадцать городов, в том числе Балтимор, Бостон и Ричмонд, имели свои трамвайные линии. Изобретение автомобиля относится к девяностым годам XIX в. Генри Форд, инженерные способности и дальновидность которого так много сделали для того, чтобы автомобиль стал предметом всеобщей необходимости, вспоминал, как вначале автомобиль «считали каким-то досадным явлением. Он производил страшный шум и пугал лошадей. Он препятствовал уличному движению, т. к. всякий раз, когда я останавливался где-нибудь в городе, вокруг моей машины прежде, чем я успевал ее снова завести, собиралась толпа народа. Когда же я оставлял ее хотя бы на несколько минут одну, то какой-нибудь любознательный человек непременно делал попытку пустить ее в ход. Наконец, я стал брать с собой цепь и привязывать автомобиль к фонарному столбу».
То же десятилетие было свидетелем отважных испытаний с летающим аппаратом, изобретенным С.П. Лэнгли, – испытаний, которые еще при жизни тех, кто над ними насмехался, привели к судьбоносным переменам в жизни целых народов.
Новые изобретения ускоряли темпы промышленной и торговой жизни; они открыли двери контор для большого числа женщин, наводнили конторы множеством служащих, а также увеличили значение средств связи. Телефон вскоре стал необходимым атрибутом каждой конторы и каждой лавки. Пишущая машина – результат совместной работы живших в Милуоки изобретателей Шоулза и Глиддена, поступила в продажу в 1873 г., а год спустя Марк Твен выстукивал письмо: «На ней можно работать, откинувшись назад к спинке стула; она наваливает на одну страницу несметное множество слов, не устраивает хаоса и не ставит чернильные кляксы». Со временем машинка стала необходимостью, и каждая контора имела свой штат машинисток. Счетные и кассовые машины обеспечили точность в бухгалтерии; адресографы дали возможность бомбардировать людей рекламой и пропагандой, а благодаря карточной системе американские библиотеки стали лучшими и самыми удобными в мире. Линотип, ротационная машина Хо и электротипия произвели революцию в книгопечатном и газетном деле.
Электричество, с его огромным значением в области промышленности, транспорта и связи, глубочайшим образом отразилось на жизни всей страны. В 1878 г. молодой огайский инженер Чарльз Буш запатентовал дуговую лампу, которую ряд предприимчивых городов быстро приспособил для уличного освещения. Более практичной была лампа накаливания, которую Томас Эдисон разработал для освещения своего дома к тому времени, когда в президенты был избран Гарфилд. Коммерческие возможности, которые открывало электрическое освещение, были огромны. В 1882 г. Эдисон соорудил в Нью-Йорке генераторную и распределительную станцию, а вслед за этим дальновидные предприниматели стали добиваться исключительных льгот на снабжение городов электричеством, и началась борьба. В девяностых годах Эдисон стал экспериментировать с кинематографом, а спустя десять лет было положено начало коммерческой кинематографии, которой суждено было показать американские обычаи и нравы в самых дальних уголках земли. Радиопередачи, имевшие столь же важные социальные последствия, стали регулярно вестись сразу после Первой мировой войны, и через двадцать лет у каждой семьи имелся свой приемник. Все это – электрическая лампочка, кино и радио – сыграло колоссальную роль в жизни людей, внеся в нее новые удовольствия, новые интересы и – хотя расценивать это можно по-разному – разрушило изолированность и привело к стандартизации социальных привычек. Ввиду того, что практическое применение этих открытий требовало крупных капиталов и создания больших организаций, они значительно содействовали росту крупного предпринимательства.
Через сорок лет после постройки первой трансконтинентальной магистрали, железнодорожная сеть страны настолько разрослась, что ее можно было считать, в основном, законченной. Ежегодно товарные поезда перевозили по миллиарду тонн груза. Торговый флот, оправившись после длительной депрессии, снова превратил американский флаг в обычное явление на всех морях; через канал Су-Сент-Мари перевозились миллионы тонн руды и зерна, а Панамский канал готовился соединить Атлантический океан с Тихим. Европейские текстильные фабрики нуждались в американском хлопке, а их рабочие в американской пшенице и свинине. Через пятьдесят лет после Аппоматтокса у США был активный торговый баланс, превышавший 2,25 миллиарда долларов, а к 1910 г. ежегодный экспорт Америки превысил цифру в 2 миллиарда.
Недостатка в рабочей силе не ощущалось, и она была преимущественно дешевой. В американские промышленные центры стекались миллионы трудящихся: мужчины, женщины и дети из соседних поселений и ферм, из перенаселенных городов Италии, Австрии и Польши. В период 1870–1900 гг. общее число рабочих возросло с 12 миллионов человек до 29 миллионов, а занятых в промышленности – с неполных 3 до 7 миллионов. Более важным является тот факт, что женщины, которые прежде составляли одну восьмую часть промышленной рабочей силы, стали составлять одну пятую, а число работавших детей в возрасте от 10 до 15 лет за тот период возросло до 1,75 миллиона. Вербовалось все большее число бедствовавших иммигрантов без специальности из стран Южной и Восточной Европы. В течение первых десяти лет XX в. 2 миллиона людей приехало из Австро-Венгрии, еще 2 миллиона из Италии и 1,5 миллиона из России. Большинство из них было готово работать за любой оклад. Средний заработок рабочего на производстве в 1900 г. едва превышал 500 долларов в год, и, хотя в то время на 1 доллар можно было купить 6 фунтов говядины, заработка этого было слишком мало.
Остается рассмотреть еще один фактор развития индустриализации: роль государства. После Гражданской войны в течение нескольких десятилетий торговые и промышленные интересы подлежали не только юрисдикции федерального правительства, но и штатных легислатур. Система протекционных пошлин, введенная во время войны в качестве чрезвычайной меры, продолжала оставаться в силе. Поэтому такие отрасли народного хозяйства, как черная и цветная металлургия, шерстяная, текстильная и фарфоровая промышленность на этом особенно выгадывали. После того как конгресс выделил субсидии на постройку железных дорог, аналогичные меры были приняты также местными и штатными властями. В результате общая стоимость полученных железнодорожными компаниями земель, акций, льготных налоговых условий и прочих денежных пособий составила примерно 750 миллионов долларов. Кроме того, власти очень снисходительно относились к таким явлениям, как незаконное заселение общественных земель или использование их в качестве пастбищ, а также смотрели сквозь пальцы на вырубку лесов. На экспедиции общественных земель многие сделали себе состояние. Конгресс не проявлял особого рвения к регулированию частного предпринимательства, а от ограничивавших их деятельность штатных законов предприниматели были в значительной мере ограждены судами. Настоящий вызов идеологии «бескомпромиссного индивидуализма» был брошен лишь в начале XX в.
Все эти факторы в их взаимосвязи легче всего проследить на примере железа и стали, оказавшихся наиболее важной главой в истории развития американского индустриализма. Железо добывалось в Америке еще в самые ранние колониальные времена. Мы знаем, что в 1619 г. Джон Беркли построил железоплавильную печь в Фоллинг-Крике в Вирджинии, а спустя сто лет Уильям Бёрд написал живой отчет о развитии рудников Запада. В Массачусетсе одной предприимчивой компанией были добыты бесплатные земли, получены льготные налоговые условия и монопольные права на сооружение железоплавильной печи. Глава «зеленогорских ребят» Исан Аллен соорудил печь в Личфилдских холмах Коннектикута; в плавильнях Восточной Пенсильвании производились пушечные ядра для армии Вашингтона, а на Стерлингском горне, близ Уэст-Пойнта, были выкованы самые длинные цепи из тех, которые протянули через Гудзон для того, чтобы преградить доступ британскому флоту. Самые значительные железоделательные заводы находились в северной части Нью-Джерси, того самого штата, где позднее Питером Купером была основана большая промышленность и где Авраам Хьюитт ввел мартеновский способ выплавки стали. После 1880 г. железоделательные заводы возникли к западу от Аллеган в Питтсбурге, располагавшем железной рудой, углем, известняком и деревом для древесного угля. Горны были здесь установлены как раз вовремя для того, чтобы выплавлять пушечные ядра, предназначенные для коммодора Перри и генерала Джексона.
Тем не менее продукция этих первых горнов и плавилен была ничтожной. К 1850 г. выплавка чугуна во всей стране составляла всего полмиллиона тонн в год, выплавка стали была вообще незначительной, а перспективы на увеличение продукции были слабые: обнаруженных запасов железной руды было недостаточно, а процесс выплавки стали был настолько дорог, что игра не стоила свеч. Но тут произошла одна из самых поразительных революций в истории развития промышленности. Еще в 1844 г. люди, производившие вдоль границы, разделявшей Висконсин и Северный Мичиган, геодезические съемки, заметили, что стрелки их компасов запрыгали из стороны в сторону. Так в этом районе были обнаружены огромные залежи черной руды. Индейцы из поколения в поколение передавали рассказы о легендарной железной горе, и в 1845 г. индейский вождь племени чиппева по имени Маджиджиджиг провел группу искателей меди к Маркеттским горам, возвышающимся над оз. Верхним. Вскоре туда ринулись сотни искателей счастья, заявившие в этих глухих местах свои права на медь и железо. Однако переправлять тяжелую руду по железной дороге было слишком сложно и дорого. Встала острая необходимость в водном пути. Штат Мичиган предложил проект сооружения канала в обход стремнинам р. Сент-Мари, соединяющей о. Гурон с оз. Верхним. План этот вызвал насмешки самого Генри Клея, который считал его неосуществимым по той причине, что работы пришлось бы производить вдали от самых крайних поселений США. И все-таки, благодаря частному предпринимательству и неукротимой энергии молодого Чарльза Гарвея, канал был построен. В 1855 г. он был открыт для судоходства, и вскоре после этого по нему стало проходить больше судов, чем по какому-либо иному каналу в мире. В Маркетте, Ашленде и Эсканобе были выстроены доки, а после открытия горной цепи Миномини на западном побережье оз. Мичиган и на редкость рудоносного Гогебичского хребта, проходящего вдоль границы Мичигана и Висконсина, целый флот мощных «краснопузых» судов стали вывозить оттуда через канал миллионы тонн руды, предназначенной для отдаленных заводов.
Вскоре, однако, запасы северного полуострова показались незначительными по сравнению с залежами, обнаруженными к западу от оз. Верхнего, а затем выяснилось, что все это огромное озеро буквально лежит в железной оправе. В 1870-х г. один из геодезистов натолкнулся на Вермильонский горный хребет, а в 1884 г. была проложена соединяющая его с Великими озерами железная дорога. Спустя двадцать лет из Вермильона вывозилось тридцать миллионов тонн руды. Тем временем пять братьев Меритт из Дулута были заняты исследованием глухих мест к западу от оз. Верхнего. В семидесяти пяти милях на северо-запад от Дулута ими была обнаружена «прародительница всех этих залежей», самая сказочно богатая железом горная цепь в мире – Месаби. Это было в 1890 г., а через два года сквозь кустарники болота и леса уже проходила железная дорога, по которой был переправлен миллион тонн руды. В течение следующих десяти лет гигантские металлообрабатывающие заводы Питтсбурга и Чикаго получили из Месаби сорок миллионов тонн руды.
Эти залежи железной руды в Миннесоте имели одно громадное преимущество над всеми другими залежами в мире: они были фактически неисчерпаемы и играли важную роль в выдвижении Америки на первое место по производству железа и стали. Железная руда находилась там не только в виде глубоких скалистых жил, но лежала также отдельными пластами почти на самой поверхности земли. По словам одного из Мерриттов: «Достаточно было сбросить покров сосновых игл, чтобы получить 64 % руды». Руда была здесь на редкость чистой и могла добываться при помощи паровых экскаваторов. Наконец, эти залежи находились настолько близко к Великим озерам, что при небольших затратах руду можно было легко переправлять водным путем в промышленные и угольные районы страны.
Оставался, однако, неразрешенным один вопрос: как перерабатывать бурый железняк в белую сталь? За несколько лет до Гражданской войны в маленьком городе Эддивилле (штат Кентукки) занятого производством железа Уильяма Келли осенила мысль, что он может превращать железо в сталь путем пропускания через него холодного воздуха. Произведенные им опыты показали, что идея эта совсем не фантастична. Несколько позже та же идея пришла и английскому инженеру Генри Бессемеру, который не только проверил ее на опыте, но также весьма удачно применил ее на практике. Процесс Бессемера, после того как он был усовершенствован, оказался чрезвычайно простым. Расплавленная руда наливалась в грушеобразный сосуд, через который пропускался нагнетаемый холодный воздух. Между кислородом и содержащимся в железе углеродом и силикатами происходила химическая реакция, поднимался сильный шум, а из отверстия плавильни, как из пасти дракона, извергалось пламя, достигавшее высоты сорок – пятьдесят футов и переходившее из фиолетового в оранжевый и, наконец, в белый цвет. Ненужные части железной руды перегорали, и через десять минут борьба элементов была закончена. Тогда котел опрокидывался, и раскаленную сталь разливали по формам. Со временем этот процесс получения стали был заменен мартеновским, но на протяжении всей последней четверти XIX в. преобладал бессемеровский процесс.
Таким образом, благодаря огромным запасам железной руды и угля и благодаря открытиям науки была заложена основа сталелитейной промышленности. Для успеха недоставало лишь предприимчивости, умения и капиталов.
Когда Эндрю Карнеги приехал в Америку из шотландского города Данфермлина, ему было двенадцать лет. Отец его был искусным ткачом, обнищавшим с приходом фабричной системы. В Питтсбурге у семьи Карнеги были родственники, и в этот процветающий город, расположенный на месте слияния рр. Аллегейни и Мононгахила, они и направились. Эндрю получил работу на текстильной фабрике, где он стоял у прядильной катушки, затем он работал у парового котла, потом в телеграфной конторе и, наконец, на Пенсильванской железной дороге. Он был честен, умен, наблюдателен, трудолюбив и обладал никогда не покидавшим его шармом, который располагал к нему пожилых людей. Карнеги не было еще тридцати лет, когда, благодаря умелому помещению денег в добычу нефти и железа, а также в производство и эксплуатацию скорых поездов и спальных вагонов, его доходы составляли сорок, а то и пятьдесят тысяч долларов в год. Особая проницательность Карнеги выразилась в том, что в 1865 г. он сконцентрировал все свое внимание на одном железе и отказался от других дел. Через несколько лет у него был ряд предприятий, выпускавших рельсы и локомотивы, и по постройке железных мостов. Некоторые предприятия создал он сам, другие приобрел путем покупки акций и контроля над ними. Когда Карнеги исполнилось тридцать лет, он переехал в Нью-Йорк, где не только лично доставал заказы для своих многочисленных фабрик, но также исполнял работу агента по купле-продаже акций различных железнодорожных и железоделательных компаний. Позже он утверждал, что продал в Лондон тридцать миллионов американских акций. Эти акции оказались ценными, и в этом главная заслуга Карнеги.
С бессемеровским процессом получения стали Карнеги столкнулся довольно поздно, но зато, когда это произошло, он немедленно за него ухватился. Выстроенный в 1875 г. на месте сражения Браддока у берегов Мононгахилы завод был самым большим в стране. В течение одного года этот завод Карнеги выпускал больше бессемеровской стали, чем все остальные сталелитейные заводы Америки, вместе взятые. У Карнеги была исключительная способность быстро оценивать преимущества любого нововведения, он умел использовать затруднения своих конкурентов для того, чтобы их уничтожить или скупить их предприятия; он находился в тесной связи с Пенсильванской и другими железнодорожными компаниями, а в лице Г. Фрика и Чарльза Шуаба он имел одаренных и дельных помощников. Благодаря этому Карнеги располагал необходимыми стратегическими преимуществами, которые позволили ему занять ведущее положение в черной металлургии США. Его империя росла с каждым годом: новые заводы, новые залежи коксующегося и каменного угля, железная руда с оз. Верхнего, целый флот пароходов, плававших по Великим озерам, портовый город на оз. Эри и связующая железная дорога. В сущности, это был вертикальный трест. Его железоделательная и сталелитейная промышленность была тесно связана с десятком других промышленных отраслей; капитал был настолько велик, что позволял дальнейшее расширение; рабочие были из лучших, а на руководящих местах сидели умные и ловкие люди. Ничего подобного Америка до тех пор не знала, хотя империя, которую создавал Рокфеллер, со временем стала не менее могущественной. В 1878 г. общий капитал треста Карнеги составлял миллион с четвертью долларов, но вскоре его прибыль достигла двух миллионов долларов в год, а затем и пяти. Когда в 1900 г. его дело было реорганизовано с капиталом в 320 миллионов долларов, сталелитейные заводы Карнеги выпускали 3 миллиона тонн стали и доход составлял 40 миллионов долларов.
Возьмем теперь другой важный фактор – трудящихся. И в этой области типичной является история развития металлургии в целом и компании Карнеги в частности. Вначале шахтеров преимущественно вербовали из Уэльса и Корнуолла; затем стали прибывать шведы и финны, а потом – огромное число славян и венгров. Тот же процесс можно проследить и среди контингентов, обслуживавших доменные печи и вливавших в формы расплавленную сталь. Согласно отчету 1907 г. две трети рабочих заводов Карнеги были иностранцы, из них подавляющее большинство – выходцы из стран Южной и Центральной Европы. Это были люди особо выносливой породы, иначе они не могли бы выдержать двенадцатичасового рабочего дня по семь дней в неделю в грохочущей и накаленной преисподней цехов. Ввиду того что неквалифицированных рабочих было сколько угодно, профессиональные союзы редко возникали в промышленности, а когда это происходило, на них находили жестокую управу. Трудовая политика Карнеги была из рук вон скверной.
У США были все данные для того, чтобы занять ведущее положение в мире по выплавке железа и стали: сырье, транспорт, научный прогресс, изобретательность, предприимчивость, дешевый труд, умелое руководство. Развитие железнодорожного траспорта и применение стали в строительстве обеспечивали рынки сбыта. Недоставало только одного: временного ограждения от иностранной конкуренции. Но и это требование было удовлетворено установлением протекционного тарифа, условия которого были продиктованы «железными магнатами». На одну тонну иностранных стальных брусьев была установлена пошлина в 28 долларов, и даже сам Карнеги со временем согласился, что ее следовало бы понизить.
Благодаря всем этим факторам производство железа и стали стремительно возрастало. К 1890 г. Америка перегнала Англию; в 1900 г. она производила больше стали, чем Англия и Германия вместе. К 1920 г. американские железоплавильные и сталелитейные заводы выпускали 27 миллионов тонн чугуна и 42 миллиона тонн стали, а Вторая мировая война показала, что, когда надо, они могут выпускать и 85 миллионов тонн.
Для развития крупного предпринимательства история компании Карнеги показательна еще в одном отношении. Этот предприимчивый человек в течение долгого времени доминировал в промышленности, однако у него не было никакой возможности монополизировать все природные богатства, транспорт и общие промышленные планы, касавшиеся выработки стали. Самые рудоносные копи в Месаби принадлежали Рокфеллеру; ему же принадлежал и флот пароходов на Великих озерах; у Теннессийской железной и угольной компании были огромные владения на юге, а кроме того, всемогуществу Карнеги был брошен вызов со стороны таких новых компаний, как «Федерал», «Пенсильвания» и «Американ стил энд уайр». Уязвленный конкуренцией, Карнеги грозил, что приобретет новые рудники, построит большой флот грузовых судов, начнет производить трубы, колючую проволоку, оловянные тарелки и сотни других товаров. Возникла угроза пагубной промышленной борьбы, и напуганные фабриканты обратились к идее слияния. Впрочем, к тому времени Карнеги был уже старым человеком, помышлявшим о том, чтобы уйти на покой и раздать свои деньги. Он готов был скорее продать по выгодной цене свою компанию, чем бороться. Карнеги охотно выслушал предложение о слиянии своей компании с новой организацией, которая должна была объединить большинство предприятий черной металлургии страны. Так в 1901 г. родилась «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» с общим капиталом в 1,4 миллиарда долларов, – сумма большая, чем все национальное богатство страны сто лет тому назад. Совершенно естественно, что это слияние произошло под руководством банка Моргана и что Джон Рокфеллер извлек большую прибыль из умело расширенных им рудников в Месаби.
Создание «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» – характерная иллюстрация процесса, который к тому времени назревал уже в течение тридцати лет и которому было суждено продолжаться до наших дней, – процесса слияния независимых промышленных предприятий в федеративные или централизованные империи. Когда компания Карнеги находилась в зените своей власти, она все-таки была лишь одним из шестисот предприятий черной металлургии. «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» поглотила или уничтожила большинство из них и стала производить две трети всей стали, а через одно поколение двести гигантских корпораций ведали половиной всех корпоративных дел страны, тогда как другой половиной занималось триста тысяч корпораций поменьше.
При Линкольне США были страной мелкого предпринимательства. Монополия была понятием фактически незнакомым. Больше всего под эту категорию подходили, если не считать слабых королевских монополий колониального времени, старая пушная компания Астора и новая телеграфная компания «Вестерн юнион». Многие районы, особенно на Севере, были в основном самообслуживающимися. Мебель делалась местным столяром, обувь – соседним сапожником, мясо поставлялось маленькой мясной, коляски, кареты, телеги и прочее тоже делалось на месте. Мануфактурная промышленность и горное дело были развиты слабо. Плуги, культиваторы, косилки изготовлялись более чем двумя тысячами фабрик. В одной только Пенсильвании насчитывалось двести нефтеперегонных заводов, а сокровища Комстокского рудника принадлежали ста владельцам. Через сорок лет все изменилось: почти все сельскохозяйственные машины производились одной компанией – «Интернэшнл харвестер», компания «Стандарт ойл», фактически, имела монополию на нефтяную промышленность, а Комстокский рудник принадлежал двум-трем восточным компаниям и ими эксплуатировался.
Эти перемены начались во время Гражданской войны и революционными темпами продолжались в семидесятых годах. Расчетливые предприниматели понимали, что, если им удастся объединить конкурирующие фирмы в одну организацию, это поможет снизить затраты по производству, а главное, позволит контролировать цены. Первым шагом в этом направлении явилась «корпорация», вторым – «пул», третьим – «трест». Корпорация была способом создания фиктивного лица, пользующегося всеми юридическими преимуществами отдельного человека, но лишенного моральной ответственности. Корпорация может существовать бесконечно, выпускать акции и облигации, она несет лишь ограниченную ответственность за долги и, если не считать известных ограничений, указанных в ее хартии, может вести дела в любой части страны. Трест – это, по сути, объединение корпораций: держатели акций отдельных корпораций передают свои акции центральному правлению, ведающему общими делами. Со временем термином «трест» стало обозначаться любое крупное предприятие. Преимущества трестов были очевидны. Трестирование позволяло объединить множество отдельных компаний, поставить их под централизованное управление, упразднить более слабые предприятия, совместно пользоваться патентами и, благодаря большим капиталам, развиваться, конкурировать с иностранными компаниями, договариваться о выгодных условиях с рабочими и с железными дорогами и оказывать огромное влияние на штатную и государственную политику.
Объединение предприятий и трестирование было явлением общим для всего мира, но в Америке и, быть может, в Германии оно было наиболее ярко выражено. Отчасти это объясняется огромными природными богатствами США, но были и другие причины. Завершение строительства железнодорожной сети обеспечивало сбыт товаров в общегосударственных масштабах. Законы о патентах давали монопольные права на применение важнейших технологических процессов. Щедрые земельные наделы, равно как и вольная интерпретация земельных законов, играли на руку компаний, достаточно больших для того, чтобы предпринять эксплуатацию леса, меди или угля в широком масштабе. Благодаря федеральной системе, компании могли превращаться в корпорации в штатах с наиболее либеральными законами, что отнюдь не мешало им развивать свою деятельность в других штатах, а протекционная система пошлин ограждала их от иностранной конкуренции.
Первой по пути монополии пошла компания «Стандарт ойл». В то время, когда нефтепромышленники Западной Пенсильвании были заняты убийственной конкуренцией друг с другом, молчаливый и упорный предприниматель из Кливленда (штат Огайо) Рокфеллер начал скупать местные нефтяные предприятия и объединять их в одну компанию. «Цветок американской розы, – говорил позже сын Рокфеллера, – во всей его пышной красоте и свежести можно вырастить только в том случае, если принести в жертву другие бутоны». В 1872 г. Рокфеллер воспользовался недолговечной компанией «Саут импрувемент» и разногласиями между железнодорожными компаниями «Нью-Йорк Сентрал» и «Эри» для того, чтобы стать полным хозяином кливлендской нефтяной промышленности. Затем он принялся за приобретение контроля над нефтяной промышленностью Нью-Йорка, Филадельфии и Питтсбурга. Он создал превосходную систему сбыта нефти, а затем захватил в свои руки сеть нефтепроводов. За десять лет Рокфеллер фактически добился полной монополии над добычей и распределением нефти. В 1882 г. компания «Стандарт ойл» выросла в первый огромный трест: она была распущена постановлением судов в Огайо, но быстро вновь инкорпорировалась в качестве акционерной компании в Нью-Джерси, где законы были более благоприятными, а затем уже без всяких помех продолжала развиваться в том же направлении. К 1900 г. Рокфеллеру удалось внести порядок в хаотическую нефтяную промышленность, устранить большинство своих конкурентов, накопить сказочное состояние при одновременном снижении цен на нефть и создать величайшую в стране монополию.
Вслед за «Стандарт ойл» стали возникать и другие монополии: в 1884 г. было монополизировано производство хлопкового масла, в 1885 г. – льняного масла, виски и свинца, в 1887 г. был создан сахарный трест, в 1889 г. – спичечный, в 1890 г. – табачный, а в 1892 г. было монополизировано производство каучука. Агрессивные предприниматели завоевали себе подлинно королевские владения. Четверо владельцев консервных фабрик, главную роль среди которых играли Филип Д. Армур и Густавус Ф. Свифт, создали так называемый «мясной трест». Гуггенхейм добился контроля над залежами меди в Аризоне и «богатейшего холма в мире» – Бьютт в Монтане, откуда в течение тридцати лет было добыто меди примерно на 2 миллиарда долларов. Маккормики установили господство в области производства уборочных машин, а когда оно было поставлено под удар, создали комбинат – «Интернэшнл харвестер компа-ни», – фактически монополизировавший все сельскохозяйственное машиностроение. Семья Дьюк создала огромный табачный трест, и аналогичная участь постигла все другие отрасли промышленности: серебро, никель, цинк, каучук, кожу, стекло, сахар, соль, сухари, сигары, виски, конфеты, нефть, газ, электричество. По данным 1904 г., 319 промышленников с капиталом, превышавшим 7 миллиардов долларов, поглотили примерно 5 тысяч 300 предприятий, бывших прежде независимыми, а 127 коммунально-бытовых предприятий, в том числе и железнодорожных, с общим капиталом, превышавшим 13 миллиардов долларов, поглотили около 2400 более мелких предприятий.
Все эти перемены глубочайшим образом отразились на жизни среднего человека и, в особенности, городских жителей. Почти все, что человек ел и надевал, все, чем был обставлен его дом, все инструменты и средства передвижения, которыми он пользовался, – все это либо было произведено трестами, либо находилось под их контролем. Когда человек садился за утренний завтрак, он съедал бекон, упакованный мясным трестом, посыпал яйцо солью, произведенной Мичиганским соляным трестом, в кофе клал сахар Американского сахарного треста, брал сигару «Американ тобакко компани» и зажигал ее спичкой «Даймонд матч компани». Потом он садился на велосипед, собранный велосипедным трестом, или ехал на работу в трамвае, тоже принадлежавшем монопольной компании и шедшем по рельсам, изготовленным «Юнайтед Стейтс стил компани». Правда, как пища, так и средства передвижения, по всей вероятности, были лучше того, что знало предыдущее поколение. Больше всего, однако, средний человек ощущал влияние трестов на местной деловой жизни. Местная промышленность чахла, фабрики либо вообще переставали существовать, либо оказывались поглощенными более крупными компаниями; ипотеками ведали восточные банки, а людям, работавшим не для самих себя, а на находившиеся где-то далеко корпорации, приходилось мириться с неприемлемыми для них решениями, которые выносились без их ведома.
Процесс консолидации шел не только в области тяжелой и легкой промышленности: в области транспорта и связи он был выражен еще ярче. Вслед за первой крупной монопольной компанией «Вестерн Юнион» возникла «Белл телефон систем», а впоследствии и гигантская организация «Американ телефон энд телеграф». Грубоватый коммодор Вандербилт довольно рано усмотрел, что для действенной железнодорожной системы необходимо произвести слияние отдельных линий, и в шестидесятых годах прошлого столетия он объединил 13–14 железных дорог в одну линию, соединяющую Нью-Йорк и Буффало. В течение следующих десяти лет он приобретал железные дороги между Чикаго и Детройтом. Так в конце концов возникла система Нью-Йорк Сентрал. Одновременно происходила консолидация других железных дорог, и вскоре большинство из них были организованы в магистрали или сети («системы»), во главе которых стояли Вандербилт, Гулд, Гарриман, Хилл и банкиры Морган и Белмонт. Гарриман объединил железные дороги, составившие сети Иллинойс Сентрал, Юнион Пасифик, Саузерн Пасифик и приблизительно шесть других. Он же помышлял и о консолидации в общегосударственных масштабах, но ближе всех к осуществлению этой мечты подошел Морган.
Возвышение Моргана показательно для заключительного, быть может, самого важного этапа процесса консолидации – создания так называемых «денежных трестов».
В 1864 г. Джуниус Спенсер Морган, который в течение многих лет занимался продажей американских акций английским вкладчикам, поставил своего сына Джея Пир-понта Моргана во главе американского филиала этой организации. Через несколько лет молодой Морган вошел в компанию со старым банком Дрекселя в Филадельфии. В 1873 г. фирма «Дрексель, Морган и Ко» была настолько богатой, что вместе с Джеем Куком финансировала 750 миллионов долларов государственного долга. Серьезные неудачи, постигшие в том же году Джея Кука, укрепили позиции компании Моргана, а несколько лет спустя, когда она продала за границу огромное число акций Нью-Йорк Сентрал, ее репутация была полностью утверждена. Эта связь с Нью-Йорк Сентрал предопределила основную финансовую деятельность компании Моргана на следующие двадцать лет.
В течение восьмидесятых годов Морган производил реорганизацию и финансирование железных дорог, и его влияние в этой ключевой области народного хозяйства неустанно возрастало. Во время паники 1893 г. половина железных дорог страны попали во власть кредиторов и владельцы их начали обращаться к «Юпитеру» Моргану, ища у него спасения. Отчасти потому, что это дело было очень заманчивым, а также и потому, что необходимо было удержать стабильность проданных им за границу акций, Морган пошел им навстречу. Когда же паника рассеялась, оказалось, что акции Моргана давали ему контроль над десятком важнейших железных дорог, в том числе и Нью-Йорк Сентрал, Саузерн, Чесапик энд Охайо, Санта-Фе, Рок-Айленд и другими.
Тем временем интересы Моргана распространились и на другие области. К началу XX в. едва ли можно было найти такое важное предприятие, которое не испытывало на себе решающего влияния банка Моргана. Морган финансировал компанию «Федерал стил» и произвел колоссальную денежную операцию, в результате которой возникла компания «Юнайтед Стейтс стил». Он же объединил враждовавших друг с другом фабрикантов сельскохозяйственного оборудования и создал компанию «Интернэшнл харвестер». Им же была организована американская морская торговля злополучной компании «Интернэшнл меркантайл марин»;
он помог финансировать компанию «Дженерал электрик», «Американ телефон энд телеграф», «Нью-Йорк рапид транзит компани» и двенадцать других огромных коммунально-бытовых предприятий. В 1912 г. специальная комиссия конгресса установила, что находившиеся в руках Моргана и Рокфеллера банки контролируют 341 предприятие. Они ведали железными дорогами, водным и сухопутным транспортом, банками, углем, медью, железом и сталью, страховыми обществами, коммунально-бытовым обслуживанием и услугами. Их общие ресурсы составляли 22 миллиарда долларов. «Величайшая монополия в этой стране, – говорил Вудро Вильсон, – это монополия денежная».
Каковы были последствия роста промышленных объединений и возникновения трестов? Это создало систему владения предприятиями издалека в таких масштабах, которые прежде здесь были неизвестны. Богатейшие залежи угля, меди, железа, огромные леса и железные дороги принадлежали корпорациям, находившимся в Нью-Йорке, откуда они руководили эксплуатацией этих ресурсов. Появление монополий и трестов сконцентрировало в руках немногих такую власть над деньгами миллионов людей, что им могли бы позавидовать монархи. Экономическая власть над страной сосредоточилась в небольшой части Северо-Запада, что вызвало новое районирование. Произошло отделение функций владельца от функций управляющего предприятием. Предприятия стали принадлежать десяткам тысяч акционеров, у которых не было чувства ответственности за судьбу своих компаний и лишь поверхностное представление о проводимой ими финансовой и трудовой политике. Появились отдельные группы людей, располагавшие настолько крупными капиталами, что они могли навязывать свои интересы штатным и даже федеральным законодательным органам и влиять как на внешнюю, так и на внутреннюю политику страны. Несомненно также, что возникновение монополий и трестов упразднило значительную часть ожесточенной конкуренции, привело к большей эффективности, освободило средства для введения усовершенствований и произведения исследовательской работы, а также сделало возможным массовое производство по пониженным ценам. Но обществу пришлось за это дорого заплатить.
Эндрю Карнеги назвал все это «триумфом демократии». Другие готовы были признать, что это триумф, но вовсе не были уверены в том, что это демократия. По правде говоря, озираясь вокруг, они видели, что огромная часть природных богатств, промышленности, железных дорог и коммунально-бытовых предприятий управлялась таким образом, что приносила выгоду лишь небольшой группе людей, а не обществу в целом, и, видя это, они опасались за судьбу демократии. Чудовищные обвинения, дискриминация, захват огромных земель железными дорогами, неэтичные действия Рокфеллера и Карнеги при уничтожении конкурентов, жестокость, с которой многие гигантские корпорации расправлялись с трудовыми организациями, присвоение трестами сбережений, добытых наукой и изобретениями, кулуарные махинации агентов корпораций, протаскивавших выгодные для них законы через инстанции штатных легислатур, и обход юристами корпораций налоговых и прочих законов – все это вызывало большую тревогу и горечь в широких кругах населения.
Согласно обычному праву, монополии были с давних времен нелегальны, и в конституциях многих штатов содержались специальные статьи, запрещавшие их существование. Тем не менее эти конституционные запреты не имели почти никакой силы. В восьмидесятых годах многие штаты внесли в свои своды законов более строгие положения, а некоторые даже распустили ряд трестов с особенно скверной репутацией. Однако трест, распущенный в одном штате, мог с успехом инкорпорироваться в другом, где законы были либеральнее и не так строго соблюдались. Совершенно естественно, что эта проблема была скорее делом федеральных, а не штатных законодательных органов.
Еще в 1876 г. философ-миллионер Питер Купер, кандидатура которого на пост президента была выдвинута по списку антимонополистов, предупреждал: «Только восстание может быть большей угрозой для нашего свободного строя, чем та угроза, перед которой он находится сейчас… В нашей стране быстро формируется денежная аристократия, худший вид аристократии для материального благополучия любой страны». В конце семидесятых годов, когда материальное положение в стране вновь улучшилось, агитация против монополистов временно затихла, но в восьмидесятых годах население вновь насторожилось. Хотя антимонополистическая партия и фигурировала в предвыборной кампании 1884 г., но она привлекла мало голосов, так как население находилось в состоянии радостного возбуждения по поводу возможного прихода к власти демократической партии. Прошло еще четыре года, и появление шести главных трестов заставило страну отдать себе отчет в назревавшей опасности. Президент Кливленд заявил конгрессу, что «корпорации, которым следует находиться в строгих рамках закона и служить интересам народа, вместо этого быстро превращаются в средство владычества над ним». Обе главные партии выступили в предвыборной кампании в качестве противников любой формы монополии.
Первые практические результаты всей этой агитации дали себя знать в области регулирования железнодорожного транспорта. Еще в семидесятых годах возмущенные фермеры жаловались на железнодорожные монополии, обвиняя их в чрезмерно высоких тарифах по перевозке товаров, в плохом обслуживании и в том, что они удерживали в спекулятивных целях миллионы акров земли. По требованию таких фермерских организаций, как «Грейндж», среднезападные штаты приняли законы, устанавливавшие границы максимальных железнодорожных тарифов и запрещавшие комбинации вроде скидок и специальных тарифов для излюбленных клиентов, введение на одной и той же линии более высоких тарифов за короткие перевозки, чем за длинные, а также выдачу бесплатных билетов. Эти законодательные меры немедленно вызвали протест со стороны владельцев железных дорог, утверждавших, что это равносильно «лишению имущества без должного судебного разбирательства» и вмешательству в контроль Конгресса США над межштатной торговлей.
В 1876 г. суды вынесли по этому вопросу ряд важных решений. Они поддержали штатные легислатуры на том основании, что всякое имущество, связанное с «общественными интересами» или предназначенное для общего пользования, подлежит контролю штатных правительств. Что же касается вопроса о вмешательстве штатов в область, подлежавшую ведению Конгресса США, суды заняли неясную позицию. Впрочем, более поздние решения уже не оставляли сомнений в том, что штаты могут регулировать чисто местную торговлю и не имеют права затрагивать всего того, что в какой-то мере носило межштатный характер. Эта область подлежала исключительно ведению федерального правительства. Ввиду того, что почти вся коммерция была межштатной, конгресс был поставлен перед необходимостью заняться этим вопросом.
В 1887 г. конгресс принял акт о межштатной торговле, преследовавшей двоякую цель: во-первых, избавление самих железных дорог от скверных последствий войн за тарифы и скидки, во-вторых, защиту интересов населения путем запрещения «пулей» (соглашений между предпринимателями для устранения конкуренции), скидок, дискриминации в тарифах и обслуживании и требования о том, чтобы тарифы были «справедливыми и умеренными». Но гораздо важнее этих туманных запретов и требований было постановление о создании Комиссии межштатной торговли, которая должна была следить за проведением в жизнь положений этого акта. Так возник первый из многих административных советов, которые со временем стали играть настолько важную роль, что составили как бы четвертую ветвь государственной власти. Сам по себе акт о межштатной торговле долго оставался мертвой буквой, но принятые впоследствии законы, вроде акта Элкинса 1903 г. и акта Хепбёрна 1906 г., при более строгом проведении их в жизнь комиссией и судами привели к тому, что удалось упразднить наиболее порочные явления и создать эффективную систему контроля над железнодорожными тарифами и обслуживанием.
Регулирование железных дорог оказалось довольно легким делом по сравнению с задачей регулирования трестов. В сущности, основная трудность этого заключалась не столько в огромном объеме и сложности структуры американской промышленности и торговли, сколько в царившем в американских умах смущении. Американцы опасались монопольных предприятий, но одновременно восхищались ими. С одной стороны, им хотелось оградить себя от связанных с монополиями опасностей, а с другой – пользоваться преимуществами массового производства и избегать дорогостоящего дублирования усилий. Они были за то, чтобы правительство контролировало предприятия, но с таким же рвением защищали преимущества частного предпринимательства и «бескомпромиссного индивидуализма». В сущности, они стремились не к упразднению трестов, а к их очищению от порочных явлений. В одном из своих посланий, касавшихся трестов, президент Теодор Рузвельт заявил:
«Наша задача состоит не в том, чтобы упразднить тресты. Напротив, эти крупные единицы являются неотъемлемой частью современного индустриализма… Мы не нападаем на корпорации, а пытаемся устранить всякое кроющееся в них зло».
Эта дилемма вдохновила известного комика того времени Финли Питера Данна на следующую пародию: «Тресты – страшные чудовища, созданные просвещенным предпринимательством тех людей, которые так много сделали для прогресса нашей возлюбленной страны. С одной стороны, их надо растоптать, а с другой стороны, …только не сейчас!»
«Только не сейчас!» – это действительно очень верно отражало царившие настроения. И конгресс не торопился. Когда же выяснилось, что штаты одни с проблемой трестов справиться не могут, конгресс был вынужден начать действовать. Антитрестовским актом Шермана 1890 г. все контракты, комбинации и заговоры, направленные на ограничение торговли, а также и все монополии были объявлены противозаконными. Многие считали, что, воспользовавшись этим актом, правительство найдет управу на такие гигантские корпорации, как, например, «Стандарт ойл», или на тресты вроде тех, которые захватили монополию на производство сахара и виски. Но когда правительство сделало робкую попытку раздробить некоторые монополии, они нашли защиту в лице судов и бодро продолжали шествовать по намеченному пути. «То, что обычному человеку кажется каменной стеной, для адвоката – триумфальная арка», – острил неунывавший Данн. Провал правительства был настолько полным, что в течение десяти лет после принятия акта Шермана возникли одни из самых крупных и неприемлемых для населения трестов.
Буря общественного негодования разразилась после основания корпорации «Юнайтед Стейтс стил». Критика раздалась как со стороны печати, так и со стороны общественности. Такие книги, как «История компании „Стандарт ойл“» Иды Тарбелл или «Величайший в мире трест» Расселя о мясном тресте, расходились в десятках тысяч экземпляров, в то время как изобличение беззаконий крупных предприятий наводняли новые популярные журналы вроде «Макклюр», «Эврибодис», «Коллиерс» и даже проникали на страницы почтенных старых журналов. Эта критика была настолько распространенной и ожесточенной, что первое десятилетие XX в. получило прозвище «эры разгребателей грязи».
Требования о более интенсивном проведении в жизнь антитрестовских законов приняли неумолимый характер, и в лице Теодора Рузвельта они нашли энергичного поборника. «Что касается антитрестовых законов, – сказал он, – они будут проведены в жизнь, и при предъявлении иска мы не пойдем ни на какие компромиссы, за исключением компромиссов, основанных на победе правительства». К удивлению Уолл-стрит, президент приказал своему генеральному прокурору раздробить Трансмиссисипскую железнодорожную компанию, находившуюся под управлением трех железнодорожных магнатов – Моргана, Гарримана и Хилла. В деле компании «Норзерн секьюритиз» президент также одержал верх. Затем быстро последовали меры, принятые против мясного треста, табачного, а также компании «Стандарт ойл», и всякий раз победу одерживало правительство.
Впрочем, эти победы были не столько существенными, сколько сенсационными. После распада входившие в крупные монополии элементы находили новые способы сохранения общности интересов. К тому же за исключением созданного им Бюро корпораций, успешно применявшего политику «беспощадной огласки» темных корпоративных махинаций, Рузвельт ничего не сделал для усиления антитрестовских законов. Несмотря на одержанные им в судебных залах победы и на его публичные изобличения «богатейших злодеев», к концу президентства Рузвельта тресты были сильнее, чем в начале. По-видимому, прав был Рокфеллер, сказавший: «Комбинированные предприятия будут существовать и впредь. Эпоха индивидуализма кончилась и никогда не вернется».