Гражданская война произвела настоящую революцию в обществе и народном хозяйстве на Севере и на Юге. Несмотря на то что современная Америка уходит своими корнями еще в довоенные годы, момент ее настоящего возникновения можно отнести к самой Гражданской войне. Этот конфликт явился чрезвычайно мощным стимулом для развития промышленности, более интенсивного использования природных богатств страны, роста капиталовложений и расширения внешней торговли. Во время войны появилось новое поколение так называемых «капитанов промышленности» и «мастеров капитала». Война чрезвычайно ускорила темпы строительства железнодорожной и телеграфной сети; она ввела страну в век железных дорог. Во время Гражданской войны были учреждены премии за новые изобретения и приспособления, способствовавшие экономии труда, которые в ходе той же войны начали широко применяться в сельском хозяйстве и промышленности. Война открыла огромные новые районы, пригодные для земледелия и скотоводства, и новые рынки сбыта сельскохозяйственных продуктов, произвела революцию в сельском хозяйстве и одновременно вызвала к жизни сельскохозяйственную проблему. Война создала благоприятные условия для роста городов и дала работу сотням тысяч наводнившим за короткое время Новый Свет иммигрантам. На Юге поражение почти уничтожило класс плантаторов, освободило негров, произвело революцию в системе сельского хозяйства, породило средний класс и заложило основы нового Юга, которому суждено было развиться на глазах следующего поколения. Северу война открыла новые возможности для капиталовложений и спекулятивных операций, она создала множество так называемых военных миллионеров, ускорила процесс концентрации производственных и финансовых ресурсов в больших городах, подчинила Юг и Запад Северо-Западу и породила новую структуру общества на смену старой.
Вся схема нашего теперешнего общества и народного хозяйства сложилась при жизни одного послевоенного поколения. Этот период прошел под знаком роста – роста территориального и численного, роста благосостояния и силы государства, роста усложнения социальной структуры и роста экономической зрелости. В этот период политические подразделения республики приняли свою окончательную форму, в Союз вошло двенадцать новых штатов и была создана американская империя. За сорок лет население страны с тридцати одного миллиона возросло до семидесяти шести. В течение этого времени сюда прибыло 15 миллионов иммигрантов, из коих все больший процент приходился на долю выходцев из Восточной и Южной Европы. Такие города, как Нью-Йорк, Чикаго, Питтсбург, Кливленд и Детройт, сначала удвоили свои размеры, а потом и учетверили их. Одно событие быстро сменялось другим: изгнание индейцев с их насиженных мест в прериях, горах и долинах и переселение их на резервированные территории; взлет и падение королей горной промышленности и скотоводства; заселение Запада, освоение целинных земель и окончательное исчезновение к концу века понятия «границы». За это же время были найдены огромные залежи железной руды и меди, были обнаружены богатейшие нефтеносные земли и созданы десятки новых видов промышленности. Мелкие предприятия выросли в большие, корпорации превратились в мощное орудие новой системы народного хозяйства, а тресты и акционерные общества сделались характерными для нее организациями. Такие крупные банки, как, например, банк Моргана, незаметно заняли командные посты в американской экономике. Профессиональные союзы, которые до войны были малочисленны и слабы, увеличили состав своих членов и заняли прочное место в экономическом укладе страны; производственные конфликты – прежде незначительные и случайные – приняли организованный и угрожающий характер. Маленькая республика превратилась в мировую державу, расширявшую свои владения в Карибском море и на Тихом океане, в то время как ее промышленность, искавшая рынки сбыта, и ее банкиры, стремившиеся к новым возможностям капиталовложения, выработали новую тактику экономического империализма. Ни одно другое поколение в американской истории не было свидетелем столь стремительных и революционных перемен, как поколение, превратившее сельскую республику Линкольна и Ли в урбанистическую индустриальную империю Маккинли и Теодора Рузвельта.
Вместе с тем перед американским народом встал ряд чрезвычайно сложных новых проблем, характер которых по неопытности был им не понят, а времени в них вдуматься у него не было. Самыми актуальными из них были: проблема распределения богатств, вопрос контроля над концентрацией огромных капиталов в руках отдельных влиятельных лиц, проблема сохранения политической демократии в условиях недемократической экономики, вопрос безработицы и производственных конфликтов, проблема перенаселения городов и ассимиляция иностранцев, снижение доходов ферм и увеличение числа арендаторов, вопрос консервации безответственно эксплуатировавшихся природных богатств и, наконец, проблема ответственности, связанной с управлением заморскими владениями и с международной политикой, а также вопрос приспособления политической системы, созданной для удовлетворения нужд маленькой сельской республики, к требованиям великого индустриального государства.
Война и поражение вызвали на Юге глубокие потрясения. Когда после Нэшвилла и Аппоматтокса измученные ветераны в серых мундирах, с трудом передвигая ноги, возвращались домой, перед ними повсюду открывалась картина таких разрушений, каких Америка доселе не знала. Враждовавшие армии опустошили огромные области Вирджинии и Теннесси; Шерман оставил за собой 65-мильную полосу разрушений, проходившую через самое сердце Джорджии и Южной Каролины; Хантер и Шеридан произвели опустошения в богатой Вирджинской долине; огромные районы Северной Алабамы, Миссисипи и Арканзаса были разрушены до основания. Такие исторические города, как Ричмонд, Чарлстон, Колумбия и Атланта, были либо сожжены, либо разрушены бомбардировками. Мосты были сломаны, дороги запущены, сорваны сотни миль железнодорожного полотна, составы поездов истреблены, набережные и доки прогнили. Экономическая жизнь Юга была почти полностью парализована. Деньги Конфедерации не имели никакой цены, и на Юге ходили только те деньги, которые были отложены раньше или занесены туда победившей северной армией. Двери банков были закрыты, сахарные общества обанкротились, промышленные и коммерческие предприятия разорены, а значительная часть хранившихся на складах запасов хлопка была сожжена или конфискована военными властями.
Гражданские власти фактически перестали существовать. Собирать налоги, управлять школами, поддерживать дороги, находить управу на мародеров и шайки партизан, совершавших грабежи в редко заселенных местностях, – все это некому было делать. Церкви сгорели, прихожане рассеялись; имущество колледжей было утеряно, их библиотеки и лаборатории сожжены. Состоявшему при Алабамском университете библиотекарю удалось спасти от огня лишь одну книгу – Коран. Большинство общественных школ было закрыто, и образование стояло на мертвой точке.
Сельское хозяйство тоже было в ужасном состоянии. Тысячи ферм оказались брошенными, заборы их обвалились, канавы поросли сорняком, насыпи и плотины были разрушены, лошади и скот вымерли или были украдены, на полях ржавели плуги, а рабочая сила была полностью дезорганизована. Рисовые поля Каролины были затоплены соленой водой и навсегда остались непригодными; производство сахара в Луизиане было нарушено. В 1870 г. под табаком в Вирджинии было на 2 миллиона акров земли меньше, чем в 1860 г., что же касается хлопка, то урожай его только в 1879 г. достиг размеров урожая, снятого в год отделения Юга. Зимой 1865 г. голод был реальной угрозой для огромных частей Юга, население которых – как черное, так и белое – получало помощь от федеральной армии или от созданного незадолго до того Бюро по делам освобожденных негров. Как сказал поэт-южанин Сидни Ланье, «жизнь состояла, по существу, в том, чтобы стараться не умереть».
Восстановление принесло с собой новые горести и тяготы, почти столь же мучительные, как и те, которые южанам пришлось испытать во время войны. Долг Конфедерации был аннулирован, и вместе с ним, разумеется, пропали и средства, которые патриотически настроенные южане предоставили в ее распоряжение. От Юга потребовали, чтобы он нес свою долю национального долга, а также участвовал в текущих расходах федерального правительства. Помимо всего прочего, Юг был обложен тяжелым акцизным налогом на хлопок. Впрочем, эти мероприятия были умеренными и справедливыми, чего, однако, нельзя сказать про долги и налоги штатных и местных правительств Юга. В период, когда у власти находились навязанные Югу радикалами конгресса «саквояжники», миллионы долларов тратились ими на такие излишества, как духи, виски или позолоченные купидоны; миллионы были просто похищены, а многие другие – беспечно вложены в различные сомнительные железнодорожные и коммерческие предприятия, которые в лучшем случае возвращали десять центов за доллар. Богатство некоторых районов сократилось более чем в два раза, но налоги и долги непреклонно росли. В период правления «саквояжников» и радикалов задолженность Южной Каролины возросла с 5 до 29 миллионов долларов, Арканзаса – с 3 до 15, Луизианы – с 11 почти до 50 миллионов. Налоги достигли фантастических размеров. В Луизиане они увеличились в восемь раз, в Миссисипи в четырнадцать. Сотни фермеров стали уходить со своих ферм, оставляя их налоговым сборщикам.
И несмотря ни на что, побежденный Юг с потрясающей энергией начал заново отстраиваться, восстанавливать свое сельское хозяйство и жизненный уклад цивилизованного общества. «Никогда еще разрушения не были такими страшными, – вспоминал позднее редактор Генри Греди из Джорджии, – и никогда еще реконструкция не была произведена так быстро». Ричмонд, Чарлстон и Колумбия отстраивались настолько интенсивно, что уже через шесть месяцев после окончания войны посетивший Атланту человек сообщил, что там на глазах вырастает новый город. Восстанавливались железнодорожные пути, прокладывались новые дороги в юго-западном направлении, заново строились мосты, ремонтировались насыпи и дамбы, в гаванях Норфолка, Чарлстона и Мобила снова появились корабли; лавочники, торговцы, а со временем банки и страховые общества вновь приступили к деятельности.
Кое-как удалось возобновить работу на старых фабриках и заводах и доставать – часто по разорительным ставкам – капиталы для создания новой промышленности. Огромные сосновые леса сделались источником преуспевающей лесной промышленности, а солдаты северных войск, побывавшие в городе Северной Каролины Дареме, заложили основу огромной табачной промышленности: производимый Вашингтоном Дьюком табак пришелся им так по вкусу, что, вернувшись на Север, они стали его выписывать. К 1888 г. в Дареме была уже самая большая табачная фабрика в мире, и оттуда ежегодно вывозилось десять миллионов фунтов табака. Появилось достаточное для местных нужд количество мельниц, были восстановлены фабрики, производившие необходимое для выращивания хлопка удобрение. В Теннесси и в северной Алабаме обнаружили богатые залежи угля и железа. Бирмингем, который в 1870 г. представлял еще засеянное хлопком поле, в течение двадцати лет превратился в город с населением в пятьдесят тысяч человек. Город стал важным металлургическим центром, который обслуживался шестью железнодорожными линиями. К 1890 г. Юг производил одну пятую всего чугуна страны. Такие города, как Чаттануга, Дарем, Уинстон-Сейлем и Дэнвилл, тоже превратились в преуспевающие промышленные центры.
Текстильная промышленность прибрежной части Юга процветала с того самого момента, когда Уильям Грегг открыл в 1846 г. свои хлопчатобумажные фабрики в городе Южной Каролины Гранитвилле. Однако, как и большинство других отраслей промышленности, промышленность была полностью расстроена войной. В семидесятых годах, пользуясь дешевым трудом, близостью к водяным силовым установкам и легким доступом к сырью, она вновь начала набирать темпы. В Северной Каролине и на севере Джорджии появились десятки мелких фабрик, финансировавшихся почти исключительно местным капиталом. К 1890 г. в Южной Каролине было уже полмиллиона механических веретен, а на всем Юге их насчитывалось почти два миллиона, и Новая Англия начала опасаться конкуренции этой части страны. В 1890 г. Юг впервые столкнулся с рабочим вопросом, который в последующие годы становился все более серьезным.
Текстильная промышленность Юга продолжала оставаться местной и носила – главным образом в силу необходимости – удивительный феодальный характер. В надежде получить высокие оклады и постоянную работу целые семьи покидали свои запущенные фермы и селились в расположенных вокруг текстильных фабрик поселках. Эти люди приносили с собой в промышленность навыки и представления, приобретенные ими в сельском хозяйстве. Долгие рабочие часы они считали столь же естественными, как и то, что в работе должны принимать участие не только мужчины, но и женщины и дети. Эти рабочие поселки, обычно расположенные на окраине города, принадлежали владельцам фабрик и находились под их же контролем. Иными словами, дома, в которых жили рабочие и их семьи, были собственностью компании, их церкви и школы содержались той же компанией, одежду и продовольствие они покупали в магазинах компании, вступали в жизнь с помощью врача компании, а заканчивали ее под чтение священника компании, хоронившего на кладбище компании. Это был феодализм нового типа, и, несмотря на то, что вначале все шло сравнительно гладко, это явление было чревато тяжелыми последствиями.
Развитие металлургии, лесной, табачной и текстильной промышленности не изменило, однако, преимущественно сельскохозяйственного образа жизни Юга. Вплоть до 1900 г. на Юге был лишь один город со стотысячным населением – Новый Орлеан. Даже сама промышленность Юга была тесно связана с сельским хозяйством: производство табака и текстиля было велико, но обработка их повышала стоимость лишь на небольшой процент. Подавляющее большинство южан продолжало жить на фермах и выращивать урожаи. Но сельское хозяйство тоже было дезорганизовано войной. Трудность положения усугублялась упразднением рабства и всей, основанной на нем, системы труда. Поэтому сельскому хозяйству тоже пришлось пройти через полосу приспособления к новым условиям.
В ходе войны и реконструкции больше всего обеднели крупные плантаторы. Капитал, который представляли собой невольники, был уничтожен, работать было некому, налоги и текущие расходы возрастали. Большинство из них в конце концов было вынуждено либо разделить свои владения, либо продать с молотка для того, чтобы получить возможность уплатить налоги и долги. В результате произошла самая коренная в нашей истории ломка землевладельческого строя. Хорошая земля продавалась по 3–4 доллара за акр, и множество мелких фермеров смогли, благодаря этому, расширить свои участки: десятки тысяч белых бедняков, освобожденных рабов, безземельных мастеровых и лавочников смогли осуществить свою заветную мечту и приобрести собственную землю. В 1860 г. в Южной Каролине насчитывалось около 33 тысяч ферм, а через двадцать лет – 94 тысячи. В 1860 г. в Миссисипи число небольших ферм (менее 10 акров) не достигало и 600, а к 1870 г. – превышало 11 тысяч. На всем Юге число больших плантаций (свыше 1000 акров) сократилось больше чем наполовину, а средняя величина ферм в течение двадцати лет снизилась с 335 акров до 153. Одновременно заселялись новые плодородные земли в Арканзасе и Техасе, а вскоре для поселенцев открылась и Оклахома. «Его величество Хлопок», на время низверженный с трона, вновь отвоевал его и начал расширять свою империю.
С уходом в прошлое рабовладения необходимо было найти новую систему труда. У плантаторов не было средств для того, чтобы выплачивать жалованье, а у негров не было денег на аренду. Поэтому в силу необходимости вопрос решался третьим способом. О том, как это произошло, мы знаем из бесчисленных автобиографий и воспоминаний. По окончании войны плантаторы собирали своих невольников, объявляли им о том, что они свободны, и просили их остаться и работать на старом месте. О заработной плате не могло быть и речи, но плантаторы давали обещание после уборки урожая поделить его с работниками. Это было начало издольщины, которая со временем стала вполне организованным явлением. Фермеры предоставляли арендаторам хижину, землю, сельскохозяйственные орудия, удобрение и мула и содержали их до уборки урожая. Арендаторы платили за это своим трудом, и им принадлежала треть снятого ими урожая.
Вначале эта система казалась эффективной и удобной и поэтому стала распространяться также и на белых арендаторов.
Но на самом деле эта система оказалась большим злом. Мелкие арендаторы, существование которых всецело зависело от урожая, составлявшего основной предмет торговли, обычно влезали в долги и становились своего рода «закладной» тех плантаторов или торговцев, которые их поддерживали. У них не было имущества, которое можно было бы закладывать как гарантию за неоплаченные ими товары, и они закладывали свой урожай на корню. Это превратилось в деморализующую систему, лишавшую средних арендаторов всякой заинтересованности в своем урожае, поощряло небрежное и ненаучное ведение хозяйства, играло на руку кредиторам-плантаторам и кредиторам-торговцам и вконец озлобляло арендаторов. Ввиду того, что хлопок казался единственным безопасным для капиталовложений сельскохозяйственным продуктом, кредиторы настаивали на том, чтобы арендаторы засевали им свои поля, и это обрекло крайний Юг на пагубную экономику, основанную только на одной сельскохозяйственной культуре. На глазах одного поколения рассеялись надежды на широкое распределение земель и на возникновение прочного крестьянства. В некоторых частях Юга от 70 до 80 процентов фермеров были арендаторами, и имущество каждого фермера находилось под арестом. В 1900 г. Юг экономически был менее самостоятелен, чем в 1860 г., и во многих его частях благосостояние фермеров из года в год шло на убыль. Поворот к лучшему произошел на Юге лишь после того, как Рокфеллеровский фонд и закон Смита – Левера улучшили сельскохозяйственную подготовку и санитарные условия.
Что касается негров, то и тут дела обстояли неблагополучно. Негры поняли, что в то время, как юридически они были совершенно свободны, в действительности их свобода была ограниченной. Конгресс, который вынес решение об их раскрепощении, ничего не сделал для обеспечения их экономического благополучия. Вместо этого он понапрасну тратил свои усилия на то, чтобы гарантировать им политическое равенство. После войны негры год или два жили подобно беженцам, на опустошенной территории. Тысячи бывших невольников бесцельно скитались по всему Югу, и можно с уверенностью сказать, что за первый год их свободы было расторгнуто больше семей, чем за какой-либо другой год до их освобождения. Тысячи умерли от болезней и голода или стали жертвами насилия. Благодаря усилиям наиболее сознательных южан и при содействии федеральных властей порядок в конце концов был восстановлен. Сначала негры наивно полагали, что каждый из них получит «сорок акров и осла». Когда же они поняли, что это не так, им пришлось вернуться к единственному занятию, с которым они были знакомы, – к земледелию.
Некоторые из наиболее предприимчивых негров отправились на Север или в те южные города, где начинала развиваться промышленность. Большинство, однако, стало издольщиками, и жизнь их была почти такой же, как и до войны. Они возделывали землю и собирали хлопок на землях, принадлежавших белым; они жили в тех же покосившихся хижинах, ели ту же кукурузу и соленую свинину; ходили в тех же отрепьях, как и прежде. Они даже не пытались голосовать или посылать своих детей в школы для белых и общались только с другими неграми.
Самым отрадным явлением на Юге в этот послевоенный период было возникновение прочного среднего класса, состоявшего из независимых фермеров, лавочников, мелких коммерсантов, мелких банкиров и предпринимателей, а также из людей свободных профессий. Это были люди, которые психологически освободились от инкубатора рабовладельческого строя; они готовы были забыть о лунном свете и гардениях; мысли о Геттисберге или о сражениях в диких местах не вызывали в них горечи, а скорее – ощущение гордости. Они энергично принялись за экономическую интеграцию Юга, за восстановление его пошатнувшейся культурной и общественной жизни. Роберт Ли, взявший на себя обязанности главы еле пробивавшегося маленького колледжа имени Вашингтона в Вирджинии, послужил примером для всего Юга, и стали вновь открываться колледжи. Штаты приступили к демократизации своей образовательной системы и, по крайней мере на бумаге, предусмотрели бесплатное обучение в начальных классах. Одновременно шло и восстановление церквей, а благодаря приобщению к церковной жизни негров число прихожан стало большим, чем было до войны. Произошли также значительные перемены в области социального законодательства; были приняты меры к обеспечению неимущих и неработоспособных, а также произведены первые слабые попытки в направлении трудового законодательства. Экономические, культурные и политические нити Юга вновь тесно переплелись с жизнью всего государства.
В то время как Юг отстраивал в муках свою экономику и приспосабливался к новым промышленным и сельскохозяйственным условиям, Север переживал стремительный подъем. Промышленным и финансовым кругам Севера победа принесла больше плодов, чем какой-либо иной группе населения. Республиканская партия с самого начала своего существования обязала себя к введению высоких пошлин, к проведению ряда улучшений внутри страны, к земельным наделам для постройки железных дорог, а также к бесплатным земельным наделам для переселенцев. До инцидента у форта Самтер ей не удалось по-настоящему приступить к проведению в жизнь своей программы, но после того, как Юг откололся, в конгрессе уже не оставалось сильной оппозиции, а начало войны послужило предлогом для поспешной реализации всей республиканской программы. Принятый в 1861 г. закон Морилла о тарифах резко изменил существовавший в течение многих лет курс на понижение пошлин и установил откровенно протекционные тарифы. Последующие законы подняли их еще больше, и к концу войны пошлина повысилась в среднем с 18 % до 47 %. Северные фабриканты утвердились на подлинно неуязвимых позициях, и лишь в 1913 г. федеральному правительству удалось произвести значительное снижение тарифов. В качестве другого стимула для развития предприятий конгресс вскоре отменил подоходный налог и введенные во время войны налоги на корпорации, а также на предприятия, занимающиеся добычей угля и железа. Был принят и ряд законов, касавшихся постройки железных дорог. Конгресс субсидировал постройку трансконтинентальных магистралей, выдал займы, превысившие 60 миллионов долларов, и безвозмездно отдал более 100 миллионов акров государственных земель. Это было щедро дополнено помощью, поступившей от штатов и местных комитетов.
Ненасытные нужды войны и столь же ненасытные нужды растущего населения, равно как и поддержка федерального правительства, – все это привело к тому, что коммерческая деятельность и промышленность стали переживать период небывалого расцвета. «Правда заключается в том, – писал своему брату, генералу, Джон Шерман, – что наши ресурсы остались после войны в сохранности и придали идеям ведущих капиталистов такую возвышенность и такой размах, что это намного превосходит все, когда-либо предпринятое в этой стране. Они говорят сейчас о миллионах с такой же уверенностью, как некогда говорили о тысячах». Если не «возвышенность», то размах, во всяком, случае был налицо. Промышленность с полной готовностью удовлетворяла несметному множеству нужд вооруженных сил и еще большему количеству требований экономики военного времени. В течение десяти лет было проложено 20 тысяч миль железнодорожных путей, большинство из них – на Западе; трансконтинентальные линии прокладывались через долины и горы с поистине головокружительной быстротой. Телеграфные провода протягивались от одного города к другому и вскоре охватили весь континент; через Атлантический океан прокладывались кабели, а в течение пятнадцати лет телефон добавил еще новое средство молниеносной связи. Заводы Маккормика в Чикаго, выпускавшие уборочные машины, не поспевали выполнять поступавшие из прерий Среднего Запада заказы; заводы Акрона и Кантона в Огайо стали выпускать десятки тысяч косилок, а к середине семидесятых годов фабрики, расположенные в центральном пограничье, высылали осваивавшим прерии фермерам готовые ограды из колючей проволоки. Обувные фабрики Маккея, огромные упаковочные фабрики в Чикаго и Цинциннати, мельницы Миннеаполиса и Сент-Пола, пивоваренные заводы Милуоки и Сент-Луиса, предприятия черной металлургии района Питтсбурга, нефтеочистительные заводы Огайо и Пенсильвании и сотни других заводов и фабрик работали день и ночь для того, чтобы поспевать за непрерывным потоком заказов.
Конец войны не вызвал снижения темпов. Напротив, в течение пяти лет после Аппоматтокса были побиты почти все индустриальные рекорды. Повысилась добыча угля, железной руды, серебра и меди; производилось больше стали, прокладывалось большее количество рельсов, срубалось больше леса, строилось больше домов, производилось больше бумажных тканей, муки и нефти, чем в какой-либо иной, предшествовавший этому пятилетний период. Между 1860 и 1870 г. общее число промышленных предприятий возросло на 80 %, а общая стоимость продукции – на 100 %. Совершилась индустриальная революция.
Наряду с фабрикантами процветали банкиры и вкладчики. Национальными банковскими актами 1863 г. и 1864 г. конгресс положил конец независимой штатной банковской системе, столь близкой сердцу демократов джексонского толка, и заменил ее другой, более выгодной для частных банкиров. Для того чтобы обеспечить беспрепятственную циркуляцию ассигнациям государственного банка, штатные банкноты были обложены таким высоким налогом, что это положило конец их существованию. Во время войны правительство выпустило несколько сот миллионов долларов в бумажных деньгах, которые, будучи обеспеченными лишь кредитом государства, быстро стали падать в цене. Своим решением прекратить дальнейший выпуск этих банкнотов, изъять из обращения значительную часть их и довести до номинальной стоимости банкноты, оставшиеся в обращении, конгресс придал необходимую устойчивость национальной валюте, что было связано с некоторой дефляцией, тяжело сказавшейся на должниках и в особенности на фермах Запада.
Спекуляция на бумажных деньгах и на государственных облигациях принесла обогащение многим весьма почтенным людям. В самый трудный период войны бумажные деньги продавались по 40 центов за доллар, но продолжали оставаться легальным средством уплаты за покупку государственных облигаций. Когда конгресс обязался выплатить по этим облигациям и по накопившимся с них процентам в золоте, все, кто был достаточно дальновиден, – людям этим нельзя отказать и в патриотизме, ибо они шли на риск при покупке облигаций, – получили хорошую прибыль. Выплата в золоте была всего-навсего исполнением данного обязательства, но финансовая политика правительства усилила классовое расслоение общества в большей степени, чем другие его мероприятия. Эта политика означала следующее: солдаты получали жалованье бумажными деньгами, реальная стоимость которых была раза в два ниже номинальной, а держатели облигаций должны были получить за них полноценные доллары, тогда как фермеры, занимавшие бумажные деньги, должны были возвращать их в полноценных деньгах. Таким образом, вся страна могла быть призвана к уплате государственного долга, размер которого увеличился почти вдвое.
Самые крупные состояния были, однако, составлены благодаря капиталовложениям в области, тесно связанные с военными нуждами или с освоением Запада: железные дороги, рудники, строевой лес, мясные консервы, железо, сталь и нефть. Вскоре имена таких создателей железных дорог, как Вандербилт, Стэнфорд и Виллард, владельцев консервных фабрик, как Армор и Свифт, таких лесопромышленников, как Вейерхойзер, владельцев чугунолитейных заводов, как Эндрю Карнеги и Авраам С. Хьюитт, или такого нефтяного магната, как Джон Д. Рокфеллер, стали фигурировать в обыденной жизни наряду с именами политиков и общеизвестных писателей. Война произвела перераспределение национального состояния. Она произвела это щедро и небрежно; тысячи людей обогатились честно, сотни других – путем постыдных операций. Деньги начали влиять на штатные и федеральные правительства; они открывали двери в лучшее общество; Вандербилты и Гулды стали вскоре столь же признанными членами высшего света, как и старинный род Никербокеров; деньги строили прекрасные особняки Пятой авеню в Нью-Йорке и Мичиган-авеню в Чикаго; деньги финансировали колледжи и университеты, поддерживали церкви и миссии, покровительствовали оркестрам и музеям. Богатства, естественно, сконцентрировались, главным образом, в самых крупных промышленных районах; в 1864 г. 60 процентов всего подоходного налога было уплачено тремя штатами: Нью-Йорком, Пенсильванией и Массачусетсом. И, несмотря на это, уровень жизни повышался всюду: на Востоке, на Западе и даже в значительной части Юга.
Этот общий послевоенный подъем принес также некоторые выгоды и фермерам, однако меньше, чем они предполагали извлечь. Республиканская партия, ведя свою предвыборную кампанию, вербовала сторонников лозунгом: «Голосуйте за собственную ферму». Как только она пришла к власти, был принят так называемый «гомстед акт», на который ранее наложил вето президент-демократ. Согласно этому закону, каждый человек мог получить 160 акров общественной земли, дав обязательство обрабатывать ее в течение пяти лет. Таким образом, несколько сот тысяч фермеров получили возможность наладить собственные хозяйства на целинных землях, что способствовало развитию экономической демократии. Однако в то же самое время крупные площади земли были отданы железнодорожным и другим корпорациям или проданы земельным компаниям и земельным спекулянтам. Большая часть этих земель в конце концов опять-таки попала в руки фермеров, но уже не бесплатно. Одновременно конгресс принял и другой закон, согласно которому несколько миллионов акров общественной земли поступило во владение сельскохозяйственных и индустриальных колледжей.
Развитие сельского хозяйства во время войны и в послевоенный период происходило, однако, вне зависимости от субсидий и поощрительных мер правительства. Нужды армии, возрастающего населения городов, а также миллионов голодавших за границей – все это явилось мощным стимулом для людей, занимавшихся сельским хозяйством, начиная с тех, кто выращивал пшеницу и кукурузу, и кончая теми, кто содержал молочные фермы или занимался разведением скота. Благодаря железным дорогам, уходившим все дальше вглубь прерий, открывался доступ к еще нетронутым землям, а только что поступившие на рынок уборочные машины, плуги, косилки и сноповязалки дали возможность одному мужчине или даже подростку делать работу, которую прежде исполняли двое. Спустя двадцать лет после избрания Линкольна производство кукурузы, пшеницы, овса и ячменя более чем удвоилось; то же произошло и с поголовьем рогатого скота, овец и свиней. Поскольку в Новой Англии и на Юге сельское хозяйство шло на убыль, большая часть этих успехов приходилась на долю старого Северо-Запада и районов, лежавших на запад от р. Миссисипи. В течение одного десятилетия, во время которого происходила гражданская война, население Миссури возросло более чем на 50 процентов и достигло почти 2 миллионов человек. Таким образом, Миссури стал пятым по численности населения штатом США. Небраска, принятая в число штатов в 1867 г., к 1880 г. насчитывала почти полмиллиона населения. В Северной и Южной Дакотах, где еще во время войны индейцы сиу были полными хозяевами, спустя пятнадцать лет население превышало 500 тысяч. Центр производства шерсти перешел из Вермонта в Огайо, и вскоре горные штаты Запада выдвинулись на первое место; Айова, Канзас, Небраска, Миннесота стали передовыми пшенично-кукурузными штатами. Сельское хозяйство перемещалось на Запад.
И все-таки, как бы предвосхищая будущий курс нашего народного хозяйства, фермеры, если не считать рабочих, извлекли из этого общего экономического взлета меньше пользы, чем другие группы населения, а когда наступили трудные времена, они почувствовали их первыми. Чрезмерная экспансия сельского хозяйства привела к перепроизводству сельскохозяйственных продуктов; покупка больших ферм и дорогого сельскохозяйственного оборудования привела к обременительным долгам, посильным лишь до тех пор, пока продукты сбывались по высоким ценам. Фермеры восточной части страны остро ощущали конкуренцию со стороны фермеров, обрабатывавших новые земли на Западе, в то время как западные фермеры, имея преимущество плодородной земли, тем не менее испытывали трудности, связанные с тем, что они находились вдалеке от рынков сбыта и зависели от железных дорог. Как и в прежние времена, фермеры долгие часы трудились под палящим солнцем, жили изолированно, не имея общинной жизни, и плоды их труда были несоразмерны затраченным усилиям.
Однако даже фермеры получили больше, чем рабочие, – единственная крупная категория населения, которая не извлекла из войны никаких материальных выгод. Отрабатывая по 10–12 часов в день в угольной шахте, у плавильной печи, за ткацким станком, строя суда или прокладывая железную дорогу, рабочие внесли огромный вклад в дело победы Союза. К тому же рабочие составили большой процент и самих вооруженных сил. Под влиянием условий военного времени и быстрого повышения цен некоторые из тех рабочих организаций, которые были уничтожены паникой 1857 г., стали заново восстанавливаться, ибо в них была острая нужда. Заработки рабочих были повышены, но цены поднялись еще больше, чем зарплата. Согласно осторожной оценке, большинство рабочих в 1865 г. жило хуже, чем в 1860 г. Когда после окончания войны более миллиона солдат вернулись домой и количество новых иммигрантов неустанно возрастало, рабочих рук стало больше, чем нужно, и ремесленники поспешно приступили к созданию профессиональных союзов, которые должны были оградить их специальности. Одной из таких организаций был цех сапожников «Орден св. Криспина»; однако кратковременность его существования показала всю тщетность попыток бороться против фабрично-заводской системы и машин. Большой интерес представляли собой две другие, более крупные, но и более аморфные организации – «Национальный трудовой союз» и «Рыцари труда». Обе организации были основаны в начале шестидесятых годов, и обе пытались объединить самые различные категории трудящихся, фермеров и реформаторов.
Огромное большинство рабочих оставалось, однако, вне этих организаций и испытывало на себе все недостатки быстро менявшейся экономической структуры, а вскоре и все зло паники и депрессии. Правительство, которое с таким рвением проводило законодательные меры, помогавшие деловым кругам, для трудящихся сделало очень мало. Правда, в 1868 г. оно ввело 8-часовой рабочий день на общественных работах, но этот достойный подражания пример не был повсеместно проведен. К тому же этому жесту можно противопоставить постановление 1864 г., узаконившее ввоз рабочих по контракту. Вскоре это постановление было отменено, но рабочих продолжали ввозить еще в течение двадцати лет.
Отличительной чертой политической жизни послевоенных лет была ее незначительность. Правительства Пирса и Бьюкенена были, например, бездеятельными и несостоятельными, правительство Гранта было несостоятельным и подкупным. В этот критический период национальной реконструкции больше, чем когда-либо, был нужен государственный подход. Он уступил, однако, место подходу партийному, а партийная политика была насквозь пропитана пристрастностью, привилегиями и коррупцией.
В основе политики реконструкции лежало стремление утвердить власть Республиканской партии. Следует напомнить, что эта партия была сравнительно молодой и большинство ее сторонников находились на Севере и Северо-Западе. Во время войны она могла действовать беспрепятственно, и ее положение у власти было прочным. Однако по окончании войны и по мере того, как один за другим в Союз стали снова приниматься южные штаты (к 1871 г. все они были восстановлены в своих правах), шансы на сохранение контроля Республиканской партии во всех правительственных органах уменьшились. Нельзя забывать и того, что в течение всего этого периода Демократическая партия продолжала оставаться многочисленной и сильной даже на Севере, а на Юге война и особенно реконструкция превратили в демократов всех южан. Если бы северные и южные демократы могли договориться о кандидатах и программе, то им, наверное, удалось бы отстранить республиканцев и восстановить контроль над правительством.
Под угрозой находилось не только господствующее положение Республиканской партии, но и продолжение той политики, которую она обязалась проводить и к осуществлению которой она уже так решительно приступила. Сюда входили такие важные меры, как протекционные пошлины, национальная банковская система, программа субсидирования железнодорожного строительства и, пожалуй, самое важное – стабилизация валюты и уплата по облигациям в золоте. Все эти вопросы экономического порядка были, разумеется, теснейшим образом связаны с вопросами социальными, каким, например, являлась проблема положения негров, и с вопросами, носившими чисто эмоциональный характер, вроде вознаграждения оставшихся верными людей и наказания отступников.
Стратегия и тактика республиканцев, таким образом, довольно ясна. Для сохранения и дальнейшего развития столь удачно начатой экономической политики необходимо было, чтобы партия оставалась у власти до тех пор, пока проводимая ею политика не будет настолько упрочена, что партию невозможно будет опрокинуть. В качестве ранее принятых мер предосторожности большое число лидеров Конфедерации было лишено избирательного права и права занимать официальные должности. Кроме того, в конгресс не были допущены представители самых непокорных южных штатов. Но это, разумеется, долго не могло продолжаться. Более многообещающим казался план создания Республиканской партии на Юге. Подходящим материалом для этого считалась та часть белого населения, которая уже с давнего времени была настроена против правящих классов Юга, те бедные и лишенные многих привилегий люди, которые должны были приветствовать возможность быть услышанными. Таких людей было, однако, слишком мало, и необходимое республиканцам число голосов можно было получить, только если бы голосовали негры, за которыми, разумеется, следовало бы последить, чтобы они голосовали, как нужно. Право голоса для негров было обеспечено вначале законами о реконструкции, а потом путем внесения поправок к Конституции.
План республиканцев был довольно умелый, но из него ничего не вышло. Период военной реконструкции значительно усилил оппозицию населения Юга, а попытки использовать негров еще больше восстановили всех южан против Республиканской партии, которая в результате стала для них синонимом расового равенства – понятия в тот момент совершенно неприемлемого для большинства южан. Таким образом, эти недальновидные политики, введенные в заблуждение плохими советами, вместо того, чтобы усилить Республиканскую партию на Юге, лишь ослабили ее позиции. Как только с Юга были отозваны федеральные воинские части, республиканские организации развалились, а южные демократы быстро нашли различные средства для того, чтобы не допустить негров к голосованию. С того времени Демократическая партия делала на Юге что хотела, и между 1880 и 1928 г. ни один штат Конфедерации не дал ни одного голоса в коллегии выборщиков за республиканского кандидата в президенты.
Однако, несмотря на то, что экономическую программу Республиканской партии не удалось обеспечить ни в период военной реконструкции, ни посредством конституционной гарантии прав голоса для негров, ее удалось оградить другим, внесенным в Конституцию положением. В ранний период реконструкции, в то время, когда радикалы все еще продолжали ссориться с президентом Джонсоном, совместная комиссия конгресса разработала знаменитую 14-ю поправку, целью которой было определение понятия гражданства, ограждение гражданских свобод, лишение права голоса лидеров Конфедерации, гарантия об уплате федерального долга и аннулирование долга Конфедерации. Первый параграф 14-й поправки гласит:
«Ни один штат не имеет права принимать или проводить законы, ограничивающие привилегии и иммунитет граждан Соединенных Штатов; ни один штат не имеет права лишить человека жизни, свободы или собственности без надлежащего судопроизводства или отказать человеку, находящемуся в его юрисдикции, в одинаковой защите законов».
Эти слова со временем сделали то, чего республиканцы своей политикой добиться не смогли: они поставили собственность и деятельность больших корпораций под защиту конституции, ибо суды со временем истолковали эти слова как запрет штатам принимать такие законодательные меры, которые могут лишить корпорации их имущества или справедливого дохода. Такая интерпретация была полностью сформулирована лишь в девяностых годах, как раз вовремя, чтобы оказать сопротивление нараставшему течению популизма.
При президенте Гранте правительство, в основном, было занято реконструкцией, державшей Юг в подчинении Северу и демократов в подчинении республиканцам. Правительство достигло на этом поприще значительных успехов. Одержанная Севером победа и личный престиж самого Гранта повышали и престиж всего правительства, которому удалось продлить срок пребывания у власти. Объяснялось это отчасти тем, что ко всякой партии, которая имела какое-то отношение к рабовладельческому вопросу и к отделению Юга, еще долго относились с недоверием. Кроме того, это правительство пользовалось поддержкой деловых кругов, чьи интересы оно соблюдало. Со временем, однако, оно лишилось этих преимуществ. Грант был прекрасным солдатом, но очень плачевным президентом. Его управление, за исключением области внешней политики, явилось полнейшим и непревзойденным провалом. Молодой Генри Адамс, давая обозрение развития американской истории от Вашингтона до Гранта, сказал, что Грант сделал из эволюции посмешище.
Вскоре после прихода Гранта к власти пошли слухи о коррупции на высоких постах, и эти рассказы не были лишены основания. Железная дорога Юнион Пасифик, гордость страны, финансировалась группой бесчестных людей, которые подкупали конгрессменов для того, чтобы помещать заказы; департамент военно-морского флота открыто продавал заказы подрядчикам; департамент внутренних дел был тесно связан с земельными спекулянтами; бюро по делам индейцев продавало право на торговлю тем, кто больше заплатит, и совершенно не занималось интересами индейского населения; таможни Нью-Йорка и Нового Орлеана были насквозь продажны; «мошенники, связанные с виски» в Сент-Луисе лишили правительство миллионов долларов акциза, а группы владельцев незаконных спиртных заводов так же роскошно жили в Вашингтоне, как и «саквояжники» на Юге. «Похоже на то, – писал республиканский сенатор, – что Республиканская партия идет к собакам… Мне кажется, что это – самая продажная и распутная политическая партия, которая когда-либо существовала».
Охватившая правительство коррупция была непосредственно связана с неразберихой военного времени и с послевоенным периодом инфляции и спекуляций. Из-за коррупции правительства Грант со временем лишился доверия населения Севера, хотя оно и продолжало его любить. Когда Грант приступал к исполнению президентских обязанностей, он пользовался большей популярностью, чем какой-либо другой президент со времени Джексона; что же касается Республиканской партии, перед ней открывались такие блестящие возможности для созидательной работы, каких с 1789 г. не имела ни одна другая партия. Но не прошло и четырех лет, как в партии произошел раскол, и на сцену вышла организация либеральных республиканцев, стоявших за реформы и примирение. Но несмотря на то, что к либеральным республиканцам примкнули демократы, они не были достаточно сильны, чтобы сместить Гранта.
Но двумя годами позже демократы получили большинство мест в палате представителей, а в 1876 г. их президентский кандидат получил на четверть миллиона голосов больше, чем республиканский. Политика стяжательства на этом далеко не была закончена, но в течение пятидесяти лет стране не приходилось краснеть за коррупцию на верхах исполнительной власти и в конгрессе.