Лет за шесть до начала Гражданской войны проницательный ньюйоркец Фредерик Ло Олмстед посетил одну из первоклассных хлопковых плантаций Миссисипи. Он увидел там большой и красивый особняк, почти тысячу четыреста акров засаженной под хлопок, кукурузу и другие злаки земли и двести свиней. Из 135 невольников около 70 работало в поле, 3 были мастеровыми, а 9 обслуживало дом и конюшни. Они трудились от зари до темноты; воскресенье, а иногда и суббота были днями отдыха. Летом рабам приходилось работать по 16 часов в сутки, с одним лишь кратким обеденным перерывом. Их недельный паёк состоял из одного пека[14]кукурузы на человека и четырех фунтов свинины. К этому добавлялось то, что выращивали и разводили сами невольники: овощи, яйца, куры. Каждый год на Рождество им раздавали большое количество патоки, кофе, табака и ситца. Топливо для своих маленьких хижин негры добывали в болотистом лесу, где по воскресеньям они могли также рубить дрова для продажи и на вырученные деньги покупать различные необходимые мелочи. В полях между рядами невольников проходил погонщик-негр; он щелкал хлыстом, изредка касавшимся спин рабов. Белый надсмотрщик сказал Олмстеду, что дисциплина среди невольников хорошая, хотя ему только что пришлось продать одного негра, пытавшегося пырнуть его ножом. «Бегут его негры редко, – писал Олмстед, – так как знают, что почти наверняка будут пойманы. В случае бегства надсмотрщик спускал с цепи собак».
Это была типичная плантация из разряда лучших. Олмстеду, как и другим, приходилось видеть плантации, где с рабами обращались более жестоко, а также и такие, где отношение к ним было мягче. Противники рабовладельческой системы осуждали ее за то, что невольников заставляли трудиться превыше их сил, что их иногда бичевали, что при продаже бессердечно разлучали семьи, что неграм было отказано в возможности получить образование и улучшить свое положение. Защитники этой системы превозносили ее за то, что она ограждала работников при безработице, во время болезни и в старости, что она избавляла Юг от забастовок и других трудовых конфликтов, наконец, что она обращала язычников в христианство и, утверждали они, постепенно возвышала их: она, мол, учит хозяев рыцарству, а слуг – преданности. В качестве экономического института рабовладение имело и противников и сторонников. Олмстед, как и северокаролинский писатель Хинтон Роуэн Хелпер, автор книги «Предстоящий кризис», считали, что рабовладение приводит к обеднению Юга, тогда как многие политические деятели Юга утверждали, что Юг отстал от Севера только в области своего развития. Северяне говорили, что в социальном отношении рабовладение причиняет вред как черным, так и белым; большинство же южан считало его единственным реальным способом сохранения власти над негритянскими массами и обеспечения господства белых.
На самом деле лишь немногие американцы как на Севере, так и на Юге действительно понимали сущность этого страшного института, который, с одной стороны, подвергался ожесточенным нападкам, а с другой, не менее страстно защищался. Нельзя забывать о том важном факте, что американское рабовладение было владением рабами-неграми. Поэтому большая часть характерных особенностей рабства скорее отождествлялась с расовым вопросом, чем с социальным положением невольников как таковых. Эта система возникла не столько как средство регулирования взаимоотношений между господами и рабами, сколько – между белыми и черными, и, несмотря на коренное изменение статуса негров после Гражданской войны и принятия тринадцатой поправки к конституции, в экономических и социальных взаимоотношениях между белыми и неграми особенно значительных сдвигов не произошло. Большая часть доводов, приводимых в защиту рабовладельческого строя, могла бы с таким же успехом быть использована для защиты доктрины превосходства белых, сформулированной после окончания Гражданской войны. Равным образом, сущность критики, высказываемой противниками рабства, не утратила своей остроты и в послевоенные годы. Когда янки утверждали, что рабовладение тормозит развитие Юга, – они считали его главным виновником отсталости южного сельского хозяйства, промышленности и образования и, по существу, имели в виду наличие дешевой рабочей силы невежественных негров. То же положение вещей продолжало существовать и после освобождения негров. Многие южане понимали это, но понимали скорее инстинктивно, чем разумом, и не могли объяснить, что рабовладение было переходной стадией в эволюции расовых отношений. Ввиду того, что для северян рабство было неприемлемо, они тоже не могли предвидеть всего, что было связано с эмансипацией, и обрекли себя, таким образом, на горькое разочарование в ее результатах.
К 1850 г., когда численность населения США превысила 23 миллиона (в следующее десятилетие они перегнали Великобританию), общее число рабов составляло 3 миллиона 200 тысяч. В Южной Каролине и в Миссисипи негров было больше, чем белых, в Луизиане их было примерно столько же, а в Алабаме они составляли приблизительно 43 % всего населения штата. В Аппалачах, на всем протяжении от Мэриленда до Алабамы, их почти не было, а в некоторых других районах негры составляли подавляющее большинство населения: к северу от Чарлстона – 88 процентов, в центральной Алабаме – почти 70 процентов, а в низовьях р. Миссисипи был район с 90 процентов негров. Больше всего рабов было в районах с жарким климатом, с ровной поверхностью и с плодородной почвой; меньше всего – в гористых и неплодородных местностях. Рабовладельцы составляли лишь меньшинство южан. В 1850 г., как показала перепись населения, из общего числа 6 миллионов белых южан рабов имелось всего 347 тысяч 725 человек. У большинства рабовладельцев были небольшие группы рабов, основная же масса негров принадлежала трем или четырем тысячам семей крайнего Юга, которые занимали лучшие земли и на долю которых приходилось три четверти общего дохода рабовладельцев. Рабы трудились на хлопковых, сахарных и рисовых плантациях. К примеру можно привести Хоуэлла Кобба в Джорджии. У него была тысяча негров и хлопковая плантация размером в 10 тысяч акров. Политическая власть, как и руководящая интеллектуальная роль, также принадлежали на Юге небольшой, преимущественно аристократической группе.
Начиная примерно с 1830 г. образовавшаяся по вопросу о рабстве пропасть между сторонниками и противниками этой системы стала непрестанно углубляться. В северных штатах усилилось влияние аболиционистов, стремившихся к ликвидации рабства, и особенно возросло влияние тех, кто отстаивал принцип «свободной земли», то есть людей, считавших, что рабство не смеет географически распространяться дальше. В 1831 г. пылкий Уильям Ллойд Гаррисон основал в Бостоне еженедельник «Либерейтор» («Освободитель»). Роль Гаррисона была впоследствии сильно преувеличена. Не менее важную роль сыграла в этом вопросе активная группа людей в Огайо, руководителями которой были евангелист Финней и агитатор Теодор Д. Уэлд, а также ньюйоркцы, возглавлявшиеся Артуром Таппаном. Все они были видными поборниками полной эмансипации, а преследования, которым они подвергались, лишь подливали масла в огонь. После убийства Эльяша Ловджоя – издателя газет, отстаивавших эмансипацию негров, в Алтоне (шт. Иллинойс), крестовый поход за права рабов стал более интенсивным. Нарушение гражданских прав убедило многих способных людей, что вопрос о рабстве глубочайшим образом связан с принципом прав человека. Так, блестящий оратор Уэнделл Филлипс в Бостоне решил присоединиться к освободительному движению после нападения толпы на Гаррисона; его примеру последовали состоятельный Геррит Смит в северной части Нью-Йорка – после нападения на участников аболиционистского собрания в Ютике, и талантливый Салмон П. Чейз в Огайо – после нападения на печать в его штате. Тем не менее аболиционистам никогда не удалось заручиться особенно сильной поддержкой населения, тогда как сторонников идеи «свободных земель» (фрисойлеров), то есть людей, считавших, что рабовладение ни в коем случае не должно распространяться географически, постепенно стало великое множество. Тем временем на Юге различные общественные деятели провозгласили рабство подлинным благом. В защиту рабовладения была написана книга Томаса Дью, принадлежавшего к Колледжу Вильгельма и Марии; губернатор Южной Каролины Хаммонд в 1835 г. назвал рабовладение «краеугольным камнем нашего республиканского здания», а Кэлхун, указывая на Древние Афины, утверждал, что рабство – наиболее прочная основа для возникновения блестящей культуры.
Проницательные люди довольно рано усмотрели в этом разделявшем страну споре угрозу для единства Союза. Джон Куинси Адамс неоднократно предупреждал в конгрессе Юг, что его отделение будет означать войну, и говорил: «В тот самый момент, когда ваши рабовладельческие штаты станут театром гражданской, рабовладельческой или внешней войны, статьи Конституции, предусмотренные на случай войны, позволят вмешаться в вашу рабовладельческую систему». При Линкольне это предсказание сбылось.
Разногласия по поводу рабства приняли угрожающий характер как раз в тот момент, когда урегулирование техасского вопроса и результаты Мексиканской войны обеспечили присоединение к США огромных территорий на Юго-Западе. Заимствуя слова Джефферсона, можно сказать, что звон пожарного колокола в ночи предвещал недоброе. Вплоть до 1844 г. рабовладение укреплялось в своих правах там, где оно было и раньше. Пределы его были обозначены по так называемому Миссурийскому компромиссу, и границы эти не нарушались. Но когда было провозглашено право рабовладения на территориальную экспансию, северяне оказали этому сопротивление. Они полагали, что рабовладение следует удержать в тесных границах и в конце концов оно само себя изживет. При этом они ссылались на Вашингтона, Джефферсона и других основателей республики, а также на постановление 1787 г., воспрещавшее распространение рабства на Север, считая это постановление общеобязательным прецедентом. Поскольку в Техасе рабство существовало и прежде, он автоматически вошел в состав США в качестве рабовладельческого штата. Иначе обстояло дело с Калифорнией, Нью-Мексико и Ютой, где рабства не было. Когда США готовились к присоединению этих областей, пенсильванский демократ Дэвид Уилмот добавил к одному из законопроектов об ассигнованиях условие, что рабовладение должно быть навсегда запрещено на любой территории, которая может отойти к США от Мексики. Палата представителей приняла эту оговорку, а сенат проголосовал против.
Южане считали вопиющей несправедливостью, что та область, которую они своей кровью помогли завоевать, не открывается для них на равных началах с северянами, что им запрещалось пользоваться рабской рабочей силой в той же мере, в какой северяне могли использовать механизацию. Фрисойлеры, со своей стороны, считали недопустимым распространение рабства на новые территории, указывая, что рабовладение причиняет вред свободному предпринимательству и оскорбляет их моральное чувство. В результате вопрос политического характера оказался связанным с конституционным вопросом: дает или не дает Конституция полномочия конгрессу запрещать или регулировать рабовладение на новых землях? Конгресс это делал неоднократно, но в Конституции по этому поводу не содержалось отчетливых формулировок. Это дало повод Кэлхуну и другим южным радикалам утверждать, что рабовладельческий строй автоматически распространяется на новые территории вслед за американским флагом и не может быть на этих территориях запрещен.
Сильная партия фрисойлеров впервые вышла на сцену во время предвыборной кампании 1848 г. На пост президента она выставила кандидатуру Ван Бюрена. Программа ее кончалась следующими словами: «Мы пишем на нашем знамени: Свободная Земля, Свободное Слово, Свободный Труд, Свободный Человек – и под этим знаменем мы будем бороться до тех пор, пока наши усилия не увенчаются полной победой». Эта партия получила внушительное количество голосов, демократы понесли поражение, и на выборах прошел последний президент партии вигов – герой войны Закари Тейлор.
Все, что происходило во время предвыборной кампании и после нее, свидетельствовало о том, что крайний Юг скорее пойдет на отделение от США, чем примет поправку Уилмота. Было столь же очевидно, что северные противники рабства никогда не уступят требованию Кэлхуна о допущении рабовладельческой системы во всех недавно присоединенных территориях. Нужно было спешно искать компромиссного решения. Одна из умеренных групп предложила, чтобы линия, установленная «миссурийским компромиссом» по 36° 30ґ с. ш., была продлена до тихоокеанского побережья с тем, чтобы к северу от нее были свободные штаты, а на юге – рабовладельческие. Другая группа умеренных, под руководством Люиса Касса из Мичигана и Стивена А. Дугласа из Иллинойса, высказалась за предоставление этого вопроса на усмотрение населения. Иными словами, группа эта предлагала, чтобы правительство не предрешало своей позиции и позволило бы поселенцам заселять новые районы так, как они сами захотят – с рабами или без них, а затем, когда настанет время превратить эти территории в штаты, предоставить населению самому решить на месте, какой системы оно хочет придерживаться. Когда конгресс собрался в конце 1849 г., южане уже открыто угрожали разрывом. Представитель Джорджии Роберт Тумбс воскликнул по поводу одного северного законопроекта: «Если он пройдет, я – за отделение!»
Во время этого кризиса Генри Клей в третий раз предотвратил разрыв путем хорошо обдуманного компромиссного предложения. Его план предусматривал: принятие Калифорнии в Союз в качестве свободного штата, организацию территорий Нью-Мексико и Юты без определенных законов по вопросу о рабстве, более действенную систему возвращения хозяевам бежавших рабов, упразднение работорговли в округе Колумбия и компенсацию Техаса за уступленные им Нью-Мексико земли. Таким образом, каждой стороне нужно было пойти на известные уступки. Большинство этих предложений было первоначально выдвинуто Дугласом, а Клей объединил их в цельный план и своей поддержкой придал ему особый вес. Авторитет, которым Клей пользовался во всех частях страны, его ораторские способности, его вдумчивость и, наконец, излучаемое им обаяние и сердечность – все это было необходимо для того, чтобы план был принят.
Прения, предшествовавшие окончательной редакции компромисса 1850 г., были одними из самых примечательных в американской истории. В то время в сенате находились три выдающихся парламентария – Клей, Уэбстер и Кэлхун. Стояли они уже у могилы. Кроме них в сенате была целая плеяда чрезвычайно одаренных людей помоложе: Стивен А. Дуглас, Джефферсон Девис, Уильям Г. Сьюард и Салмон П. Чейз. Двое из вышеназванных – Кэлхун и Девис – восстали против компромиссного плана, считая, что он предъявляет к Югу несправедливые требования. Кэлхун составил внушительный документ, в котором говорилось, что для предотвращения трагического конфликта необходимо сгладить все нанесенные Югу обиды. Нити, связывающие Север с Югом, писал Кэлхун, порываются одна за другой. Уже произошел раскол между методистской и баптистской церквями. «В том случае, если агитация будет дальше продолжаться, – заявлялось далее, – те же силы, действуя с еще большей энергией, в конце концов перережут все нити, и тогда ничто не будет удерживать единство, кроме силы».
Кэлхун был слишком слаб для того, чтобы самому произнести свою речь. С трудом передвигаясь, он пришел в сенат послушать, как эту речь прочтет его вирджинский коллега. Из северян против компромиссного предложения Клея восстали Сьюард и Чейз, считая, что план несправедлив по отношению к северным штатам. Клея блестяще поддержал Даниэль Уэбстер. 7 марта Уэбстер выступил со своей последней знаменитой речью и призвал «не как представитель Массачусетса, не как северянин, а как американец» к сохранению единства и объявил мирное отделение Юга невозможным. Поддержка Уэбстером компромиссного решения вызвала глубокое возмущение в Новой Англии со стороны радикальных противников рабства. Для того чтобы произнести эту речь, Уэбстеру понадобилось немало мужества. Он поступил как настоящий государственный деятель и этим оказал стране свою последнюю великую услугу. Умеренные взгляды Клея, Дугласа и Уэбстера в конце концов восторжествовали. Компромисс был утвержден, и страна облегченно вздохнула. Закари Тейлор, по всей вероятности, наложил бы на эти законопроекты свое вето, но он умер в начале лета, а его преемник, Миллард Филлмор, подписал их очень охотно.
В течение трех лет одобренный компромисс улаживал почти все разногласия. Он пользовался искренней поддержкой большинства как в партии вигов, так и среди демократов. Подспудное напряжение, однако, продолжало нарастать. Новый закон, касавшийся беглых рабов, глубоко оскорблял многих северян. Они отказались принимать какое-либо участие в поимке рабов и по-прежнему помогали их бегству. Так называемая подземная дорога работала с большим успехом, чем прежде. Некоторые невольники бежали из прибрежных районов на кораблях, другие, ориентируясь на Полярную звезду, под прикрытием ночи пешком продвигались к р. Огайо, откуда им помогали переправиться в Канаду. Еще одним путем, которым пользовались беглые рабы, была цепь Аппалачских гор. Все северные штаты имели множество тайных убежищ для бежавших, а такие люди, как прозванный «президентом подземной дороги» Леви Коффин, помогали сотням невольников достигать безопасности. К 1850 г. имелось около 20 тысяч беглых рабов, осевших в северных городах и поселках, но попытки схватить их часто вызывали беспорядки.
Закон о беглых рабах послужил поводом для книги Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», вышедшей в свет в 1852 г. В этой книге Гарриет Бичер-Стоу ярко описала ужасное положение невольников и произвела глубокое впечатление как на Севере, так и на Юге. Сама писательница жила в «пограничном» городе Цинциннати и бывала в домах плантаторов Кентукки. В своей книге она отдала должное многим гуманным и великодушным рабовладельцам, и единственный жестокий погонщик, выведенный ею в образе Саймона Легри, был по происхождению янки.
Гарриет Бичер-Стоу показала, насколько жестокость неразрывно связана с рабовладением и насколько сущность рабовладельческого общества несовместима с сущностью общества свободного. Книга была переведена более чем на двадцать языков, в Британской империи она разошлась в количестве, превышавшем 2 миллиона экземпляров, а когда из этого произведения была сделана пьеса, – она глубоко волновала зрителей.
В 1854 г. старый спор о рабстве в «территориях» вновь разгорелся с еще большей силой, и каждая сторона выдвинула своих новых вождей. Радикальные южане решили во что бы то ни стало избавиться от Миссурийского компромисса, закрывавшего для рабовладения всю верхнюю долину Миссисипи, но, когда они попытались это сделать, Север поднялся подобно рассвирепевшему гиганту.
Расположенные за р. Миссури земли (там, где ныне находятся плодородные штаты Канзас и Небраска) привлекали уже тогда поселенцев; они предвещали наступление быстрого развития после удаления индейцев и установления прочной власти. Старый миф о «великой американской пустыне» был отвергнут исследователем Джоном Фремонтом и другими. Многие северяне считали, что превращение этих земель в «территорию» привлечет поселенцев и на ней можно будет проложить железную дорогу от Чикаго до Тихого океана, предвосхитив, таким образом, план южан провести железную дорогу в западном направлении от Нового Орлеана. Действовать нужно было быстро, ибо южане хотели проложить свою дорогу через хорошо заселенный Техас и территорию Нью-Мексико, где риск нападения индейцев был невелик. К тому же у строителей железной дороги была возможность безвозмездного получения земель. Никто так страстно не желал осуществления проекта северян, как живший в Чикаго Стивен Дуглас. Он был деятельным земельным спекулянтом и занимал место председателя сенатской комиссии по вопросам о территориях. Но Дуглас натолкнулся на твердую оппозицию. Согласно Миссурийскому компромиссу, все земли, которые северяне в своих интересах хотели превратить в «территории», были закрыты для рабства, и Миссури заявил протест против того, чтобы граничащий с ним на западе Канзас стал свободной территорией. Невольникам Миссури было бы очень легко бежать в эту свободную область; кроме того, Миссури был бы тогда окружен тремя свободными соседями и, поддавшись и без того сильным аболиционистским настроениям, вероятно, вскоре сам превратился бы в свободный штат. Поэтому, в течение некоторого времени, представители Миссури в Вашингтоне, при поддержке делегатов южных штатов, блокировали все попытки организации такой «территории».
В 1854 г. сенатору Дугласу удалось прорвать эту обструкцию посредством законопроекта, который привел в ярость фрисойлеров. Законопроект Дугласа предусматривал проведение в жизнь излюбленной им доктрины о суверенности населения. В окончательной редакции закон этот объявлял, что Миссурийский компромисс аннулирован Компромиссом 1850 г. и что, следовательно, Юта и Нью-Мексико могут сами решать вопрос о рабовладении. Закон предусматривал также создание двух территорий, Канзаса и Небраски, разрешал переселенцам привозить с собой рабов и предоставлял им право самим решать, хотят ли они войти в состав США в качестве свободных или рабовладельческих штатов. При выработке этого законопроекта Дуглас руководствовался разными соображениями. Его тотчас же обвинили в том, что он заискивал перед Югом в надежде победить на президентских выборах 1856 г. Политические амбиции Дугласа действительно были велики. Союзники Дугласа по Демократической партии были, преимущественно, южане, женат он был тоже на южанке, особой неприязни к рабовладению у него не было, и он не выступал против его существования. Однако главной целью Дугласа все же было стремление к скорейшему развитию замиссисипских земель, где климат, полагал он, все равно не благоприятствует рабовладению.
Если Дуглас рассчитывал, что Север покорно примет его план, то в этом ему пришлось разочароваться очень скоро. Открытие богатых западных прерий для рабовладения многие миллионы людей сочли непростительным поступком. Принятию законопроекта о Канзасе и Небраске сопутствовали ожесточенные прения. Печать фрисойлеров писала изобличительные статьи. Северное духовенство произносило возмущенные проповеди. Деловые круги, которые прежде жаловали Юг, внезапно круто изменили свое отношение к нему. В главных северных городах проводились массовые митинги, осуждавшие Дугласа и его предложения.
Дуглас сам говорил, что мог бы ехать из Вашингтона в Чикаго при свете пламени костров, на которых сжигались изображавшие его чучела. Наконец, в одно мартовское утро сенат все же утвердил этот законопроект, и восторженные южане отметили это пушечными салютами. Спускаясь по ступеням Капитолия, Чейз сказал массачусетскому представителю Чарльзу Самнеру: «Сейчас они празднуют победу, но вызванное ими эхо не смолкнет до тех пор, пока не умрет само рабовладение». Когда же Дуглас приехал в Чикаго, чтобы выступить там в свою защиту, стоявшие в порту суда приспустили флаги, с колоколен церквей в течение часа раздавался похоронный звон, а десятитысячная толпа так долго кричала и улюлюкала, пока, наконец, измученный тщетными стараниями быть услышанным Дуглас не вынул свои часы и, как утверждали некоторые, не воскликнул: «Сейчас воскресное утро; я иду в церковь, а вы можете идти к черту!»
Злополучное мероприятие Дугласа было чревато последствиями. Партия вигов, которая заняла выжидательную позицию в вопросе о проникновении рабства на «территории», развалилась, и вместо нее появилась новая влиятельная партия – Республиканская. Эта идеалистическая партия, в которой было много энтузиазма, привлекла умных и энергичных молодых людей. Она одинаково располагала к себе деловые круги приатлантических районов и фермеров западной части страны. С самого начала партия эта была явлением исключительным. Первым ее требованием явилось упразднение рабства на всех «территориях». В 1856 г. партия выставила кандидатуру Джона Фримонта, известного пятью исследовательскими экспедициями на американский Дальний Запад. Его кандидатура получила единодушную поддержку значительной части Севера, и, если бы на президентских выборах в октябре его поддержала и Пенсильвания, он, по всей вероятности, одержал бы победу над демократическим кандидатом Бьюкененом. Тем временем большего влияния, чем когда-либо раньше, добились такие лидеры фрисойлеров, как Сьюард и Чейз, а вместе с ними на сцену вышел и худощавый, высокий адвокат из Иллинойса, проявлявший исключительную силу логики при обсуждении новых проблем, – Авраам Линкольн.
Речь Линкольна 16 октября 1854 г. в Пиории явилась превосходным изложением принципов фрисойлерства. Линкольн сказал, что у него нет ни малейшего желания вмешиваться в устройство рабовладельческой системы в тех местах, где она существовала. «Если бы в моих руках была сосредоточена вся земная власть, и то я бы не знал, как применить ее в отношении существующей системы». По его словам, у конгресса так же мало было морального права аннулировать Миссурийский компромисс, представлявший собой важный договор между отдельными частями страны, как и отменить закон, запрещающий ввоз рабов из Африки. Линкольн утверждал, что все федеральные законодательные меры должны покоиться на принципах, принятых основателями республики, что рабовладение – это система, которая подлежит ограничениям и, в конечном итоге, – полному упразднению. Принцип суверенности населения в решении этого вопроса неверен, заявил он, по той причине, что рабство на Западе касается не только населения данного района, но США в целом. «Разве тридцать один гражданин Небраски имеет большее моральное право утверждать, что тридцать второй гражданин не смеет иметь рабов, нежели население тридцати одного штата – говорить о том, что в тридцать втором штате рабства не должно вовсе быть?»
Переселение в Канзас южных рабовладельцев при одновременном заселении этого района северными противниками рабства привело к возникновению острых конфликтов, сопровождавшихся зверскими эпизодами партизанской войны. Как на Юге, так и на Севере принимались меры к тому, чтобы способствовать переселению людей, готовых на новых местах отстаивать свои принципы. Особенно энергичным оказалось Северное общество помощи эмигрантам, отправлявшее на Запад хорошо вооруженных переселенцев. Популярный бруклинский священник Генри Уорд Бичер, присутствуя на одном собрании, где диакон призывал к снабжению оружием партии переселенцев, заявил, что винтовка Шарпа – большая моральная сила, чем Библия. Отсюда – крылатое выражение «бичерские библии». Вскоре стало очевидно, что на стороне Севера больше преимуществ, чем на стороне Юга. Особенно благоприятствовало Северу то обстоятельство, что вблизи спорных территорий находилось многочисленное свободное население верхней части долины Миссисипи, а южане рисковали тем, что привозят рабов в район, который вскоре может оказаться свободным. И все же сторонники рабовладения пользовались поддержкой правительства Бьюкенена, а многие «пограничные хулиганы» переплывали реку из Миссури, чтобы нелегально участвовать в голосовании или запугивать северян. Конфликт затягивался, и настроения людей по всей стране становились все более бескомпромиссными. Когда же совершавший одну ошибку за другой Бьюкенен попытался заставить конгресс, имевший в обеих палатах демократическое большинство, принять Канзас в состав США на условиях допускавшей рабовладение Лекомптонской конституции, это вызвало на Севере новую бурю негодования, и сам Дуглас возмущенно порвал с президентом.
Тем временем многие северяне, считавшие, что Юг первый нарушил условия Компромисса 1850 г., открыто отказались подчиняться закону о беглых рабах, являвшемуся одним из условий этого Компромисса. Случаи вмешательства толпы, принимавшей сторону бежавших негров, становились все более частыми. Многие северные штаты приняли так называемые законы о личной свободе, являвшиеся открытым аннулированием федерального закона. Когда в Бостоне был пойман бежавший невольник Энтони Бернс, на его защиту поспешили некоторые из самых видных городских деятелей. Возмущенное население хлынуло в Бостон из всего восточного Массачусетса, улицы города наполнились воинственно настроенными толпами, и понадобилось совместное вмешательство городской полиции, штатной милиции и частей национальной армии для того, чтобы водворить назад в неволю одного несчастного черного человека.
С каждым годом страна приближалась к Гражданской войне. Один конфликт за другим, подобно ударам гигантского барабана, заставлял содрогаться страну. В 1856 г. необузданный Престон Брукс, представитель Южной Каролины в конгрессе, набросился на представителя Массачусетса Самнера и так избил его своей тростью, что Самнер был несколько лет инвалидом. Поводом послужила грубая и оскорбительная речь Самнера. Это, однако, не оправдывало поступка Брукса. В начале 1857 г. верховный судья Тейни и большинство членов Верховного суда заявили в связи с делом Дреда Скотта, что у конгресса нет никакого права запрещать рабовладение в «территориях». Это решение было неудачным и плохо обоснованным истолкованием конституции. Оно немедленно вызвало беспримерно жестокие нападки на Верховный суд со стороны лидеров и печати фрисойлеров, обещавших приложить все усилия к тому, чтобы Верховный суд со временем изменил свою точку зрения. «Отныне, – писал поэт и редактор Уильям Каллен Брайант, – если это решение станет законом, рабство, вместо того, чтобы быть тем, чем его до сих пор называли жители рабовладельческих штатов – их специфической системой, – станет системой федеральной, общим достоянием и общим позором всех штатов: тех, которые гордятся своим свободным строем, и тех, которые не смущаются своим клеймом Страны оков. Отныне, куда бы ни распространилась наша власть, она понесет с собой цепь и бич; где бы ни развевался наш флаг, он будет флагом рабства. В таком случае, с этого флага надо стереть сияние звезд и полосы утренней зари; его надо покрасить в черный цвет и сделать его эмблемой кнут и оковы. Неужели мы должны безропотно принять это новое истолкование Конституции? Никогда! Никогда!»
В 1858 г. в Иллинойсе произошла памятная серия дебатов между Линкольном и Дугласом. И тот и другой стремились попасть в сенат. Внешне эти дебаты не отличались особой торжественностью. Дуглас был коренастый, маленький человек с огромной головой, а Линкольн – неуклюжий, долговязый великан с простым лицом, обрамленным копной черных волос. Они представляли собой разительный контраст. Но такой проницательности, такого блеска и чисто саксонской логической силы не было в прениях, которые когда-либо велись на английском языке. Эти дебаты вызвали во всей стране понимание подлинного значения связанных с рабством проблем. К тому же Линкольн вынудил Дугласа еще раз повторить, что решение по делу Дреда Скотта не является в его глазах непременным упразднением принципа суверенности населения «территорий». Правда, Верховный суд постановил, что препятствовать рабовладению не могут ни конгресс, ни территориальные законодательные органы, но, доказывал Дуглас, в районах, где к рабству относятся отрицательно, оно не может уцелеть иначе, как при помощи полицейских мер, а если население данного места откажется эти меры утвердить, то рабовладение, тем самым, можно ущемить и даже упразднить. Когда это смелое признание дошло до сведения Юга, многие южане присоединились к Бьюкенену и вычеркнули имя Дугласа из списка Демократической партии, что, однако, не помешало ему победить на выборах и добиться назначения в сенат. Что же касается Линкольна, то он превратился в национального героя.
Затем, в 1859 г., произошло нападение Джона Брауна в Харперс-Ферри – фанатическое вторжение в Вирджинию небольшой группы людей, пытавшихся освободить и вооружить рабов. Это случайное и преступное предприятие полностью провалилось, вызвав справедливое возмущение Юга. Иная реакция была на Севере: после того, как Браун и шестеро его соучастников были повешены, многие северяне зачислили этого старого аболициониста в разряд мучеников за свободу, и не прошло и двух лет, как солдаты шли в бой под песню «Джон Браун’с боди» («Труп Джона Брауна»).
Каждое из этих событий было тем более значительным, что Север и Юг превратились в две части страны, у которых в экономическом, социальном и политическом отношениях было очень мало общего. Юг почти целиком был сельским и имел лишь один большой город – Новый Орлеан. В то же самое время на Севере появилось множество городов, а население Нью-Йорка быстро приближалось к миллиону. На Юге почти не существовало промышленности, хотя там было несколько крупных предприятий, вроде процветавших Тредегарских металлургических заводов в Ричмонде. Однако текстильными фабриками всего Юга обрабатывалось меньше хлопка, чем в одном только г. Лоуэлле в Массачусетсе. На Севере было множество преуспевавших промышленных предприятий, которые в больших количествах выпускали железо, сельскохозяйственное оборудование, текстиль, обувь, часы и тысячи других изделий; там строились суда, упаковывалось мясо, мололась мука, и все эти заводы и фабрики постоянно совершенствовались. В Америку прибывало огромное количество эмигрантов: с 1850 г. по 1860 г. – 2 миллиона 452 тысячи, и почти все они осели на Севере или на Западе. Ирландцы обосновались в городах, немцы и скандинавы отправлялись на фермы, а британцы расселялись повсюду. Север к тому времени уже столкнулся с мучительной проблемой трудовых конфликтов и городских трущоб. Юг приветствовал бы иммигрантов, но мало кто ехал туда, не желая состязаться с негритянскими невольниками. Постройка железных дорог на Севере производилась гораздо интенсивнее, чем на Юге. С Востока в обход Аппалачей и через них проходили три главные линии: законченная в 1851 г. железная дорога Эри, которая соединила Нью-Йорк с районом Буффало; законченная в 1852 г. Пенсильванская железная дорога – от Нью-Йорка до Питтсбурга, – и магистраль Балтимор— Огайо, доведенная в 1853 г. до г. Уилинга. Самая большая на Западе железная дорога была магистраль Иллинойс Сен-трал, на постройку которой был выдан щедрый земельный надел в 2 миллиона 600 тысяч акров. Она соединяла Чикаго с Мексиканским заливом. Общее протяжение железнодорожных путей, проложенных с 1850 по 1860 г., составляло 20 тысяч миль; большая их часть проходила на Севере.
Северяне все больше убеждались в необходимости протекционных пошлин, тогда как сельский Юг, который хотел получать промышленные товары по низкой цене, ненавидел их. Север был заинтересован в быстром распределении общественных земель между мелкими землевладельцами. Раздавалось настойчивое требование о том, чтобы все переселенцы получили бесплатные усадьбы, и фраза «Голосуйте за собственную ферму» стала популярным политическим лозунгом. Юг хотел, между тем, чтобы государственные земли сохранялись и продавались только по высоким ценам. Северо-Запад стремился к ряду внутренних улучшений, а Юг был к ним равнодушен. Север хотел действенной федеральной банковской системы, а Юг, в котором не происходило накопления крупных капиталов, относился к централизованной банковской системе враждебно. В социальном отношении Север, несмотря на увеличение пропасти между богатыми и бедными, был демократичнее, чем Юг, где большая часть богатств и власти находились в руках рабовладельческой олигархии.
И все-таки эти различия, несмотря на всю их серьезность, сами по себе не привели бы к окончательному разрыву, если бы их не преувеличивали страх и предрассудки и ими не пользовались демагоги. Юг отчетливо сознавал, что в основе рабовладельческого вопроса лежала почти неразрешимая расовая проблема, и был в безвыходном положении; Юг, как сказал Джефферсон, «держал волка за уши» и не мог ни удержать, ни отпустить его. Аболиционистская агитация вселила в южан страх, что Север нападет на рабовладение в тех местах, где оно уже укоренилось, нарушит эту исторически сложившуюся систему труда и натравит одну расу на другую, что приведет к истреблению и белых и черных. Фактически критика северян содержала немало эгоистических, неконструктивных и разжигающих страсти доводов. С другой стороны, даже такие здравомыслящие северяне, как Линкольн, опасались, что южные радикалы попытаются распространить рабство по всей стране. Опасались они также и того, что Юг, поддавшись агитации некоторых лидеров, захочет возобновить работорговлю и что попытка расширить ее приведет страну к войне, направленной на захват Кубы, Мексики или Центральной Америки. Подозрения в империалистических замыслах Юга были вызваны Остендским манифестом 1854 г., явившимся безответственным заявлением в пользу присоединения Кубы к США. Манифест был подписан тремя посланниками-демократами, которых президент Франклин Пирс отправил в Великобританию, Францию и Испанию. Другим поводом к подобным опасениям явилась поездка беспринципного Уильяма Уокера в Центральную Америку, где он произносил безответственные речи.
Многие северные журналисты, священники и политики грубо преувеличивали зло рабовладения и замыслы рабовладельцев, а многие южане намеренно преувеличивали зло индустриального общества и цели сторонников принципа свободной земли – фрисойлеров. Один мудрый нью-йоркский лидер сказал, что если бы можно было посадить всех худших агитаторов обеих сторон в почтовую карету и опустить их на пятнадцать минут в реку Потомак, то мир между Севером и Югом был бы обеспечен. Впрочем, это мнение было слишком оптимистическим: их место быстро заняли бы другие.
Победа Республиканской партии на президентских выборах 1860 г., ускорившая разрыв с Югом, произошла из-за раскола в рядах демократов. В основе этого раскола лежал один из самых драматических эпизодов в истории американской партийной жизни.
В течение ряда лет все большее число южан-экстремистов настаивали на том, чтобы конгресс принял законы, ограждающие рабовладельческую систему в «территориях». После того как Дуглас заявил, что решение Верховного суда по делу Дреда Скотта о свободном допущении рабовладения во всех «территориях» может быть лишено всякой силы путем проведения местных законов, южане стали особенно решительно настаивать на своем требовании. Оно было высказано Джефферсоном Девисом от Миссисипи, Уильямом Л. Янси от Алабамы и Робертом Тумбсом от Джорджии – тремя представителями «хлопкового царства». В начале 1859 г. это требование было повторено в сенате Альбертом Брауном от Миссисипи, который, обращаясь к Дугласу, спросил, какой позиции он придерживается. «Если законодательные органы территорий откажутся принимать надлежащие меры, – сказал он, – будете ли вы действовать? Если будут приняты законы, направленные против рабства, аннулируете ли вы их и замените ли вы их законами в защиту рабства?» Юг, заявил он, требует решительных мер, «действий определенных и безоговорочных». Другие сенаторы южных штатов поднялись, чтобы поддержать Брауна.
Дуглас, однако, не смутился. Требование Брауна, заявил он, является нарушением прав населения территорий. Еще никогда в американской истории конгресс не принимал уголовных кодексов ни для одной территории или закона, охраняющего имущество на какой-либо территории. Начиная с 1789 г. все эти дела были переданы конгрессом в ведение территориальных легислатур. Зачем, спрашивал Дуглас, нарушать это здравое правило? Демократическая партия в течение многих лет утверждала, что она стоит за невмешательство конгресса в территориальные дела, зачем же теперь отказываться от этой разумной установки? «Если, – продолжал Дуглас, – вы отмените принцип невмешательства и составите невольничий кодекс в конгрессе и если население территорий от него откажется, вам придется отказаться от демократической платформы… Я говорю вам, представителю Юга, со всей прямотой, – я не верю в победу хотя бы одного демократического кандидата на выборах в любом демократическом штате Севера, если в его программе будет сказано, что на обязанности федерального правительства лежит принуждение территорий к учреждению рабовладельческой системы, которой они иметь не захотят». Джефферсон Девис возразил на это, что конгресс обязан утверждать права американских граждан и что, если территориальное законодательство не выполняет своих функций по охране имущества, это должен делать конгресс. «Отнюдь нет! – воскликнул Дуглас. – Если Орегон не примет закон, поощряющий обзаведение ослами, я не стану проводить закона в Вашингтоне, навязывающего ему ослов; если Орегон не будет поощрять обзаведение рогатым скотом, я не стану навязывать рогатый скот; если Орегон откажется принимать рабов, я не стану навязывать их населению Орегона».
На Демократическом конвенте 1860 г. этот вопрос явился тем подводным камнем, о который раскололась Демократическая партия. Другим поводом явилась вражда между Дугласом и сторонниками правительства Бьюкенена. Делегаты конвента собрались в Чарлстоне, в самом центре агрессивных прорабовладельческих настроений, в городе Кэлхуна, Хейна, Р.Б. Ретта и его радикального «Меркюри». Они собрались для того, чтобы продолжить борьбу между Дугласом и Девисом, которая уже в течение двух лет ожесточенно велась в сенате. Если бы победил Дуглас, демократическая партия могла бы продолжать свое существование в качестве подлинно национальной организации, одинаково сильной на Севере, на Западе и на Юге. Если бы победил Девис со своей программой, требовавшей введения рабовладения и там, где его не хотели, то демократическая партия стала бы партией, сильной только на Юге. Вначале многие думали, что будет выставлена чья-то компромиссная кандидатура и принята платформа, не предрешающая вопроса о рабовладении в «территориях». Однако такие крайние южане, как Девис, Янси, Ретт, Тумбс и Джуда П. Бенджамин из Луизианы, твердо решили добиваться победы, несмотря на то, что это ставило бы под угрозу само существование партии.
«Господа южане, – воскликнул сторонник Дугласа, Пью от Огайо, когда экстремисты продолжали настаивать на включении их требования в текст программы, – вы недооцениваете нас, вы ошибаетесь, мы этого не сделаем». Большинство делегатов решительно высказалось против позиции Девиса – Янси. Тогда делегация Алабамы поднялась и в знак протеста вышла из зала заседания. То же сделала и делегация Южной Каролины, а за ней последовал целый ряд других делегатов из крайних южных штатов. Раскол произошел полный, и Чарлстонский конвент закрылся, так и не выставив кандидата в президенты. Каждая из отколовшихся частей вскоре провела свои собственные конвенты. Южные радикалы выставили кандидатуру Джона Брекинриджа от Кентукки, а их противники – кандидатуру Дугласа. Значение раскола было гораздо глубже, чем многие в то время полагали: он не только сделал неизбежным поражение демократов на президентских выборах, но упразднил также еще одну важную нить, связывавшую Север с Югом.
Тем временем в рядах Республиканской партии к началу предвыборной кампании царило полное единство. Конвент в Чикаго прошел под знаком всеобщего энтузиазма, и была выдвинута кандидатура самой популярной личности Среднего Запада – Авраама Линкольна. Его соперники, Сьюард и Чейз, несмотря на свое разочарование, лояльно его поддержали. Партийный дух стоял на небывалой высоте, а миллионы избирателей – противников дальнейшего распространения рабства – были охвачены глубокой решимостью добиться своей цели. Партии удалось также заручиться сильной поддержкой капиталистических кругов, и, таким образом, ее финансовое положение было несравненно лучше, чем четыре года тому назад. Краткая, но катастрофическая паника 1857 г. привела к тому, что в промышленных районах стали настойчиво требовать введения оградительных пошлин, и усилилось требование торговых и финансовых кругов об улучшении банковской системы. Республиканская партия обещала удовлетворить эти требования. Она привлекла также к себе симпатии жаждавших земли северян, обещав провести закон, согласно которому переселенцы будут получать бесплатные земельные наделы. Короче говоря, в экономическом отношении Республиканская партия обещала провести ряд важных мероприятий, привлекательных для больших групп населения Пенсильвании, того самого штата, в котором на предыдущих выборах республиканцы потерпели поражение. Победе республиканцев на Севере особенно способствовал их план введения оградительных таможенных тарифов; в заселенных частях Северо-Запада – их программа ряда внутренних улучшений; в центральной части Запада – обещание земельных наделов.
В день президентских выборов Линкольн получил 1 миллион 866 тысяч 452 голоса, Дуглас – 1 миллион 375 тысяч 157, Брекинридж – 847 тысяч 953, а Джон Белл от Теннеси, программа которого содержала план примирения Севера с Югом, – 590 тысяч 631 голос. Таким образом, Линкольн не получил большинства голосов на выборах, но в коллегии выборщиков его кандидатура собрала решающее большинство голосов. Население страны высказалось за ограничение рабовладения, за единство и мир. Брекинридж, единственный кандидат, стоявший за отделение Юга, получил менее одной пятой всех поданных голосов.
Власть на Юге была, однако, в руках экстремистов. «Люди сошли с ума, – писал сторонник единства Александр Стивенс, представитель Джорджии. – Они одержимы страстями и яростью». Южная Каролина уже решилась на отделение, хотя, строго говоря, необходимости в этом не было. Ни сам Юг, ни его рабовладельческая система, судя по всему, не находились в настоящей опасности. Если бы южные штаты остались в Союзе, Линкольну пришлось бы иметь дело с враждебно настроенным по отношению к нему большинством в конгрессе. В Верховном суде также преобладали южане. Таким образом, у Линкольна были бы связаны руки, и недаром сам он нарочно подчеркивал, что не собирается ущемлять рабовладение там, где оно уже существует. Рабство могло быть упразднено на Юге лишь посредством принятия поправок к Конституции, а этого не могло произойти по крайней мере еще лет десять. И все-таки отделение произошло, хотя последствия его были очевидны для всех: «Вскоре люди будут резать друг другу горло», – предсказывал Стивенс.
Шаг этот был сделан, несмотря на то, что одобрялся большинством населения только в Южной Каролине. Союзные настроения были сильны на всем Юге и даже во Флориде, а желание сохранить мир было не менее прочным. На выборах 1860 г. избиратели четырнадцати рабовладельческих штатов подали на 124 тысячи голосов больше за двух кандидатов компромисса, Дугласа и Белла, чем за крайнего Брекинриджа. Тщательное изучение процесса выборов в самых южных штатах показало, что, если бы вопрос об отделении был вынесен на открытый и честный референдум, отделение никогда бы не произошло. Даже после выхода и начала гражданской войны на Юге оставались влиятельные группы людей, чрезвычайно враждебно настроенные к Конфедерации. Западная Вирджиния от нее просто откололась, в Северной Каролине невозможно было ввести воинской повинности, а в некоторых восточных округах Теннесси в ряды северных войск поступил больший процент населения, чем в каком-либо округе на самом Севере. Тем не менее нужно помнить, что революции обычно являются делом рук преисполненного решимости меньшинства. Поэтому можно сказать, что отделение 1860 г., несомненно, пользовалось такой же поддержкой населения, как и в 1776 г. революция против правления Георга III.
Действия крайнего Юга были вызваны целым рядом причин: ненавистью к Северу, обидой за поражение на выборах, нежеланием примириться с решением по поводу «территорий», мечтой о лучшей жизни под собственным флагом, а главное, страхом, – страхом перед тем, что уклад жизни Юга и его своеобразная цивилизация будут разрушены аболиционистски настроенным правительством. Южная Каролина, положившая начало расколу, заявила 20 декабря 1860 г., что Север избрал на пост президента человека, «чьи взгляды и цели враждебны рабовладению». Последовавший за Южной Каролиной штат Миссисипи утверждал, что население Севера «заняло по отношению к южным штатам революционную позицию». Что же касается южных экстремистов, которые не верили, что Север действительно готов воевать, просто считали, что наступил решительный момент. Возможность отмены федеральных законов не существовала в результате постановления президента Джексона; индивидуальный выход штатов из состава США был невозможен; Север становился все сильнее по отношению к Югу; поэтому, считали они, если дать возможность этому кризису рассосаться без попытки установления независимости Юга, другой такой возможности уже не представится. Возможно, думали они, что Южной Конфедерации удастся занять видное место на международной арене и в недалеком будущем начать экспансию в сторону Карибского моря. В начале февраля в Монтгомери (шт. Алабама) состоялся конгресс, на котором встретились делегаты семи отколовшихся штатов. Этим конгрессом была создана Конфедерация Американских Штатов, и Джефферсон Девис был избран ее временным президентом.
Вскоре из чувства солидарности к этим семи штатам присоединились колебавшиеся четыре штата верхнего Юга. В последнюю минуту был предпринят ряд попыток компромисса. Но самая многообещающая из попыток – план Джона Криттендена, предусматривавший возврат к линии Миссурийского компромисса, проходившей по 36° 30ґ с. ш., – провалилась, натолкнувшись на отказ Линкольна, который твердо стоял на принципе недопущения рабства на новые территории. На заре 12 апреля южане начали орудийный обстрел форта Самтера в Чарлстонской гавани.