В 1817 г. «маленький, высохший и сморщенный» Джеймс Мэдисон уступил место высокому, костлявому и неуклюжему Джеймсу Монро, являвшему собой пример ничем не выдающегося человека с блестящей общественной карьерой. Он занимал одну высокую должность за другой, был сенатором, губернатором, посланником во Франции и в Англии, государственным секретарем и, наконец, президентом. В этот период борьба политических партий временно затихла, и в 1821 г. Монро был переизбран всеми выборщиками за исключением одного из Нью-Гэмпшира, которому хотелось, чтобы только Вашингтон вошел в историю как единогласно избранный президент. Почти единогласное переизбрание Монро явилось сюрпризом. Он не имел никакого личного обаяния, никогда не пользовался большой популярностью, а его жена, женщина красивая, но чопорная и сдержанная, нравилась гораздо меньше, чем живая Долли Мэдисон. У Монро были лишь два выдающихся качества – здравый смысл и сильная воля. По словам Джона Куинси Адамса, его ум был «здравым по конечным суждениям, твердым по конечным заключениям».
Имя этого президента было увековечено так называемой «доктриной Монро». Доктрина эта, которая, кстати, была лишь частью послания Монро конгрессу в 1823 г., содержала две главные идеи. Первая – это отказ от колонизации, выраженный в утверждении, что Европе должно быть запрещено устанавливать в Западном полушарии какие-либо новые зависимые территории. Вторая идея – невмешательство, содержащаяся в декларации о том, что Европа не должна более вмешиваться в дела государств Нового Света, если такое вмешательство может угрожать их независимости. Оба требования были вызваны двумя различными обстоятельствами. Первое, в основном, породила претензия России на территорию, лежащую к югу от Аляски, вплоть до 51° с. ш., претензия, шедшая вразрез с американскими и британскими притязаниями на тихоокеанский Северо-Запад. Второе – явилось ответом на угрозу европейского реакционного Священного союза латиноамериканским народам, только что освобожденным Боливаром. Державы Священного союза к тому времени уже предприняли шаги, направленные на подавление демократических движений в Испании и Италии, а в 1822 г. на конгрессе в Вероне обсуждался вопрос о посылке войск через океан в Южную Америку для того, чтобы вынудить хотя бы некоторые из новых, слабых республик вновь признать испанское владычество. Франция собиралась играть главную роль в намечавшейся экспедиции, и не исключена была возможность, что она сама намеревалась захватить какие-нибудь земли.
Эта новость очень встревожила выдающегося британского министра иностранных дел Джорджа Каннинга. Он предложил Соединенным Штатам и Великобритании совместно предпринять шаги, направленные на предотвращение подобной интервенции. Сначала казалось, что американское правительство готово было пойти на это. Джефферсон и Мэдисон советовали Монро согласиться на совместные действия; однако государственный секретарь Джон Куинси Адамс справедливо настаивал на том, чтобы США действовали самостоятельно. К этой точке зрения в конце концов присоединился и Монро. В своем послании к конгрессу он заявил, что американские континенты «впредь не должны рассматриваться как объект будущей колонизации со стороны европейских держав» и что всякое европейское вмешательство «в целях угнетения» латиноамериканских государств или направленное на то, чтобы «в какой-то мере распоряжаться их судьбой», будет рассматриваться как действие недружелюбное по отношению к США. Так была установлена одна из важных вех американской внешней политики, которой суждено было оставаться в силе более одного столетия.
Вопрос о рабовладении до сих пор не привлекал особого внимания общественности, несмотря на то, что рабство быстро превращалось в важный политический и экономический фактор. Только в 1819 г., совершенно внезапно – «как звон пожарного колокола среди ночи», – писал Джефферсон, – перед сознанием общественности вдруг встала вся связанная с ним страшная проблема. В ранние годы республики, когда северные штаты предусматривали немедленное и постепенное освобождение рабов, многие лидеры думали, что вскоре рабство будет ликвидировано повсеместно. В 1786 г. Вашингтон писал Лафайету о том, как он искренне надеялся, что удастся принять какой-нибудь план, по которому можно будет постепенно, медленно, незаметно, но верно провести упразднение рабства. Его собственные рабы были освобождены по его завещанию. Джефферсон считал, что упразднение рабства должно быть произведено путем освобождения и депортации рабов. «Я дрожу за мою страну, – говорил он, – при мысли о том, что Бог справедлив». Подобные заявления делали Патрик Генри, Мэдисон, Монро и многие другие. В 1808 г., когда была упразднена торговля рабами, многие южане тоже считали, что рабство окажется лишь временным злом.
Но следующее поколение поставило Юг на твердые рабовладельческие позиции. Каким образом это произошло? Почему на Юге почти окончательно исчез дух аболиционизма? Одна из причин заключается в том, что дух философского либерализма, столь ярко проявившийся в эпоху революции, постепенно стал ослабевать. Другая причина сводится к антагонизму, возникшему к тому времени между пуританской Новой Англией и рабовладельческим Югом. У них были расхождения по поводу войны 1812 г., таможенных тарифов и других важных вопросов. Северные освободительные идеи приходились Югу все меньше по духу. Но основная причина состояла в том, что ряд новых экономических факторов сделал рабство более доходным, чем это было до 1790 г.
Один элемент экономического сдвига на Юге общеизвестен: это было быстрое развитие хлопководства в широких масштабах, частично обусловленное введением улучшенных видов хлопка, с более крепким волокном, и большим применением «джина» – хлопкоочистительной машины, изобретенной Илайем Уитни в 1733 г. Хлопководство быстро распространилось из Каролин и Джорджии на значительную часть крайнего Юга до Миссисипи и впоследствии дальше на Техас. Другим фактором, поставившим рабство на новую экономическую базу, было выращивание сахарного тростника. Плодородная почва дельты Миссисипи в знойной юго-восточной части Луизианы оказалась для него идеальной, а предприимчивый креол Этьен Боре в 1794–1795 гг. доказал, что изготовление сахара было делом весьма доходным. Когда на установленные им машины и баки приехала из Нового Орлеана смотреть толпа народа, то появление первых сахарных кристаллов в охлаждавшейся жидкости вызвало ее шумные приветствия.
Это открытие содействовало стремительному подъему Луизианы, и к 1830 г. штат поставлял стране примерно половину всего производимого в США сахара. Развитие сахарной промышленности требовало рабов, которых тысячами привозили с Восточного побережья.
Культура табака также распространилась на запад, увлекая за собой и рабов. Почва Вирджинской низменности, являвшаяся в свое время величайшим в мире центром производства табака, начала истощаться, и плантаторы стали перебираться в Кентукки и в Теннесси, привозя с собой негров. Так началось постепенное переселение все большего числа рабов из верхнего Юга на крайний Юг и на Запад. Многих наблюдателей это успокаивало, ибо расселение уменьшало риск восстаний рабов, подобных восстанию Ната Тёрнера – бунта 60 или 70 вирджинских невольников в 1831 г., который значительно усилил на Юге страх перед освободительными идеями.
В связи с распространением на Запад свободного общества Севера и рабовладельческого общества Юга казалось целесообразным поддерживать между ними равновесие. В 1818 г., когда Иллинойс был принят в число штатов, в стране оказалось одиннадцать свободных штатов и десять рабовладельческих. В 1819 г. Алабама и Миссури также запросили о приеме их в число штатов. Что касается Алабамы, то она, согласно первоначальному соглашению с Джорджией при разделе земель, должна была войти в Союз как рабовладельческий штат, и ее прием восстановил бы равновесие между Севером и Югом. Поэтому многие северяне немедленно выставили требование о том, чтобы другой штат – Миссури – был бы принят не иначе, как при условии, что он будет штатом свободным. Депутат палаты представителей от Нью-Йорка Толмедж внес поправку к законопроекту о приеме Миссури, в которой говорилось, что в этом штате рабство должно быть постепенно отменено. В стране поднялась целая буря. В течение некоторого времени конгресс находился в тупике: в сенате большинство было за рабство, в палате представителей – за свободу. Опасались, что дело дойдет до кровопролития.
Затем, благодаря миролюбивой политике Генри Клея, был достигнут компромисс. Миссури был принят в качестве рабовладельческого штата при одновременном приеме свободного штата Мэн. Кроме того, конгресс постановил, что рабство навеки отменяется на территории, полученной при покупке Луизианы, к северу от 36° 30ґ с. ш., линии, являвшейся южной границей Миссури. Небо прояснилось. Однако каждый дальновидный человек понимал, что новый конфликт неизбежен. Джефферсон писал, что этот «ночной колокол, зовущий на пожар» кажется ему погребальным звоном по самому существованию Союза. «В настоящий момент звук приглушен. Но это только передышка, а не окончательное решение. Раз установленная географическая линия, совпадающая с определенным моральным и политическим принципом, никогда не исчезнет, – каждый новый конфликт, разжигающий страсти людей, будет превращать ее во все более отчетливую границу».
Надвигающуюся бурю возвещали Югу две едва заметные тучки: в 1821 г. молодой квакер Бенджамин Ланди основал в Огайо противорабовладельческий журнал «Джиниус оф юниверсал эмансипейшн» («Гений всеобщего освобождения»), а в 1823 г. английский реформатор Уильберфорс создал общество по борьбе с рабством, в которое вошли Захари Маколей и другие видные деятели.
В 1824 г. в стране выдвинулось пять видных кандидатов на пост президента. Из них Джон Куинси Адамс, Клей и Кэлхун были чрезвычайно способными людьми, а представитель Джорджии У.Г. Кроуфорд – весьма проницательным политиком. Однако самым популярным кандидатом бесспорно был Эндрю Джексон. На Западе сторонники этого новоорлеанского героя считали его военным гением. По сравнению с Джексоном Цезарь, Наполеон и Мальбрук, говорили многие, ничего собой не представляют. А на Востоке многие консервативно настроенные люди ему не доверяли. Вместе с Джефферсоном они вспоминали, как в сенатских прениях его подчас душила такая злоба, что он терял дар речи, и ставили ему на вид вторжение в испанскую Флориду и превышение там власти, выразившееся в казни двух англичан. Адамс полагал, что из Джексона выйдет прекрасный вице-президент. Это было бы для него достойным постом; слава Джексона вернула бы вице-президентству утерянный блеск, и не было бы опасности, что он кого-то повесит!
На выборах, однако, за Джексона голосовало больше избирателей, чем за кого-либо другого из кандидатов; но по числу голосов в коллегии выборщиков ни один кандидат не получил большинства, и вопрос должен был решаться палатой представителей, избравшей в конце концов образованного, опытного и государственно мыслящего, но упрямого Адамса.
Адамс вступил в свои новые обязанности, имея за собой два важных государственных достижения: он был главным автором доктрины Монро, а в 1819 г. добился от испанского правительства договора, по которому Флорида отошла к США. Адамс был чрезвычайно одаренным, благородным и энергичным общественным деятелем, но ему мешали его ледяная суровость, резкость и сильнейшие предрассудки. На посту президента ему мало чего удалось достигнуть, т. к. злобная враждебность сторонников Джексона, утверждавших, что Адамс стал президентом путем сделки с Клеем, ставила ему постоянно палки в колеса. Редко когда партийные страсти разгорались с такой интенсивностью. Ядовитый Джон Рэндольф из Роанока, имея в виду произведение Филдинга «Том Джонс», называл Адамса и Клея «коалицией Блифиля и Черного Джорджа, неслыханного доселе сочетания пуританина с плутом». О нападках свидетельствует запись в дневнике Адамса: «Дрянная партийная клевета распространяется по палате представителей и оттуда отравляет атмосферу во всем Союзе». Он назвал Рэндольфа «завсегдатаем переулка Джина и аллеи Пива».
Во время президентства Адамса произошли изменения в политических группировках, возникли новые течения. Последователи Адамса и Клея стали называть себя «национальными республиканцами» и впоследствии – «вигами», а сторонники Джексона придали новый облик партии демократов. Что касается самого Адамса, он правил добросовестно, деловито и тщетно пытался провести ряд улучшений внутри страны. О неутомимости Адамса говорит следующая выдержка из дневника:
«Я веду ныне более регулярный образ жизни, чем когда-либо в прошлом. Согласно обычаю президент Соединенных Штатов избегает общества, и я этому подчиняюсь. Поэтому когда я совершаю прогулку, то делаю это до утреннего завтрака. Встаю я обычно между пятью и шестью, т. е. в это время года за полтора-два часа до восхода солнца. При лунном свете или при свете звезд делаю прогулку мили в четыре и обычно возвращаюсь к моменту восхода солнца, который виден из восточной комнаты [Белого] дома. Затем я разжигаю камин и читаю три главы из Библии с комментариями Скотта и Хьюлетта. Читаю бумаги до девяти. Завтракаю, а с девяти до пяти часов пополудни принимаю посетителей, иногда без перерыва, очень редко с перерывом в полчаса и никогда не имею достаточно времени, которое позволило бы заняться делом, требующим внимания. С пяти до половины седьмого мы обедаем, после чего я провожу в одиночестве около четырех часов в моей комнате, веду записи в этом дневнике и читаю деловые бумаги и доклады».
Выборы 1828 г. были подобны землетрясению. Победа Джексона над Адамсом и его сторонниками была ошеломляющей. Вражда настолько обострилась, что, прибыв после выборов в Вашингтон, избранный президентом Джексон отказался нанести своему предшественнику полагавшийся из вежливости визит, а Адамс – сопровождать своего преемника в Капитолий.
Вступление Джексона в должность президента издавна считается началом нового периода в американской жизни. Страна до тех пор никогда не видела подобного рода инаугурации. Вашингтонские наблюдатели сравнивали ее со вторжением варваров в Рим. Даниэль Уэбстер писал за несколько дней до этого, что город переполнен спекулянтами, лицами, желающими получить место в новой администрации, торжествующими политическими деятелями и простыми жителями, приехавшими с Запада и Юга лишь для того, чтобы видеть, как их герой станет президентом. Они утверждали, что страна спасена от какой-то страшной опасности. На улицах кричали «Ура Джексону!» и держали себя так вызывающе, что многие от них шарахались. Один наблюдатель пишет:
«То, что творилось утром, в день инаугурации, близ здания Капитолия, напоминало бушующее море: каждая улица, ведущая к месту, где президент приносит присягу, была запружена народом, и процессия, сопровождавшая избранного президента, лишь с трудом могла пробраться к восточному порталу, где должна была состояться эта церемония. На ступенях перед зданием Капитолия был протянут канат, но временами казалось, что это не сможет сдержать толпы. Создавалось впечатление, будто каждый решил лично пожать президенту руку. Я никогда не забуду этого зрелища, равно как и того волнующего момента, когда перед взволнованными глазами этой огромной, пестрой толпы между колоннами портала появилась высокая, внушительная фигура их обожаемого вождя. Головы обнажились, и то мрачное выражение лиц, столь характерное для возбужденной толпы, как по мановению волшебного жезла превратилось в ясное сияние десятков тысяч поднятых кверху восторженных лиц, а раздавшийся оглушительный крик, казалось, сотряс самую землю».
Наиболее характерная для того дня сцена произошла уже после церемонии. Пестрая толпа преисполненных энтузиазма демократов устремилась в Белый дом. Все знали, что там будут раздаваться напитки; всем хотелось увидеть президента в его доме. Бочки апельсинового пунша стояли наготове, но толпа опрокинула лакеев с подносами и стаканами, прижала самого Джексона к стене, и его друзья вынуждены были взяться за руки, для того чтобы оградить президента. Толпа не пощадила покрытой сатином мебели, и судья Стоун записал: «Я никогда не видел такого зрелища. Казалось, что это был триумф толпы».
Джексон был одним из немногих президентов, сердце и душа которого были всецело на стороне простых людей. Он симпатизировал им и верил в них; отчасти потому, что сам был одним из них. Родился Джексон в нищете. Отец его, бедный шотландский торговец сукном, переселившийся в леса Северной Каролины, где расчистил себе участок под ферму, умер перед рождением сына. Семья не в состоянии была купить могильного камня. На положении бедной родственницы мать Джексона стала вести хозяйство своего зятя. Мальчик рос в обстановке лишений, неуверенности в завтрашнем дне, был очень нервным и постоянно испытывал унижения. Быть может, этим пережитым в детстве чувством неполноценности объясняется его вспыльчивость, его чрезмерная чувствительность и сохранившееся на протяжении всей жизни сострадание к угнетенным. Юношей он сражался в революции, в которой погибли его два брата.
После занятий юриспруденцией Джексон переехал в Теннесси и старался там пробиться. Он покупал и продавал землю, торговал лошадьми и рабами и одно время был владельцем универсальной лавки. В тех местах адвокату почти неизбежно приходилось становиться торговцем, ибо гонорары часто уплачивались в виде шкур медведей, меда, кожи, хлопка и земли. В 1798 г. Джексон закупил в Филадельфии на семь тысяч долларов различных товаров и для уплаты за них вынужден был продать землю. Но долговые обязательства этого торговца, подписанные Джексоном, вскоре были опротестованы, в результате чего у Джексона оказался тяжкий долг, который он уплатил с чувством обиды на восточную финансовую систему. Ведь он не занимался азартной игрой, а потерял и землю и деньги!
Кроме того, в качестве адвоката, плантатора и торговца из пограничного района, Джексон понимал, что Восток контролирует значительную часть торговли Запада. Сам он должен был сплавлять свой хлопок, кукурузу и свиней вниз по Миссисипи и продавать их в Новом Орлеане, а для своего магазина в Нэшвилле закупать товары в Филадельфии. В этих городах цены колебались. Он мог послать заказ в Филадельфию и узнать, что цены там непомерно повысились, а отправив свои продукты вниз по Миссисипи, получить сообщение, что там цены непомерно низко пали. И тут и там люди, контролировавшие кредит, богатели, тогда как Джексон и его соседи с трудом сводили концы с концами. Отсюда – его характерное для всего Запада недоверие и ненависть к банкам. Денежные воротилы, по мнению Джексона, слишком много получали за оказываемые услуги. Он не мог примириться с тем, что во власти банкиров, припеваючи живших в Филадельфии и Нью-Йорке, находилась судьба тяжело трудящихся жителей Теннесси.
Джексон разделял общую для Запада веру в силы простого человека. На Западе считалось, что любой честный человек, который может командовать ротой милиции, управлять плантацией и произносить хорошие речи, годится почти для любой должности. Им и в голову не приходило, что высокие общественные посты могут быть привилегией аристократов, богатых или образованных людей. С их точки зрения, охотник на енотов имел такое же право занимать эти посты, как и человек, окончивший Гарвардский университет, и в этом была доля истины. Воевавший с индейцами Джексон, жена которого курила сделанную из кукурузного початка трубку и писала слово «Европа» – «Urope» [вместо «Europe»], получил в Теннесси опыт, сделавший из него великого национального вождя. В Иллинойсе вырос долговязый парень, не имевший никакого представления о салонных манерах и латинских склонениях, но которому суждено было спасти республику. Джексон был свидетелем того, как жители лесной глуши разгромили ветеранов Веллингтона; он видел, как люди, выдвинувшиеся собственными усилиями, подобно Бентону и Клею, добились ведущего положения в конгрессе; он знал потрясающую энергию жителей Запада и силу их характера.
Основные убеждения Джексона можно в общем суммировать в нескольких словах: вера в простого человека, в политическое равенство и в равенство экономических возможностей; ненависть к монополиям, к особым привилегиям и ко всей сложной системе капиталистических финансов.
В поддерживающей Джексона разнородной демократической партии можно было различить две главные категории людей. Самая многочисленная состояла из аграрных избирателей страны – пионеров, фермеров, мелких плантаторов и сельских лавочников. Зааллеганский Запад, где к 1830 г. проживала примерно треть всего населения страны, был отмечен особыми характерными чертами. Настроения здесь были в высшей степени патриотическими; на новых землях было меньше «штатного шовинизма» и больше привязанности к стране в целом, чем в первоначальных тринадцати штатах. Кроме того, политическое равенство воспринималось на Западе как нечто само собою разумеющееся. Каждый взрослый мужчина, принадлежавший к белой расе, мог голосовать и быть избранным на официальную должность. В то время как на Востоке избирательный ценз еще долгое время оставался в силе, а движение за его отмену было встречено в штыки такими консерваторами, как Уэбстер в Массачусетсе, канцлер Джеймс Кент в Нью-Йорке и Джон Маршалл в Вирджинии, в Алабаме, Миссури, Индиане и Иллинойсе, предоставляли право голоса каждому белому.
Кроме того, Запад стоял за прямую демократическую систему: сторонники Джексона нападали на старый способ выдвижения кандидатов в президенты путем сговоров в конгрессе и выступали в пользу непосредственного выдвижения кандидатов на партийных конвентах. Они добились того, что в 1836 г. эта система была уже твердо установлена. Сторонники Джексона считали также, что судьи должны избираться, а не назначаться, и, наконец, сельским избирателям Запада хотелось добиться целого ряда других изменений. Они были недовольны тем, что банки контролировались восточными штатами; они были на стороне должника и против кредитора и ненавидели все, что напоминало монополию, от хартий на судоходство до банков и патентных свидетельств. Им хотелось получить право на приобретение общественных земель по низким ценам и на выгодных условиях.
Другая важная категория людей, поддерживавших Джексона, состояла из массы трудящихся восточных городов. Промышленность Новой Англии и Среднеатлантических штатов, благодаря стимулам эмбарго, войне 1812 г. и протекционным пошлинам, начала становиться отраслью народного хозяйства. В долине р. Мерримак и в окрестностях Провиденса расцвело текстильное производство, а в г. Лоуэлл (Массачусетс) в 1830 г. насчитывалось примерно 5 тысяч рабочих. В том же году в Нью-Йорке на фабриках и верфях работала значительная часть его населения – 200 тысяч человек. Большинство английских, ирландских, немецких иммигрантов примыкало не к вигам, а к демократической партии. Новый рабочий класс быстро превратил Нью-Йорк из федералистского города в демократический, а Филадельфию и Питтсбург – в центры сторонников Джексона. Во время его президентства им было создано много союзов (вначале обычно называвшихся «профессиональными ассоциациями»), и под водительством таких людей, как пылкий Уильям Леггетт, они яро нападали на реакционные суды, наказывавшие забастовщиков на основании старых законов о заговоре. Когда в 1836 г. Джексон ввел десятичасовой рабочий день на государственных верфях, это решение вызвало искреннюю признательность трудящихся, ибо в Массачусетсе люди работали по двенадцать и по четырнадцать часов в день за пять долларов в неделю.
Придя к власти, Джексон начал проводить в жизнь свои идеи чрезвычайно решительно. Протестуя против ассигнований конгресса на строительство местных дорог и каналов, он резко урезал эти расходы из казенных средств своим «мэйсвиллским вето», наложенным на проект постройки дороги в Кентукки из Мэйсвилла в Лексингтон. Он сурово обошелся с Южной Каролиной, пытавшейся аннулировать протекционный тариф 1828 г., и в 1830 г. на банкете по случаю Дня Джефферсона, глядя в глаза южнокаролинского лидера Кэлхуна, произнес бессмертный тост: «Наш Союз должен быть сохранен!»
Когда стало ясно, что Южная Каролина продолжает идти своевольным путем, он доказал, что его решения – не пустые слова: в 1832 г. он послал в Чарлстон генерала Скотта и морскую эскадру, а также выпустил прокламацию, в которой говорилось, что «разъединение путем применения силы – измена». Он готов был повесить Кэлхуна в случае необходимости, и впоследствии сожалел о том, что этого не сделал. Главный поборник Южной Каролины в сенате Роберт Гейн был сокрушен мастерской речью Дениела Уэбстера, слова которого – «свобода и Союз, ныне и навеки, едины и нераздельны» – стали национальным лозунгом. К счастью, Южная Каролина, которой не удалось объединить Юг, отказалась от требования аннулирования тарифа, а неизменный умиротворитель Клей выработал компромиссное снижение тарифа.
Джексон повел отчаянную борьбу со вторым Банком Соединенных Штатов, и ему удалось опрокинуть эту цитадель восточных финансов и монополистической власти. Глава банка, ловкий Николас Биддл, пользовался поддержкой Генри Клея и партии вигов. В сущности, банк управлялся хорошо и оказал стране ценные услуги, но Джексон, отрицательно относившийся к централизованной финансовой власти, в 1832 г. наложил вето на законопроект, предусматривавший возобновление хартии банка. В следующем году он забрал из банка правительственные деньги и разместил их по ведущим штатным банкам с тем, чтобы они переняли функции банка центрального. Нельзя было, разумеется, отрицать, что банк вмешивался в политические дела и был частной монополией, чрезмерно обогатившей небольшую группу лиц. Общественное мнение поэтому было на стороне Джексона, и, хотя президенту пришлось приложить очень много усилий, чтобы заручиться поддержкой всей своей партии для этого начинания, ему все-таки удалось ликвидировать могущественный банк Ника Биддла.
В других делах президент действовал не менее сурово и решительно. Когда Франция прекратила выплату некоторых долгов Соединенным Штатам, он рекомендовал конфискацию французского имущества и таким образом вынудил Францию договориться. Он выселил индейцев из Джорджии. Однако, когда Техас восстал против Мексики и обратился к правительству США с просьбой о присоединении, он мудро поступил, заняв выжидательную позицию. К концу второго четырехлетия своего пребывания на посту президента Джексон сохранил свою огромную популярность.
При Джексоне поднялась новая могучая демократическая волна, захватившая широкие слои населения, которых не коснулась демократия Джефферсона. Тридцатые годы прошлого столетия были тем десятилетием, когда избирательное право было предоставлено всем мужчинам в большинстве штатов, в той или иной форме сохранивших до тех пор имущественный ценз. Предоставление права голоса привело к тому, что население стало проявлять все больший интерес к внутренним делам государства. В 1824 г. в президентских выборах приняло участие только 356 тысяч избирателей; в 1836 г. – уже 1,5 миллиона, а в 1840 г. – 2 миллиона 400 тысяч человек, то есть их число увеличилось в семь раз за шестнадцать лет. Отчасти это объясняется ростом населения, но в основном это явилось результатом отмены ценза и увеличения интереса к политике. Президентские выборщики перестали избираться законодательными собраниями штатов (за исключением Южной Каролины), а стали избираться непосредственно населением.
В государственных делах за правило были взяты более частые перемены должностных лиц. Объявив себя сторонником этих перемен, Джексон под этим предлогом отстранил многих политических противников, и, хотя он сменил меньше лиц, чем некоторые более поздние президенты, им был введен принцип, сформулированный Уильямом Л. Марси (Нью-Йорк): «Добыча – победителю!»
Нравы в этот период становились проще, обхождение – более демократическим и непринужденным. Иностранцев шокировало, что многие американцы открыто выплевывали табак, торопливо ели за столом, были любопытны, самонадеянны и хвастливы. Их поражала и характерная для северных городов всеобщая спешка. Американский быт отличался также безрассудностью и насилием. Для быстро развивавшейся страны было естественно, что выполнение той или иной работы считалось более важным, чем человеческая жизнь. На пароходах и железных дорогах уделялось мало внимания безопасности. Дуэли стали обычным явлением, а на Юге и Западе нередки были семейные вендетты, с применением длинных охотничьих ножей и пистолетов. В районах, где нельзя было полагаться на суд и блюстителей законности, естественно, укоренилось линчевание (самосуд). В результате, когда в 1840 г. виги провели в президенты Уильяма Генри Гаррисона, партия вынуждена была представить этого образованного человека среднего достатка, жившего в Цинциннати в собственном имении в две тысячи акров, в обличье неотесанного пионера, обитателя бревенчатой хижины и любителя крепкого сидра.
На самом деле, однако, общие нормы обхождения были не хуже, чем в ранние годы республики. Они уступали изысканности манер тогдашней аристократии, но были выше поведения невежественных и грубых рабочих. Прежнее столь отчетливое различие между обходительностью высших кругов и грубостью «толпы» в значительной мере исчезло.
Жизнь демократизировалась во многих отношениях. Возникла дешевая печать. Подражая продававшимся за пенни газетам Лондона, Бенджамин Дэй в 1833 г. основал в Нью-Йорке общедоступную газету «Сан» («Солнце»), а два года спустя Джеймс Гордон Беннетт достиг еще большего успеха своим сенсационным нью-йоркским «Геральдом». При Джексоне появился и первый популярный журнал: «Годиз лейдиз бук» (Филадельфия, 1830 г.). Тремя годами позже начал выходить ежемесячник «Никербокер», первый литературный журнал, получивший широкое распространение. В области образования шла острая борьба за создание бесплатных общественных школ, не принадлежащих ни к одной из церквей, которые бы находились под общественным руководством и существовали за счет налогоплательщиков. В этой борьбе ведущую роль играл Хорас Манн (Массачусетс), и была она гораздо более ожесточенной, чем это обычно представлялось последующим поколениям. За общественные школы стояли все демократически и гуманистически настроенные люди, умные рабочие, кальвинисты и унитариане; против них – люди аристократических настроений, экономные консерваторы, лютеране, католики и квакеры (сторонники церковно-приходских школ), плантаторы, фермеры, а также преподаватели частных школ. И все-таки сторонники общественных школ одержали победу, и штатам пришлось подчиниться. «От чтения ум гниет», – декламировал один житель Новой Англии, а в Индиане кто-то просил, чтобы на его могиле написали: «Здесь покоится противник бесплатных школ». Однако законы, по которым городским и окружным властям разрешалось собирать налог на содержание бесплатных общественных школ, в Среднеатлантических штатах и на Западе были заменены законами, принуждавшими к этому местные власти.
Даже религия, по мере продвижения границы на запад, становилась все более демократичной. Больше всего процветали на Западе баптисты, методисты, кампбеллиты и пресвитериане – организации, бывшие демократическими с самого начала и продолжавшие усиливать эту тенденцию. Наибольший отклик встречали на Западе первые из трех перечисленных сект, с их обращением к эмоциям, пением, исступленной молитвой и экзальтированными религиозными митингами, описанными в «Приключениях Гекльберри Финна» Марка Твена. Демократические тенденции нашли свое отражение и в литературе. Байант, Фенимор Купер и Вашингтон Ирвинг – все были ярыми сторонниками Джексона. Книги Купера об обществе на Востоке и произведения Ирвинга о Диком Западе в равной степени подчеркивали идеи демократии; такие популярные произведения, как «Автобиография» Дэвида Кроккета (1834 г.) и «Картины Джорджии» Огастуса Б. Лонгстрита (1835 г.), раскрывали влияние границы, а первый том «Истории Соединенных Штатов» Джорджа Банкрофта свидетельствовал о том, что автор его «голосовал за Джексона».