«Павка!» — «Что, Ленок?» — «Читал?» — «Нет». — «Смотри. Опять в „Комсомолке“ об этой ерунде». — «Дай-ка», — и Павел, взяв у молодой жены свежий номер газеты, погрузился в чтение.
И Павка, и Ленок (Ленка, Ленушка, Ленусенька) только что встали на жизненный путь. Они были в том возрасте, когда гордо носят на груди значок об окончании вуза. Срок их совместной жизни исчислялся месяцами.
Они еще частенько, не веря своему счастью, вспоминали первые встречи, первые объяснения. Все это происходило на последней, преддипломной, практике. Были свежи в памяти малейшие мелочи, весьма важные, быть может, только для них.
Там, на практике, им встретился необычный камень. Они так и звали его «наш камень», вкладывая в эти слова что-то известное только им одним.
А камень был удивительным. Внешне это ничем не примечательный песчаник. Таких кусков горных пород можно встретить тысячи тысяч. Но на одной стороне камня отчетливо проступал знак, странно похожий на букву «Ф».
Павел еще тогда, на практике, уверял: «Ленок, это открытие! Ни ты, ни я еще не представляем всей грандиозности нашей находки. Это, может быть, для нас с тобой работа на всю жизнь».
А Лена смеялась. Она смеялась так заразительно, что он не выдерживал и целовал ее…
— Ленок, а ты обратила внимание на концовку?
— Нет.
— Слушай: «Не исключено, что Землю когда-то действительно посетили пришельцы иных миров. И искать следы такого посещения нужно… Кому же не ясно, что цивилизация, могущая пересечь межзвездные пространства, качественно не похожа на нашу?»
— Не увлекайся, Павка. Это невозможно. Ведь в заметке ясно сказано: мистификация. Об этом я тебе говорила еще тогда. И теперь добавлю: Иван Петрович на то и профессор, чтобы все знать. Он тоже говорит: выкиньте все это из головы и занимайтесь делом.
— Ну, знаешь, твой Иван Петрович просто сухарь.
— Павка, не смей так говорить!
Назревала ссора. Дело в том, что судьба, соединив в институте Павку и Лену, недолго была к ним благосклонна.
— Не можем, — заявила им судьба, — не можем назначить вас в одну партию. Вы ведь не просто молодые специалисты. Вы муж и жена! А раз так, то вы 34-я по счету родственная связь в нашей организации. А есть указание! — И тут судьба с многозначительным видом подняла кверху свой перст, давая этим понять, что указание получено из очень высоких сфер. И судьба, на сей раз представшая в облике заведующего отделом кадров, оформила растерявшихся молодоженов в разные отделы, к различным начальникам.
А дальше под воздействием разных коллективов, кстати, представлявших противоположные научные школы, начали формироваться их деловые взгляды, что, конечно, отражалось на их характерах.
В последнее время все чаще и чаще между ними стали возникать ссоры из-за научных проблем и отношения к фактам.
Начальник Павла, такой же порывистый и увлекающийся, учил молодежь бережному отношению к фактам. «Проверять, проверять, проверять абсолютно все факты» — было его девизом.
Прямой противоположностью был руководитель партии у Лены. Отбор и оценку фактов ее начальник считал нужным производить в зависимости от взглядов той школы, к которой он принадлежал. «Если какие-либо факты, особенно единичные, противоречат нашим взглядам, — наставлял он молодежь, — их надо либо переизучить и повернуть в русло единой теории, либо отбросить, как несущественные и недостоверные».
На пути неоперившихся молодых людей встала борьба идей и школ, которая должна была определить и их место в жизни.
— Ну, посмотри, Ленок, какие молодцы северяне. Они не прошли мимо необъяснимого, с обычной точки зрения. Ты только подумай: на глубине 760 метров от поверхности лежало нечто еще никем не виденное! И они смело заявили: надо искать!
— «Нечто»! — фыркнула Лена. — Фальсификаторы твои северяне. Им захотелось дешевой славы. Они сами сделали этот «факт».
— Лена! Ведь они нашли там отпечаток в песчанике вроде нашего камня!
— Павел! И наш камень, и то, что нашли (или, вернее, сами сделали) северяне, — ерунда! Такие единичные факты — нуль! Они все не укладываются в рамки подлинной науки. Значит, их надо отбросить!
— Неужели вас так учат? Да ты посмотри на физиков. Они в Дубнах сделали 85 тысяч, понимаешь, тысяч! — повторений одного и того же эксперимента. И только в двух случаях, — понимаешь, в двух! — нашли несоответствие. На этом они построили открытие. А что, если бы они отбросили эти два факта? Твой Иван Петрович их наверняка отбросил бы!
— Конечно! Что за наука на двух случайных фактах против десятков тысяч непреложных? Иван Петрович рекомендовал нам не только отбрасывать все это, но и изымать из дневников, чтобы не вводить в заблуждение будущих исследователей.
— Ленка, пойми меня, милая, правильно. Твой Иван Петрович не имеет права так поступать.
— Не трогай Ивана Петровича! Он известный ученый! А кто ты? Хочешь учить профессора!
— Ленок, Ленусенька, ну, давай не кипятиться. Пойми, мы где-то у порога открытия. Нам удалось встретить новый факт. Смотри — в «Комсомолке» описан другой. Это уже два факта! Нельзя проходить мимо неведомого. Давай углублять открытие.
— И превратимся в неудачников, ищущих «вечный двигатель»? Нет, нет, нет! И учти: ведь криминалисты, изучавшие «открытие» северян, вряд ли ошиблись. Вчитайся в статью. Они ясно говорят: «на песчанике установлен след вдавленного „негостированного“ болта». Болта! Ты читай. Читай вот здесь.
— Значит, и наш камень тоже только след болта? Откуда появился знак «Ф»? И смотри: он ведь не такой, как в общепринятом алфавите! Он тоже «негостированный»!
— Так ведь на болте ясно видна цифра «84». Она и отпечаталась. Мог быть и знак «Ф».
— Ну, а почему на крышке, покрывающей вдавленность, есть выпуклости с обратным начертанием этой цифры?
— А криминалисты, по-твоему, не думали об этом?
— Нет. Они, вроде твоего Ивана Петровича, ничего об этом не сказали. Отбросили факт.
— Павел. Ты опять!
Этот разговор, перешедший в ссору, длился весь вечер и, конечно, закончился примирением.
— Товарищи! Наше очередное заседание мы посвятим рассмотрению новой монографии уважаемого руководителя нашей школы, члена-корреспондента Академии наук СССР Игнатия Валериановича Скерского, — так начал привычную процедуру молодой, энергичный заведующий лабораторией Роман Павлович Потемкин…
— Он молодой, — подумал Павел, — не больше тридцати лет.
Павел сегодня впервые присутствовал, как ему казалось, на научном празднике — заседании лаборатории. Он скромненько устроился в хвостовой части аудитории и чувствовал себя явно не в своей тарелке среди почтенных ученых.
Невольно Павел стал вслушиваться в разговор двух собеседников, сидевших за ним. Один, никого не стесняясь, рассказывал другому историю выдвижения председателя этого собрания. Павел понимал, что не надо бы подслушивать чужие секреты, но голос бубнил так громко, был настолько всепроникающим, что не слушать было просто невозможно.
— Он-то, Потемкин, раньше совсем наивным был, — бубнил первый собеседник. — Все, понимаешь, пытался правду искать. А потом вдруг за ум взялся. Отказался, понимаешь, от своих взглядов. Публично в печати признался в своей неправоте. Не раз каялся на собраниях. Вот и вошел в доверие, понимаешь, не только Ивана Петровича. Похвалил его сам Игнатий Валерианович…
Председатель тем временем предоставил слово «молодой, талантливой, — подающей надежды, представительнице нашей школы» Елене Владимировне Сахаровой.
К трибуне легким шагом вышла Лена. Нет, это была не Ленок, Ленусенька, а действительно Елена Владимировна!
Такой ее Павел еще никогда не видел.
Павел примерно знал содержание доклада Лены. Ведь воззрения Игнатия Валериановича широко публиковались в нашей и зарубежной печати. В институте на экзаменах их не раз заставляли повторять известные высказывания Скерского. И, наконец, Лена в последнее время часто в спорах цитировала его мысли.
— Как все-таки влияет среда, — вновь забубнил за спиной голос. — Ведь еще девчушка, и симпатичная, и совсем еще зеленая, а уже слащавит. Ты послушай, посмотри, понимаешь, как она научилась подхалимству.
Павел покраснел и хотел оборвать нахала, но, взглянув на Лену еще раз, остановился. Только тут он понял, что порой отталкивало его от жены. Да, слащавость. При этом у нее появляется нехорошее выражение лица. Вот и сейчас она упомянула имена Игнатия Валериановича и Ивана Петровича и вся зарделась.
Сущность взглядов Игнатия Валериановича была всем хорошо известна. 240–285 миллионов лет назад, в пермском периоде палеозойской эры, неоднократно шла борьба между сушей и морем. Та часть нашей страны, которая сейчас называется Европейской Россией, испытывала на себе всю тяжесть этих перемен. Лена увлеченно рисовала схемы древней географии, известные еще с вузовских времен.
— Гляди, гляди, — бубнил голос, — сейчас она упомянет снова имя Скерского и заалеет от счастья. Вот так и развращают молодежь!
Павел тоже придирчиво следил за поведением Лены и с горечью отмечал все то, что подсказывал этот уже не казавшийся нудным бубнящий шепот.
Вдруг Павел увидел, каким злым и противным, да, именно противным, стал ее голос. В это время Лена начала говорить о появившихся в последнее время на страницах газет сообщениях, несовместимых с подлинной наукой и, конечно, с идеями Скерского. О том, что якобы появились находки следов древнейшей цивилизации, насчитывающей свыше двухсот миллионов лет!
Именно в этот момент на Павла словно накатила чудовищная волна. Позднее он сам не мог вспомнить, повторить всего, что говорил. А говорил он много. Что он, Павел, располагает данными, свидетельствующими о наличии следов древней цивилизации, и никакого противоречия с наукой в этом не видит. Что взгляды Скерского на животный мир эпохи палеозоя основаны на старых фактах…
Все смотрели на Павла как на зачумленного. Особенно сторонники школы Скерского.
А Лена, его Лена, проходя мимо, швырнула ему «наш камень», их реликвию, их «святая святых».
Упав к ногам Павла, камень раскололся. Поднимая его, Павел увидел нечто, заставившее его забыть все. В отколовшейся части камня яркими красками горел странный знак! Это же…
Павел собрал осколки камня, тщательно завернул их в носовой платок (больше ничего под руками не оказалось), медленно пошел прочь из аудитории.
— Нехорошо, молодой человек, терять самообладание, — услышал он голос догонявшего его человека.
Павел оглянулся. Его догонял собеседник того, кто бубнил за спиной. Это был пожилой человек с волосами, похожими на пряди высококачественного асбеста. Сухое, аскетическое лицо. Шрам во всю щеку. Все это с первого раза бросилось в глаза.
— Давайте знакомиться, — продолжал он. — Мозгов, Юрий Николаевич.
Мозгов! Да ведь это известный ученый, профессор, который начал пересмотр общепринятой схемы развития животного мира в палеозое!
— Так вот, молодой человек, — говорил, улыбаясь, Мозгов. — Вы сорвали мое выступление, которое, кстати сказать, должно было быть таким же по существу, но несколько иным по форме. Я, между прочим, к вам по делу. Покажите-ка мне этот камешек. И Мозгов взял из рук оторопевшего Павла носовой платок с его реликвией, подошел к окну и стал рассматривать камень.
Яркий солнечный свет проявил и подчеркнул игрой тонов и полутеней узоры камня. Ясным стал контур шестиугольника, внутри которого был выдавлен таинственный знак «ф»! Выдавлен он как бы изнутри камня. Выдавленная часть была окрашена в странно алый цвет. Фон таинственной буквы внутри многоугольника был серовато-зеленым.
— Ну, батенька! — воскликнул Мозгов. — Не ожидал! Смотри-ка, Сергей Владимирович, — обратился он к подошедшему, — ты только взгляни: вот оно, чудо! Кстати, знакомьтесь. — Это мой друг, начальник южно-уральской партии Абрамов Сергей Владимирович.
В подошедшем Павел узнал обладателя голоса, навязчиво бубнившего за его спиной.
А Мозгов говорил: «Я ведь только что с экспертизы. Был в Москве на консилиуме по поводу таинственной цифры из керна скважины, с глубины 760 метров. Читали, небось?»
Павел только кивнул в ответ головой.
Вдруг с шумом распахнулась дверь соседнего кабинета, и оттуда вышли, нет, выбежали Потемкин и Лена.
— Павел, — крикнула она, подбегая к нему, — верни наш камень! Я виновата. Ну просто погорячилась.
— Нет уж, уважаемая Елена Владимировна, — очень мягко произнес Мозгов, — теперь мы — хозяева камня. Все видели, как вы швырнули такую драгоценность оземь.
— Ну, Павел, ты об этом пожалеешь! — и, круто повернувшись, Лена побежала вдогонку за Потемкиным.
— Милые бранятся, понимаешь, только тешатся, — буркнул Абрамов. — Пойдемте-ка в лабораторию. Проверим быстренько цветовые эффекты. Экспресс-метод и все такое.
И, не выпуская из рук камня, они быстро подвели Павла к двери, на которой была табличка: «Лаборатория люминесцентного анализа».
В полумраке лаборатории Павел увидел серию аппаратов. Он слышал, что в эту лабораторию поступило недавно новое оборудование. Его приятель, лаборант этой лаборатории, звал посмотреть новинки, но Павлу все было некогда, и он откладывал посещение со дня на день.
И вот луч света, процеженного через светофильтры, луч, ставший источником ультрафиолета, упал на его камень. И всех ослепил изумрудно-зеленый интенсивный цвет, вырвавшийся из многоугольника.
— Уран! — в один голос воскликнули и Мозгов и лаборант.
— Значит, мы сможем точно определить возраст породы.
— Ну, батенька, — сказал Мозгов, — теперь распрощайтесь с камнем. А впрочем, — вдруг решил он, — оформляйтесь-ка в партию к Сергею Владимировичу. Там вы будете вместе с камнем. Сергей Владимирович, вы примете к себе этого юношу?
— Уж так и быть, понимаешь, Юрий Николаевич, — отозвался Абрамов, — только ради тебя. Приму. Оформлю в свою деревню. Зайдите-ка завтра ко мне.
Поздно в тот вечер вернулся домой Павел. Еще на «дальних подступах» к своей квартире он заметил: огня нет. Наверное, спит. Умаялась.
Но, войдя в комнату, Павел обнаружил, что Лена домой не приходила! Это было настолько необычно, что Павел растерялся.
Он рассчитывал, придя домой, убедить Лену в необычайности открытия. То, что удалось увидеть в лаборатории, разрешало многое из их споров.
Но она не возвращалась домой. Может быть, что-нибудь случилось?
Надо сейчас же броситься на поиски. Идти. Нет, бежать. Но куда?
А что, если ее обидело его резкое выступление и она решила уйти от него?
Нет! Не может быть! Ведь они тогда поклялись друг другу всю жизнь идти вместе…
Утром на работе Павел обнаружил на своем столе заклеенный конверт. В нем записка. Лена сообщала о своем бесповоротном решении порвать с ним. Каждый пойдет своим путем. Она не может жить с человеком, который отрекся от подлинной науки во имя мелкого самолюбия и страсти к дешевой сенсации. Они разные люди…
В тот же день Павел был у Абрамова. Договорившись с новым начальником, рассказав ему все, Павел оформил свое увольнение в секторе кадров, а вечером выехал на место новой работы.
Деревня Абрамова оказалась самым современным научным геологическим центром. Было принято показать каждому новичку, вне зависимости от его знаний и рангов, все «хозяйство деревни».
— Наш научный центр разместился вот в этих трех корпусах, — говорила Павлу молоденькая девушка, которую дали ему в провожатые. — Кстати и между прочим, зовут меня Таня. Смотри, в этом корпусе у нас библиотека. В ней, между прочим, сто тысяч томов специальных книг.
— Что это ты все «между прочим» да «между прочим»? И начальник ваш все «понимаешь» да «понимаешь» говорит.
— А ты злой. Придется тебя перековывать, — Павел хотел уже возмутиться, но увидел, что Таня дружески улыбается.
— Ладно. Идем дальше. Лучше уж я тебе покажу сначала все, а потом будем и на эти темы разговаривать.
Дальше действительно было на что смотреть. Еще в студенческое время Павел увлекался проблемой определения абсолютного возраста горных пород. Здесь же была расположившаяся под библиотекой лаборатория, оснащенная самой современной аппаратурой.
— Здесь вот, между прочим, и мое место, — сказала Таня, немного запнувшись на «между прочим». — Сейчас на определение взят твой образец. Ведь тема «84-Ф» стала дополнительной в нашей партии. Тебе уже отведено место в библиотеке. Подбирать литературные материалы будешь.
Трудно описать все, что увидел Павел в других корпусах. В лабораториях химии, геофизики, геоматематики деловито распоряжались всем «хозяйством» такие же, как и он, молодые специалисты.
А Таня подчеркивала:
— Все хозяйство наше молодежное. А здесь наш особый центр.
И Павел прочел на табличке: «Комитет ВЛКСМ».
— Вечером ты здесь отчитаешься. На тебя пришла бумага. Расскажешь нам все. Только не волнуйся. Нам шеф уже кое-что говорил.
Всю свою энергию Павел вложил в новую работу. Первые ее шаги были несложными, но требовали усидчивости. Нужно было, переворошив вороха книг, нанести на карту места, каким-либо путем связанные с проблемой «84-Ф». Задание преследовало простую цель: факты должны подсказать новую гипотезу.
Павлу вначале казалось, что фактов на карте должно быть только два: первый — тот, что найден им, и второй — место буровой, в керне которой нашли знак «84». Но «факты» наползали на карту порой неожиданно, как будто сами собой.
Не так давно Таня принесла результаты определения абсолютного возраста образца. Несколько определений давали однозначный результат: 260 миллионов лет.
— Нанеси-ка, Павел, на карту главнейшие события этой эпохи, — подсказал Абрамов. — Ты понимаешь, что только так можно подступиться к тайне?
И вот выплыл удивительный факт. Этот же возраст имели породы, найденные в Предуралье, в которых были заключены кости древнейших наземных позвоночных. Абрамов обрадовался. Тут же он подключил к теме другого паренька — Толю Барышникова, тоже недавно окончившего институт.
Через несколько дней Толя ошеломил всех потрясающей новостью. В трудах американского ученого Дж. Т. Грегори он обнаружил «руководящую идею» («вернейшую и бесспорнейшую»!). Грегори писал, что среди ископаемых остатков ученые не умеют различить рептилий от млекопитающих.
— Они не гады! — возбужденно говорил всем Толя.
— Кто они?
— Ну, пермские «рептилии». Никто не находил их чешуи. Конечно, они были теплокровными. И среди них могли быть первые разумные существа.
Напрасно Абрамов предупреждал молодежь от увлечений и скороспелых выводов. На его призыв «факты и только факты» все махнули рукой. Зацепившись за первую романтическую идею, комсомольцы требовали расширенного обсуждения гипотезы «Грегори — Барышникова».
После бурного обсуждения на комсомольском бюро на дверях библиотечного корпуса появилось объявление: все на диспут! Тема диспута: «Гады ли?». Дальше следовали дата, тезисы и прочее.
И Абрамов махнул рукой:
— Сдерживать их сейчас бесполезно. Пусть выскажутся.
— Нам надо научиться выявлять гадов, — начал Толя свой доклад на комсомольском собрании.
В ответ он услышал дружные аплодисменты. Посыпались реплики:
— Молодец!
— Отмочил!
— Не только выявлять, но и уничтожать!
— Наверное, вы меня неправильно поняли, — растерялся Толя.
— Да куда уж лучше!
— Договорился!
— Кончай доклад! Лучше не скажешь.
Звонок председателя прервал остряков.
— Ты уж лучше, Толя, перейди на научный язык, — сделала ему замечание Таня.
— Ладно, — легко согласился докладчик. — Так вот, Грегори, крупный американский ученый пишет, что мы не только не знаем, когда и как появились в геологическом прошлом млекопитающие, но и совершенно не умеем отличать этих зверей от рептилий.
Тут Толя сделал краткую паузу. И потом сказал. — Я лучше зачитаю слова Грегори. Вот: «Палеонтолог произвольно выбрал структуру нижней челюсти и среднего уха в качестве основных диагностических особенностей скелета рептилий и млекопитающих. Рептилии имеют сложную челюсть, а млекопитающие — одну кость. Это удобно, но не очень основательно. Уотсон еще в 1931 году показал, что анатомические особенности высокоразвитых звероподобных убедительно свидетельствуют…
Толя неожиданно прервал чтение, обвел всех присутствующих взором, поднял палец и повторил с нажимом:
— …убедительно свидетельствуют о теплокровной физиологии и, возможно, о существовании шерсти, — и Толя снова повторил многозначительно: шерсти — у этих животных. Вероятно, эти существа вскармливали своих детенышей молоком и были бы отнесены к млекопитающим, если бы они жили в наше время».
Толя долго затем комментировал прочитанное. Он приводил примеры находок окаменелых звероподобных существ в слоях, в которых обнаружены таинственные знаки.
— Я думаю, — закончил Толя, — эти животные, которых мы ошибочно называем «рептилиями», и были носителями первой высокой культуры на Земле.
— Сказки, — донеслось из аудитории.
— Ты лучше, чем рассказывать байки, скажи, как они выглядели, эти носители культуры.
— Честно говоря, не знаю, как они выглядели, — сказал Толя, покидая трибуну. — Рылся по всем монографиям. Так и не мог остановиться ни на одной зверюшке. Морды у них у всех тупые или хищные. Кто из них был «царем природы»? — так и не решил.
Но, может быть, мы не всех знаем.
На трибуну поднимался другой оратор. Это был Вася Медяков — аспирант-заочник у Ивана Петровича. И позой, и жестами он явно копировал Потемкина. Кое-кто даже назвал его не Васей, а Василием Ивановичем. Васе это необычайно нравилось.
— Друзья, — начал Вася, — я сдавал вступительный экзамен в аспирантуру самому Ивану Петровичу. Перед сдачей мной были проштудированы все главнейшие труды самого Игнатия Валериановича Скерского. В них, в этих трудах, содержится основной материал о рептилиях пермского периода. Нам не к лицу оглядываться на исследования какого-то Грегори.
А Павел? Павел видел в нем самого Потемкина. Точно в таких же тонах выступала тогда и Лена (нет, не Лена, а Елена Владимировна). Точно такое же сладчайшее выражение лица было у нее при упоминании главы школы.
Вася говорил уверенно и громко, с полным сознанием того, что он здесь отстаивает свою школу.
— Так вот, в этих трудах Скерского говорится о диких существах, населявших леса пермского периода. Конечно, это были не млекопитающие. Да вот я зачитаю вам характеристики этих существ, взятые мной из литературы:
«…Вот, например, титанофонеус… Он имел бульдогообразную морду, с которой никак не гармонировали его косо и в сторону направленные глаза…»
«…Вот динозавр. Особенно массивными были у него лоб и теменная кость черепа… — Такой головой не думают. Она служила для драк…»
«…Вот улемозавр. В его тупой, коротенькой мордочке, во всем его облике скелета не было ничего от думающих животных…»
— Теперь я подхожу к выводам, — и в голосе выступающего послышались новые нотки. — Нам нужно отказаться от всей этой, с позволения сказать, «проблемы». Мы должны отказаться от дальнейших поисков ненужного, надуманного разумного существа. Первым шагом к этому должно быть возвращение образца, незаконно взятого у Елены Владимировны.
Собрание продолжалось. Один за другим выходили на трибуну молодые специалисты, увлеченные темой. Они пыталась доказать правильность воззрений Толи. Им резко возражали сторонники Скерского.
— Их много, — сказал вслух Павел.
— Ты что думал, — откликнулся сидевший рядом Абрамов. — Они, понимаешь, существуют везде. Зайди-ка завтра ко мне.
Утром в кабинете Абрамова разговор продолжался.
— Поедешь в командировку. К Мозговому. Там посоветуешься с ним. Сегодня же и выезжай. Иди. А я пока заготовлю письма.
Вечером в купейном вагоне поезда, идущего на Москву, Павел, растянувшись на полке, приводил в порядок взъерошенные мысли.
Только утром, подъезжая к столице, Павел собрался с мыслями.
Разыскав в Москве институт, который возглавлял профессор Мозговой, Павел с трепетом вошел. Но его уже ждали. Секретарь Мозгового провела его в просторный кабинет профессора.
Мозговой встретил вошедшего радостным восклицанием.
— Ну, рассказывайте, что у вас там получается? — спросил он Павла после первых приветствий. — Говорят, вы обнаружили что-то новенькое?
Павел приступил к докладу. Подробно рассказав о фактической основе схемы, он подчеркнул открытие Таней возраста находки. Затем подробно доложил о дискуссии. Его личное мнение? Он все же думает: позвоночные, будь они хоть трижды млекопитающими, вряд ли причастны к изготовлению таинственных знаков. — Кто же мог это сделать? — Да, ответить на вопрос трудно. Пока самой приемлемой является идея быстропередвигающихся, может быть, даже летающих существ. Постойте, летающих! Ведь эти факты даже нанесены на схеме. Смотрите: вот, вот, вот… Это кладбища насекомых. Они и в это время главенствовали над миром!
И, получив от Мозгового разъяснения, как и где ему лучше углубить материалы о пермских насекомых, Павел с головой окунулся в мир странных существ, населявших Землю в те далекие времена.
Павел был весь захвачен открывшимся перед ним новым миром. С утра до вечера он просиживал в библиотеке, штудируя труды по сравнительной анатомии и физиологии членистоногих. Особенно интересными оказались новейшие работы из области бионики насекомых.
Насекомые. Это были первые покорители планеты. Особенно поражали некоторые цифры. Во все времена на планете количественно главенствовали насекомые. Если взять за сто все когда-либо существовавшие и существующие виды, то на долю членистоногих, в число которых входят насекомые, приходится свыше 80 процентов! Для сравнения Павел выписал и другие цифры. Все позвоночные еле-еле укладывались в один процент!
Как-то, проходя по аллеям сквера у Чистых прудов, Павел присел отдохнуть на скамеечку. Рядом оказался совершенно незнакомый, пожилой человек. Они разговорились. Собеседник оказался пенсионером, в прошлом учителем зоологии в школе. Ему Павел стал рассказывать о прочитанном.
— Понимаете, — говорил Павел, — ни рептилии, ни дельфины, ни какие-либо другие позвоночные не могут и не могли претендовать на всеобщее главенство над миром. Насекомые — вот истинные цари природы, приспособлявшиеся к любым условиям существования.
Собеседник Павла возражал. Приводил примеры из других областей науки. Защищал человечество от нападок Павла. Но Павел не сдавался.
— Поймите, членистоногие в начале палеозойской эры в течение ста миллионов лет преобладали во всех морях Земли. Когда же их вытеснили из воды, они стали покорять сушу и воздух.
— Уважаемый молодой человек, но ведь это не свидетельствует о разуме насекомых. Они и сейчас летают, плавают, ползают, прыгают, но им далеко до человеческого разума.
— Несмотря на все их изобретения?
— Какие изобретения?
— Ну, самонастройку их биологических систем в связи с окружающей их средой.
— Это что-то сложное. Нельзя ли пояснить примером?
— Ну вот хотя бы моль. Она стала объектом охоты. Ее стали уничтожать летучие мыши, снабженные великолепным ультразвуковым аппаратом. И моль сто миллионов лет назад изобрела антилокатор. И ультразвуковая локация летучих мышей стала ей не страшна.
— Все это так. Мало ли в природе других подобных «изобретений». Опять-таки это не разум, а результат естественного отбора.
— А кузнечик, воспринимающий сигналы с длиной волны, равной половине расстояния атома водорода? Он умеет слышать то, что человеку недоступно. Надо же учитывать эту способность к миниатюризации их аппаратов.
— Павел, вы на ложном пути. Все это не свидетельствует о разуме.
После долгих споров Павел вынужден был согласиться, что он должен еще многое доказать. Он сказал своему собеседнику, что сейчас занят подбором материалов о величайшем из величайших «изобретений» (или нет — «открытий!») насекомых. Ведь они первыми перешли к коллективному способу существования.
Вот здесь они нашли общий язык. Они стали говорить и о способах разговора пчел с помощью танца, и о коллективах муравьев и термитов.
— Особенно термитов, — подчеркивал Павел. — Их предки были жителями пермского периода. Вот кто мог быть в то время мыслящим существом!
По совету профессора Мозгового Павел побывал и у криминалистов.
— Мы не терпим незаконченных дел, — сказал Павлу следователь капитан Петухов. — Мне было поручено вести следствие по делу о происхождении таинственного знака, извлеченного из буровой скважины. Я подключил к выяснению тайны весь наш аппарат.
— Но почему вы решили, что это мистификация? — интересовался Павел.
— К этому мы подошли не сразу. Проверялось несколько версий. Мы учитывали, уж если вы хотите знать, и палеонтологическую версию. Нас интересовала и версия космическая. Для расшифровки версий привлекались крупнейшие специалисты.
В беседу вмешался вошедший в комнату майор Зуевский.
— Если вы помните, в «Комсомольской правде» говорилось, что один из крупнейших палеонтологов страны заявил: «Бесспорно, эти знаки искусственного происхождения. К палеонтологии находка не имеет отношения». Он-то нас и ориентировал своим заявлением на другой путь.
— Помню, — подтвердил Павел, — но как вы быстро отказались от этой версии. Что бы вам еще поработать в этом направлении.
— Вот вы сами и отрабатывайте этот след, — в один голос воскликнули офицеры. — А мы пошли проверять другой путь. Он-то и помог нам закрыть «дело».
— А можно мне хоть одним глазом взглянуть на этот «негостированный болт»? — взмолился Павел.
— Пожалуйста. Он хранится в музее, в отделе раскрытых дел.
То, что видел Павел в музее, поразило его. Сходство болта с отпечатком было несомненно. Однако размеры резко не совпадали.
— Мы не зря подчеркивали, — поясняли Павлу сотрудники милиции, — что болт «негостированный», сделанный не по ГОСТу. Он может иметь любые размеры.
— Да, но болта такого размера вы не нашли.
— Э, дорогой, это уже несущественная деталь.
И здесь Павел выпустил последний заряд:
— Ну, хорошо, а как могли получиться и вдавленность, и выпуклость? — И Павел вытащил фотографии своего образца.
— Да, — задумчиво сказал майор. — Это, пожалуй, болтом не объяснишь. Здесь еще надо поразмыслить. Ведь в нашем распоряжении была только вдавленность. Ну что же, ищите, поможем.
Павел шел к Мозговому окрыленный. Ему было ясно, что «дело» это далеко еще не закрыто!
В институте Мозгового Павла уже узнавали. Особенно приветливой была секретарша. И сегодня, пропуская его в кабинет начальника, она, улыбаясь, сказала: «Скорее, скорее, вас давно ждут».
— Ждут? — удивился Павел.
— Входите, сами увидите.
У Мозгового было двое: Абрамов и какой-то пожилой человек.
С Абрамовым и Мозговым Павел поздоровался как со старыми знакомыми.
— Познакомьтесь, — сказал Мозговой, — это и есть Павел.
— Скерский.
— Что? — отшатнулся Павел. — Скерский! С его именем связано все плохое, происшедшее с Павлом: уход жены, козни Потемкина…
Вид у Павла был такой, что для разгадки эмоций не требовался криминалист.
— Да, да, Скерский, — повторил его новый знакомый. — В вашем представлении, как тут мне порассказали, я кажусь вам страшнее тигра?
Павел промолчал в ответ.
— Так вот, коллега, — продолжал Скерский, — все это было для меня новостью. Я потребую ответа от тех, кто, спекулируя моим именем, пытается творить безобразия. А сейчас рассказывайте о научных делах.
— Рассказывайте, рассказывайте, — подтвердили Мозговой и Абрамов.
— Хорошо. Есть несколько версий…
Скерский улыбнулся, а Мозговой пояснил: — Он только что от криминалистов.
— А, — понимающе кивнул Скерский.
Павел продолжал: — Первая версия: знак оставили космонавты, посетившие 260 миллионов лет назад нашу Землю. Версию проверить невозможно, поскольку никаких следов такого посещения не обнаружено.
Все молча кивнули, соглашаясь с Павлом.
— Вторая версия: мистификация. Версия эта дана в «Комсомольской правде». Объяснить по этой версии, почему болтом одновременно сделаны и вдавленность и выпуклость, следователи не могли. Вот фотографии.
Скерский внимательно рассматривал снимки. Все молчали.
— Да, — наконец вымолвил ученый, — логично. Продолжайте.
— Третья версия — знаки сделаны млекопитающими пермского периода. Предполагается, что мы долгое время неправильно считали их рептилиями. Но даже если мы повысим их в ранге, все равно среди них нет известных сегодня существ, которые могли бы оставить осмысленный знак.
Скерский не возражал.
Четвертая версия: знаки выполнены какими-то членистоногими.
И Павел ринулся в пучину сконцентрированных им фактов. Он забыл свою робость. Забыл, что перед ним сидят люди, для которых многое из сказанного было азбучной истиной.
Но его слушали. Порыв всегда вдохновляет.
Первым стал возражать Скерский: «Положим, что вы правы. Но как тогда расшифровать смысл знаков? Что, у вас и тут припасены „версии“»?
— Да, — не смутился Павел. — Еще две версии.
— Рассказывайте.
— По неотработанной версии, знак оставлен неизвестными пока нам насекомыми, наделенными разумом. Найти таковых пока никому не удалось. Может быть, потому, что никто не искал контактов с ними. Если версия будет положительно решена, заманчиво трактовать знаки либо как эмблему бесконечности «∞», либо как фигуру крылатого существа, сходную в начертании с буквой «Ф». Скорее второе. Едва ли знаковые системы прошлого совпадали с нашими.
— А другая?
— Эта версия (тоже пока не отработанная) — проще. Знаки представляют след зародышевой камеры какого-нибудь небольшого по размерам насекомого. Какого? — я не берусь пока ответить. Надо изучать. Пока на ум приходят сравнения с геометрией паутины и шестиугольных сотов.
Скерский вдруг взглянул на часы, хлопнул себя по лбу и вскочил: — Целых два заседания пропустил, — заторопился он. — Ну ничего. Вы, коллега, подумайте о том, что вам предложат от моего имени.
После ухода Скерского разговор продолжил Абрамов. — Ну, Павел, вызвали мы огонь на себя. Да что говорить, читай. — И он протянул Павлу письмо, напечатанное на бланке министерства.
Строчки прыгали перед глазами. В письме в самой обидной форме приказывали прекратить все дела, проводимые Павлом по теме «84-Ф». Подпись была неразборчива. Зато чины и титулы подписавшего свидетельствовали о том, что сопротивляться приказу бесполезно.
Павел молчал.
Абрамов и Мозговой долго втолковывали Павлу, что этот прием настолько характерен для его противников, что не следует все принимать близко к сердцу. А Мозговой, от имени Скерского, предложил Павлу поступить в аспирантуру Академии наук СССР.
Павел молчал, предложение Мозгового как-то не дошло до его сознания.
Напрасно оба его собеседника уговаривали Павла немного рассеяться, прекратить пока исследования и заняться подготовкой к сдаче приемных экзаменов в аспирантуру. Абрамов предложил зачислить Павла в ту же партию в качестве десятника горных работ. Но Павел отказался.
Удар судьбы, сразивший Павла, был не последним. Когда Павел наконец обрел дар речи и стал доказывать, что он вне зависимости от всего посвятит всю свою работу изучению образца и докопается до сути смысла проблемы «Ф», в это время судьба и нанесла ему новый и жесточайший удар.
— Образец утерян, — сказал Абрамов.
— Это что-то новое, — заметил Мозговой.
— Да, новое. После отъезда Павла в Москву образец перекочевал к палеонтологам. Там он попал в руки Васе Медякову.
— Ну?
— И он отвез образец для консультации к своему научному консультанту.
— ?!
Как-то, придя с лыжной прогулки, Павел обнаружил письмо. Тут же он разорвал конверт и прочел:
«Отдел аспирантуры сообщает Вам, что вы зачислены в очную аспирантуру Академии наук СССР. Вам предлагается явиться…» Тема вашей диссертации: «Насекомые пермского периода…»
И Павел разговорился.
Я могу только схематично наметить ход его мыслей. Они были сумбурны.
— Надо начать изучение насекомых с родственников тараканов — термитов. Это они первыми организовали сообщество. В круг объединенных ими особей вошли в первую очередь бактерии, умеющие разлагать клетчатку растений. Термиты спрятали своих помощников себе в желудок. Так с ними и живут многие десятки миллионов лет.
— Мысль вторая. Таинственные знаки оставлены термитами. Не так ли выглядит их первая камера, закладываемая для организации будущего термитника?
— Мысль третья (невысказанная). В разговоре Павел раз двадцать сказал «между прочим» и раз десять упомянул имя Тани. Он, возможно, еще не понимает, что это имя скоро вытеснит все прошлое…