Бобруйск, 29 июня 1748 года
Левон бесследно исчез на следующую ночь после откровенного разговора об иезуитской святыне. Утром при ранней побудке Игнат увидел, что постель друга аккуратно заправлена, а того и след простыл. Сначала подумал, что Левон назначен дежурным молочником, а значит, к первой дойке должен был отправиться на ферму. Ждал его к завтраку, но шесть больших кувшинов молока на скрипучей деревянной тачке к столу прикатил рябой Кондрат.
Левон не появился и на занятиях, где о нём даже никто и не вспомнил. В обед на его обычное место за общим столом усадили новенького воспитанника. Тот, уткнувшись большим ноздристым носом в стол, громко сёрбал похлёбку из глубокой глиняной миски, настороженно зыркая по сторонам.
— Ты кто такой? — шёпотом спросил у него Игнат.
— Левон из Паричей, — так же тихо ответил новенький и потупил взгляд.
Этого Игнат не смог стерпеть. Он вскочил из-за стола, опрокинув свою миску, полную похлёбки. Пока коричневая жижа разливалась по столу, Игнат кричал, до боли раздирая горло:
— Ты — не Левон из Паричей! Ты — это не он! Окстись, подлый лжец!
Не успел новичок сообразить, что происходит, как Игнат схватил его за жидкий чуб и стал водить лицом по разлитой похлёбке.
Когда Игната тащили к выходу, заломив руки за спину, он рычал, как раненый зверь, и изо всех сил лягался ногами.
Во дворе обессилевшего парня привязали к широкой струганой лавке для экзекуций и били плетью, пока тот не потерял сознание. Вечером к искалеченному мальчишке, заточённому в подвальный карцер, пришёл Серафим и выспрашивал его лишь об одном: говорил ли ему что-либо тайное «сбежавший от света учения безмозглый Левон». Игнат молчал и лишь злобно улыбался разбитыми, со сгустками запёкшейся крови губами. Когда же монах замахнулся на него своей палкой, он, как волчонок, загнанный в угол, ловко вильнул в сторону и крепко вцепился в толстую волосатую руку монаха зубами. Серафим завизжал, как недорезанный хряк. В карцер сразу вбежали помощники из числа старших новициев[52]. Когда Игната пинали ногами три здоровенных детины, он, брызгая кровью из искажённого от боли рта, хрипло кричал:
— Куда ты дел Левона, толстый боров? Я завершу то, что не успел мой друг! Я убью тебя, жирная свинья! Убью!
В очередной раз, уходя в небытие, он видел перед лицом начищенный до блеска сапог с медными заклёпками у толстых подошв, а ненавистный голос Серафима спускался откуда-то сверху и больно, словно острой иглой, пронзал уши:
— Отправишься, гадёныш, вслед за своим лопоухим дружком, ежели проведаю о вашем тайном сговоре. А поутру получишь ещё палками по рёбрам, чтоб знал, как дерзить старшим.
Под утро, когда через крохотное оконце под низким подвальным потолком в карцер проникло пение жаворонка, очнувшийся после жестоких побоев Игнат дополз до стены и жадно, как раненый зверь, лизал опухшим сухим языком холодную влагу, струйкой стекавшую по ней. Немного отлежавшись, силой воли погасил шум в голове, прояснил утопающий в розовой дымке взгляд и с глухим стоном поднялся на четвереньки. Оказавшись у противоположной стены, разбросал по сторонам залежалую прелую солому и, до хруста сжав зубы, снял со ржавой скобы большой увесистый замок со спиленной кем-то очень давно дужкой, затем оторвал от пола деревянную крышку погреба. Все его движения были медленными, но уверенными. Как выбраться ночью из карцера, чтобы потом смотреть на звёзды и наслаждаться бесконечностью, его научил Левон, частенько посещавший этот подвал за постоянную дерзость.
После заутрени дубовая дверь уже опустевшего карцера распахнулась, и на пороге с палкой в руке — на этот раз с металлическим набалдашником — возник старший монах Серафим. Но Игнат был уже далеко. С тетрадкой друга, извлечённой из только ему известного тайника, и золотым слитком из сокровищницы, спрятанными за пазухой, он, обогретый лесорубами, спускался на плотах по реке. И с этими сильными мужиками, вооружёнными острыми топорами на длинных ручках, никакие иезуиты Игнату были не страшны.
Его будут долго искать и не найдут…
Через много дней Игнат, немного оклемавшись от жестокого избиения, в сторожке лесника за хутором Притерла откроет тетрадь Левона и будет рыдать в голос над страницей, забрызганной кровью друга. Ранним утром его, убитого горем, разбудит заунывный собачий вой. Когда отрок выйдет под звёздный покров — голый, хромой, с опустошённой душой и искалеченным телом, — перед его очами предстанет громадный рыжий пёс с глазами, похожими на две упавшие звезды, холодными и печальными. И в них отрок прочтёт вечность…
Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова
Витебский тракт, 30 июня 1832 года
В полночь попрощался с Витебском. Здесь, пока меняли лошадей, послал короткую весточку родителям. Всю дорогу при свете дня непрерывно читаю.
Давеча вскрыл книжную стопку жены. Весьма удивлён её литературным интересам, особенно впечатлили «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы, прежде всего содержанием в них канонов высокой духовности, понятных и доступных простому человеку. Как же это смело! И как возвышенно! Как жаль, что сильно устарели те древние утверждения. В наш просвещённый век негоже так упорно насаждать высокие, но весьма спорные нравственные истины. У людей молодых это может вызывать неосознанное отторжение.
Потрясение в моей душе вызвала старинная тетрадь, в которой был рукописный текст на латыни! Помню из рассказов Аннушки, что этот семейный раритет передаётся у Жуковских из поколения в поколение. Якобы пращур, некий отрок Игнат, принял её из рук умирающего друга, о чём свидетельствует кровавое пятно на странице.
Скромные знания латыни — в нашем кадетском корпусе эту науку не жаловали — позволили мне вникнуть в смысл написанного, и при беглом прочтении текст стал мне понятен. Как бы удивительно это ни звучало, но мои ладони сейчас греет та самая Vita aeterna, только переписанная из оригинала, хранящегося в тайной комнате под Березиной! Неужели это правда?!
На этом записи поручика Петра Аркадьевича Перова прерываются. Может быть, он решил больше не писать о личном. Или завёл новый дневник, до наших дней по каким-то причинам не доживший.
О дальнейшей судьбе Анны Жуковской ничего не известно, и в открытых источниках Бобруйска и Санкт-Петербурга о ней не упоминается, при том что о князе Петре Аркадьевиче Перове газеты Северной столицы писали неустанно, а его пышная свадьба с девицей известной фамилии наделала много шума в городе и окрестностях. Можно ли верить всему, что рассказал дядя Паша? Но в очередной откровенной беседе с Шагановым прапорщик поведал, что якобы Анна при родах отдала свою невинную душу Всевышнему, а сын её и князя Перова, крепкий, как все Жуковские, мальчишка, воспитывался в любви и здравии отцом Аннушки, Ильёй Григорьевичем.
Правда это или нет, но вроде бы и он, повзрослев, стал одним из хранителей бобруйской тайны иезуитов.