Нет ничего невозможного. «Невозможно» хранится у нас в голове.

Достаточно вычеркнуть из своей жизни это странное слово — и тебе откроются новые, неведомые ранее горизонты.

Но возможно лишь только то, что предрешено.

Из личных записей

профессора Э. Е. Пантелеева

Книга писалась без малого два года. Василий Шаганов был настолько ей увлечён, что мог отдаваться перу и бумаге сутки напролёт, даже не отвлекаясь на бытовые мелочи. По ночам во сне он часто вздрагивал, вскакивал с постели, словно разбуженный кем-то, и нервно записывал внезапно пришедшие мысли. При этом сон мог быть логичным продолжением накануне положенных на бумагу мыслей.

При свете дня литератор мог выйти в магазин за молоком и, не покинув двора, вернуться, чтобы записать пришедшее на ум. Шаганов постоянно чувствовал, что кто-то невидимый надиктовывает ему то, что он самостоятельно никогда бы не придумал. И искренне вслух благодарил незваного помощника, не рискуя наречь его каким-либо именем. «Это же гениально! Как такое пришло в твою голову?» — то и дело восклицал Василий, отрывая голову от очередного заполненного мелким почерком листка. В знак ответа «помощника» Шаганова осенял очередной творческий инсайт, после чего писатель кричал куда-то в небо: «Благодарю тебя, мой добрый друг!»

Василий часто в любое время суток досаждал телефонными звонками своему брату, после известных событий ушедшему на пенсию и ещё не определившемуся с дальнейшей жизнью. «Ты случайно не запомнил, какого возраста была тётя Рая из «Тысячи мелочей»? А у цыганки Нели была крупная родинка на щеке? Что такого особенного было в той древней тетради, забрызганной кровью?» — спрашивал он Алексея посреди ночи. Множество вопросов касалось особенностей службы военных контрразведчиков. Первое время Алексей подробно отвечал на всё, что хотел услышать брат, но постепенно это надоело. Подполковник стал реагировать на творческие запросы неопределёнными ответами типа: «Ты же литератор, придумай сам что-нибудь». И Василий придумывал такое, что, перечитывая написанное, каждый раз удивлялся результатам неожиданно пробудившейся неуёмной фантазии.

Это был первый роман писателя Василия Шаганова. Ранее в его творческой копилке были лишь рассказы, повести и одна небольшая пьеса о несчастной любви, так и не удостоившаяся внимания театральных подмостков. Наконец, увидевший свет роман, изначально напечатанный скромным тиражом, неожиданно для автора мгновенно разлетелся с книжных прилавков, и издатель спешно приступил к новому выпуску — на сей раз с красиво иллюстрированной глянцевой обложкой. Ещё вчера малоизвестный писатель стал узнаваем на улицах и буквально за несколько дней превратился в желанного гостя на многолюдных литературных форумах, презентациях, всевозможных творческих встречах и разнообразных читательских посиделках.

Сегодня Василий был главным действующим лицом на презентации своего романа в знаменитом московском «Библио-Глобусе» — любимом многими москвичами книжном магазине на Лубянке. Когда-то очень давно, на заре творческой деятельности, Шаганов страстно мечтал втиснуть хотя бы на самую дальнюю полку «Глобуса» одну из своих тогда ещё не написанных книг. А о таком наплыве почитателей его таланта, как сегодня, даже и помышлять не мог. После основной части презентации, повествующей о «трудном творческом поиске, ярких озарениях и нетривиальных литературных решениях» автора, и нескольких формальных вопросов от наиболее любопытных читателей к столу, за которым восседал «гениальный романист», выстроилась длинная очередь из жаждущих получить автограф Василия Шаганова на титульной странице нового бестселлера, благоухающего свежей типографской краской.

Автор, уже в полной мере вкусивший сладость славы, подписывал книги одну за другой по инерции, конвейерным способом, используя комплект стандартных выражений в адрес страждущих: «Спасибо, что читаете меня. Как ваше имя?» — после этого писал на развороте книги: «Галине (Марии, Владимиру и т. п.) от автора с пожеланием счастья» — и ставил предельно лаконичную подпись.

Увлечённый процессом, Василий сначала не осознал очередного ответа на вопрос «Как ваше имя?». Когда повторно прозвучало: «Эраст Пантелеев», писатель не поверил глазам. Перед ним так же, как и два года назад, стоял роскошный седовласый старец в фетровой шляпе, шикарном длиннополом пальто и с зонтом-тростью в жилистой руке — он совсем не изменился за эти годы и даже помолодел!

— Профессор? Неужели это вы?!

Шаганов резво вскочил со своего места и сразу потерял облик маститого мэтра пера — его лицо радостно сияло, в то время как обе руки трясли сухую ладонь Эраста Ефимовича, крепко сжимая её, словно опасаясь, что профессор бесследно исчезнет.

— Глазам своим не верю! Я вижу перед собой абсолютно счастливого человека! А каков костюм! Неужели это Huqo[53]? — промолвил Пантелеев, освободившись, наконец, от цепкого рукопожатия. — А вы, небось, уже похоронили старика? Так вот, фигушки вам! Живу назло завистникам моего непревзойдённого успеха, и дел у меня на сто лет вперёд!

Через десять минут они пили невероятно вкусное какао со свежими ароматными рогаликами в столовой № 1 на улице Мясницкой и профессор шумно делился с писателем кое-чем пережитым за время разлуки. Люди за соседними столиками то и дело поглядывали в их сторону.

— Вы не поверите, мой дорогой друг, но на международной конференции физиков, чересчур помпезном, суетном и совершенно бесполезном мероприятии, проходившем в сентябре в Нью-Йорке, я неожиданно встретил Герасима Норда! Да, да, того самого негодяя. Он сильно раздобрел на американских генно-модифицированных продуктах. Но я его сразу узнал. Всё так же прихрамывает и рассеянно улыбается, когда ищет ответы на заданные вопросы. Но острота его ума по-прежнему невероятна! Удивил меня признанием в том, что коды трёх замков, стерегущих подземный тайник под Березиной, он без особого труда вычислил из известного вам шифра в «Духовных упражнениях». Вот же гениальный стервец!

Признаюсь, что уже зла на него не держу. Мы с ним довольно мило побеседовали за столиком во «Фраунсес» — известной старинной таверне. Он с грустной гордостью сообщил, что работает в лаборатории Гройсмана. По растерянному виду моего бывшего ученика я понял, что ничего заметного у этого авантюриста он не достиг и свои юношеские амбиции растерял по съёмным углам в Бруклине. Хорошо известный мне Гройсман спит и видит себя нобелевским лауреатом! Ах, Боря, Боря! Продолжай спать и видеть сны, а в этом году на Нобелевскую премию за открытие физических основ долголетия человека выдвинут ненавидимый тобою русский профессор Эраст Пантелеев!

После этих слов Эраст Ефимович резво встал и раскланялся по сторонам.

— Поздравляю! — восторженно воскликнул Шаганов, мгновенно засияв от искреннего восхищения.

— У вас ещё будет такая возможность, — профессор умерил преждевременный восторг друга.

— Брат мне говорил, что известный вам Урбонас исчез бесследно. Тогда в музее это не он стрелял в Михайлова из похищенного на учении пистолета. Тот таинственный стрелок до сих пор не найден. Вместе с тем Урбонас был объявлен в розыск через Интерпол, однако поиски ни к чему не привели. Он как в воду канул.

— Нет, не в воду, — с нескрываемым интересом подхватил тему профессор. — В отличие от нас, он продолжил погоню за негодяем Нордом. Трудно поверить, но Урбонас каким-то чудом добрался до Герасима, тогда проживающего в Хайфе[54], и тот безропотно отдал книгу.

Эраст Ефимович осторожным взглядом посмотрел по сторонам и, понизив голос до шёпота, продолжил:

— Давно хотел поделиться с вами своими мыслями об этом довольно странном, если не сказать больше, человеке. К счастью или к сожалению, я не был знаком с ним лично, но, судя по рассказам вашего брата, Урбонас не тот, за кого себя выдавал.

— Что значит не тот? — Шаганов тоже перешёл на шёпот.

— Не тот, — повторил профессор. — Мне кажется (а мне ничего просто так не кажется), именно Урбонас был хранителем Vita aeterna — вечным и бессменным. А Жук и все его предшественники являли собой лишь послушное орудие в его руках и, вероятно, сами того не осознавали — настолько филигранно Витас использовал этот инструмент, как опытный и умелый мастер, бесконечно преданный своему хозяину.

— Какому ещё хозяину? — спросил писатель.

Эраст Ефимович посмотрел на него как на неразумного первокурсника, но всё же ответил:

— О нём мы можем только догадываться. Но придёт время — и мы узнаем это имя. Обязательно узнаем!

Профессор понимал, каким будет следующий вопрос, и не удивился, когда он прозвучал:

— Где же сейчас находится Vita aeterna?

Эраст Ефимович ответил не сразу. Его светлый взгляд, устремлённый на Шаганова, снова был наполнен отеческой любовью. Было видно, что учёный рад общению со старым другом.

— Мне сие не известно. Могу только предположить, что эта замечательная книженция предана огню в исполнении Урбонаса. Однако больше по нраву мысль, что Vita aeterna за семью печатями дожидается своего часа в библиотеке Ватикана, а вечный хранитель иезуитской святыни — Витас Урбонас — денно и нощно приглядывает за ней.

Василий тоже решил поделиться известной ему информацией:

— А «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы хранятся в фонде раритетных изданий Ленинской библиотеки и иногда предстают пред очами безразличных к иезуитским тайнам экскурсантов. Тетрадь Игната Жуковского (имя её первого владельца так и осталось большинству неизвестным) брат перед увольнением из органов передал в Бобруйский краеведческий музей. И за прошедшие годы, по словам теперь уже директора музея Арона Лейбовича Левина, ею никто не интересовался. Впрочем, это неудивительно.

Они какое-то время молчали, словно переваривая услышанную друг от друга информацию. Первым тишину нарушил Пантелеев:

— Вы можете себе представить, что Герасим, с виду хлипкий, безвольный юноша, всё же добился руки той рыжей замухрышки с философского факультета. Ведь именно ради неё он похитил древнюю книгу из иезуитского подземелья. Похоже, что девушка оценила подвиг, родила Норду крепкого курчавого карапуза и продолжила искусно вить верёвки из его гениального папаши.

Профессор промокнул и без того стерильные усы белоснежным носовым платком и сказал:

— Помните, как я убеждённо говорил вам об отсутствии права выбора у каждого из членов нашей научной экспедиции в Бобруйск?

Шаганов лишь кивнул в ответ. А Пантелеев хлопнул ладонью по столу и под недоумённые взгляды окружающих громко провозгласил:

— Я ошибся! Да, да, мой дорогой друг! Гении тоже имеют право на ошибку. Выбор был! И каждый из нас в этой удивительной истории вполне осознанно использовал дарованное ему право выбирать: и я, и негодяй Норд, и даже ваш брат, глубокоуважаемый Алексей Васильевич. И вроде всё было предсказуемо, даже поступок Герасима. Но ваш выбор, человека скромного и малозаметного, не только удивил всех, но и разрешил все проблемы: злодей пойман, исчезнувшая карта возвращена, похищенные люди обнаружены.

Сокровища иезуитов по объективным причинам исчезли навсегда, а желанная Vita aeterna подло украдена. Но и здесь вы сорвали джекпот! Ведь именно события, связанные с похищением иезуитской святыни, наполнили особой остротой сюжет вашего романа. Скажу больше: при другом развитии событий он бы не был так популярен.

Шаганов молча согласился с профессором, но задал один вопрос:

— Неужели вы всё предвидели?

— Пусть это будет для вас ещё одной маленькой тайной. Помните запись в моём блокноте: «Нет ничего невозможного. Но возможно только то, что предрешено…» Это не просто слова безумного учёного, а моё жизненное кредо и направление движения на пути. Вы уже встали на этот путь и пока ещё робко шагаете по нему вслед за мной. Не дай Бог вам отстать или свернуть не туда.

Судя по кольцу на вашей правой руке, вы снова женились. Ох, мой дорогой друг, повторные браки не всегда счастливее предыдущих. Но я желаю семейной гармонии. Надеюсь, что Лиза — правильный выбор. Интересно, как вам удалось оторвать её от телефонного коммутатора?

Профессор, как всегда, не дождался ответа, хохотнул в кулак, взглянул на наручные «Ролексы», давая понять, что время тёплой дружеской беседы подходит к концу, и на прощание воскликнул:

— В конце-то концов, вы подпишете мне свою книгу? Между прочим, стоит она недёшево. Вальтер Скотт по сравнению с Шагановым — дешёвка!

Эраст Ефимович достал из элегантного кожаного кейса роман Шаганова и задержал взгляд на обложке.

— Ах, какое многозначительное название. Лишь некоторым понятен его смысл. Я счастлив, мой дорогой друг, что являюсь одним из этих избранных. Порой вспоминаю того громадного, воющего под одиноким фонарём вечного пса.

Василий Васильевич смахнул крошки со стола, сдвинул на край пустые чашки и достал из внутреннего кармана пиджака шариковую ручку.

— Отчество писать совсем не обязательно, — подсказал Пантелеев.

Шаганов как никогда размашисто начертал на развороте книги: «Эрасту, моему другу на все времена. С благодарностью за право выбора. От автора».

Заполучив книгу с дарственной надписью, Пантелеев бережно, как особо ценную вещь, уложил издание в кейс, звучно щёлкнув позолоченными замочками. Он встал из-за стола и окинул тёплым прощальным взглядом своего визави. Последний вопрос профессора Шаганов будет вспоминать постоянно, но так и не найдёт ответа.

— Вы можете себе представить, как развивались бы события в Бобруйске, если бы мы не встретились в тот июньский день в парке и каждый, минуя познакомившую нас скамью, пошёл бы своей дорогой, согласно личному выбору? Не напрягайтесь, мой дорогой друг. Здесь даже ваша неуёмная творческая фантазия не в силах что-либо сочинить.

На этот раз Василий Васильевич совсем не обиделся, он лишь на мгновение задумался и «выстрелил» в профессора его же вопросом:

— Может, ваша научная фантазия способна представить то, что могло бы там случиться, но не случилось?

Профессор блеснул синеватыми линзами очков и вдруг, запрокинув голову, заливисто рассмеялся, чем в одно мгновение захватил в плен всех присутствующих любителей какао и рогаликов. Посетители столовой повернули головы в сторону собеседников, но Эраста Ефимовича, в отличие от Шаганова, совсем не смутили.

— Для этого, мой дорогой друг, мне не нужно сочинять гипотез. Я со стопроцентной вероятностью знаю обо всех вариантах развития событий вокруг Vita aeterna в полюбившемся моему сердцу городке в конце июня 1983 года. Можете не верить мне. Их всего семь. И все они свершились!

— Свершились?! — в изумлении воскликнул Шаганов. — Я знаю только об одном!

— Это не значит, что не было других, — Пантелеев доверительно положил ему на плечо свою невесомую ладонь. — Когда мы будем отмечать мою Нобелевскую премию в ресторане «Бобруйск», я поведаю обо всём, что произошло, а вы об этом даже не догадывались, совершив свой единственно правильный выбор. Уверен, всё услышанное воплотится в вашем очередном литературном шедевре! Так что точите золотое перо, мой дорогой друг. Как всё же хорошо, что наше знакомство состоялось!

С лица профессора вдруг исчезла его обаятельная улыбка, и Шаганов почувствовал, как старик своим острым, как отточенный кинжал, взглядом пронзает его насквозь до самого сердца, не давая свободно вдохнуть:

— А на прощание ответьте как на духу, — холодным голосом произнёс старик. — Сейчас-то после всего пережитого и достигнутого, когда сбылось то, о чём мечтали, вы счастливы? Можете не торопиться с ответом…

И Шаганов не торопился… Он перевёл взгляд со старика в окно, за которым ярко светило летнее солнце. На скамейке в ожидании его сидела Лиза в белом ситцевом платье и читала книгу, которую написал муж.

— Да! — уверенно произнёс писатель и послал нежную улыбку в сторону скамейки.

Эраст Ефимович в одно мгновение преобразился в себя прежнего:

— Не сомневался, мой дорогой друг, что прозвучит именно этот ответ! Вы, наконец, научились быть со мной откровенным, как и подобает настоящему товарищу. Но всё же прошу аргументировать. Поверьте, не ради праздного любопытства.

Шаганов, не теряя улыбки на лице, ответил:

— Вы же мне и подсказали ответ, Эраст Ефимович. Помните, в ресторане весьма душевно процитировали свою младшую внучку Настю: «Счастье — это когда хорошо».

* * *

Как только они распрощались, профессор направился в небольшой уютный скверик на Чистых прудах. Там он выбрал свободную лавочку в тени ветвистого клёна, достал из кейса подаренную Шагановым книгу и вслух прочитал на обложке:

— Василий Шаганов. Рыжий пёс с печальным взором.

Затем быстро пролистал все страницы и остановился на последних.

— Всё, что здесь описано, мне хорошо известно, — произнёс Пантелеев, будто обратился к кому-то сидящему рядом. — А вот какие он сделал выводы из всей этой сумасшедшей истории, весьма интересно…

Текст профессор читал молча, лишь еле заметно шевелил губами, словно тщательно проговаривая в уме каждое слово:

«Герасим грезил о всеобщем бессмертии, но прежде мечтал подарить вечность своей возлюбленной. Но она неожиданно отвергла сей бескорыстный дар, и не только потому, что считала это безумием.

Любовь не бывает вечной, так же как и не нуждается в вечности. Истинной любви достаточно мгновения, мига, одной-единственной крохотной капли сладостной душевной боли. Одной на двоих — пронзительной, всепоглощающей, откровенной, искренней.

Мы все желаем жить долго и счастливо. Но нужна ли для этого вечность? Тем более, как говорил профессор Пантелеев, вечность, так же как и счастье, — понятие неопределённое. Действительно, ВЕЧНОСТЬ! Какая она? Наивный вопрос, ведь этого никто из живущих не знает и узнать не способен. Можно сравнивать её с вечной мерзлотой, но и льды на полюсах не вечны, так как подвержены таянию, медленному исчезновению в виде пара, свободно уходящего в небесные просторы. С бескрайним седым океаном? Но и он своей могучей плотью рождает облака, таким диковинным образом возносясь над многоликой, суетной и грешной землёй. Да что там океан? Галактика! Космос! Я сомневаюсь в их бесконечности и вечном существовании, так же как не верю в случайность Большого взрыва!

Как бы всё ни выглядело странным, иногда, думая об этом, я вижу перед собой громадного огненно-рыжего пса, чужого, нездешнего, с печальными, как Вселенная, глазами, задравшего к мерцающим на чёрном небосклоне звёздам большую морду и разрывающего воздух надрывным протяжным воем. И кажется мне, если заглянешь в его бездонные глаза и окунёшься в их бездонную печаль — познаешь великую вечную тайну, которую до тебя познать было не дано. Никому и никогда!»

Улыбаясь своей приятной моложавой улыбкой, старик захлопнул книгу и медленно повернул голову в сторону соседней скамейки. На самом её краешке сидел молодой человек с бледным лицом, жиденькими светло-русыми волосиками и крупной родинкой на щеке. Он был облачён в строгий мешковатый костюм и рубаху в мелкую клетку. Глаза юноши светились мечтаниями, и казалось, что в своих грёзах он сейчас находится где угодно, только не на московском Чистопрудном бульваре.

— Ну вот, — произнёс вслух профессор и бодро поднялся со скамейки, — ещё один творец. Одарим его правом выбора, о котором он сейчас даже и не помышляет.

Эраст Ефимович поправил пальто, кончиками пальцев притронулся к полям шляпы и чуть громче прежнего произнёс вслух, снова обращаясь к кому-то невидимому:

— Ты же не будешь возражать?…

Минск — Бобруйск — Санкт-Петербург,

2024 год

* * *

Автор сердечно благодарит за помощь в написании романа давнего друга Юрия Николаевича Цыкала, ветерана военной контрразведки, полковника в отставке, а также сотрудников Бобруйского краеведческого музея.