Летний закат заглядывал в окно густым насыщенным амарантом, окрашивая белые тона комнаты розовыми акварельными мазками. Шаганов после совещания в горисполкоме вернулся в госпиталь вечером и продолжил прерванную утром беседу.

— Что же ты мне, Пал Палыч, про подвал свой, что под овощехранилище приспособил, так подробно рассказал? Таким образом догадку подкинул. Мог бы и умолчать. Да ещё протекцию к тёте Рае составил для культпохода в музей.

— Да потому что я тебя, Алексей Васильевич, ещё в Забайкалье хорошо изучил. Ты бы всё равно это узнал, но без меня. А я дал столько, сколько посчитал нужным. Вроде бы всё держал под контролем, даже с учётом того, что ты неожиданно много накопал в музейном архиве. Ох уж этот Арон Лейбович…

— Вроде бы, — усмехнулся Шаганов, но дальше не продолжил, чтобы не уводить беседу в уже бесполезное русло. Посмотрел только пристально в глаза дяди Паши и с облегчением понял, что тот лгать не намерен, напротив, жаждет сбросить тяжкий груз с плеч. Жук не смотрел на него: может быть, ему было стыдно, а может, он по-прежнему был в плену безразличия или умело демонстрировал безучастность к происходящему. Он водил тоскливым взглядом где-то за окном, там, где верхушки высоких ветвистых тополей, повинуясь мягким порывам ветра, качались под низкими тяжёлыми облаками.

И Шаганов продолжил начатое в этой палате вчера. Он чувствовал, что времени у него на это дело совсем не остаётся, и фразы, которые он выдавал одну за другой, были подобны острым щепкам, стремительно вылетающим из-под остро отточенного лезвия топора:

— Что за книга, которую ты так рьяно защищал, мы, слава Богу, с помощью близких к контрразведке научных кругов разобрались. Не скрою, чрезмерно удивлён, хотя многому не верю. Ну да ладно, пусть с ней учёные работают. А мы с тобой кое-что уточним.

Дядя Паша, продолжая смотреть в окно, спокойно произнёс:

— Если ты о скоропостижной кончине Маланчука, то я к ней не имею никакого отношения. Уверен, вскрытие это покажет или уже показало. Сердце у него, как оказалось, было весьма чувствительно к потрясениям. К тому же организм сильно ослаблен чрезмерным употреблением алкоголя. Я его на скамейке у дома оставил. Думал, заснул он, пьяный, а оказалось…

Буду честен, как обещал: мне Маланчука совсем не жаль. Дрянной человечишка был, никчёмный. Я бы таких к власти над людьми на пушечный выстрел не подпускал. Однако изворотливости и алчности ему было не занимать. Как на духу тебе скажу — я его пальцем не тронул! Был он тогда сильно хмельной, снова пытался «Духовные упражнения» всучить и тетрадку эту древнюю. Видать, деньги сильно понадобились. Молол какую-то чушь про домик на берегу моря, что на пенсию собрался, что с Зинкой уедет, новую жизнь начнёт. Денег я ему не дал, да и нет у меня такой суммы. Хотя очень мне хотелось эти письмена латинские получить. Чуял: что-то важное в них содержится. Шифр, что в «упражнениях» нарисован, мне совсем ни к чему. Пусть эта древняя иезуитская переписка там и застынет.

— А про шифр Маланчук сказал? — спросил Шаганов.

— Он самый. Говорил, если его разгадают, то сокровища враз найдут. Но свою книгу мне в руки не давал, только обложку показал. У меня же точно такая есть с циферками, из Парижа привезённая.

Шаганов ничем не выдал удивления. Он уже начинал привыкать к сюрпризам, которые то и дело преподносила ему история с иезуитскими письменами.

— Это не первый наш разговор был, — продолжал Жук, — и свела нас судьба не случайно. И радости никакой я от этих встреч не испытывал. Маланчук готов был всё продать! Даже те реликвии, что посчастливилось задарма получить у моей бабушки.

— У твоей бабушки? — не сдержал удивления Шаганов.

— Да, Рита Григорьевна Шульц-Арнелли — моя бабушка по материнской линии. Правда, она не сильно была расположена к тёплым родственным контактам, но один раз меня на руках подержала. Я даже успел пописать на её белоснежное жабо. А когда гостил у родителей во Франции, то послал ей оттуда открытку с видом Сены, подписав: «Бабушке Рите на долгую память от внука Поля Арнелли. С любовью из Парижа». Мне очень нравилось, как певуче звучит Арнелли — девичья фамилия матери. Никакой любви я к этой злобной старухе не питал, но, чтобы возбудить в ней чёрную зависть, хотел похвастаться, что живу в Париже и мне там безмерно хорошо. В ответ бабушка выслала своё довоенное фото. Я был поражён её чистой юной красотой. Ей-богу, если бы жил в ту пору, влюбился бы в неё без памяти!

Как меня отыскал её квартирант Маланчук, до сих пор не знаю. Предполагаю, что через парижский адрес, по которому проживали родители, когда работали во Франции. Служебное жильё советского постпредства находится там и по сей день. Там его, вероятно, и сориентировали, кто такой Поль Арнелли.

— А к иезуитству ты в Париже приобщился? — спросил Шаганов.

— Там, конечно же, — дядя Паша не отводил взгляда от окна. Алексей Васильевич невольно тоже поглядывал на пейзаж за мутным стеклом, но ничего особенного в нём не находил, — мой отец польских кровей и по вере католик. Хотя сейчас у нас всех одна вера — вера в светлое будущее через победу коммунизма!

— Давай-ка, дядя Паша, без политики. Только этого нам сейчас не хватало, — болезненно сморщился Шаганов.

Жук продолжил:

— Париж — родина иезуитов. Орден образовался в столице Франции в начале XVI века, — как по писаному говорил Павел Павлович. — К сожалению, первая иезуитская церковь Сен-Поль до наших дней не дожила, но её приход перешёл в церковь Сен-Луи, в которой я и впитал в себя светлый дух Общества Иисуса, чем очень горжусь. Не случайно в этом храме хранились сердца королей Людовика XIII и Людовика XIV, веривших в бессмертие.

Там я впервые прочитал «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы в переводе на французский язык и был поражён, как просто и доступно можно коснуться души человеческой, чтобы каждый из нас мог распознать в своей жизни волю Божью и следовать с чистыми помыслами за Иисусом, чего бы это ни стоило.

В Париже я прошёл посвящение в новиции[47], через год — в схоласты[48]. Через два года в Вильнюсе, где проходил военную службу, стал коадъютором[49]. Чтобы тебе было понятнее, коадъютор в иерархии ордена — это уровень обслуги, но я безмерно гордился таким званием. Именно в Вильнюсе я уже знал, что стану хранителем бобруйского тайника, когда тамошний коадъютор — древний старик — отдаст Богу душу. Это случилось во время моей службы в Забайкалье. Могущественные покровители быстро решили вопрос с моим переводом в Бобруйский гарнизон, якобы по болезни. Вот и начались мытарства с этой древней книгой. Не думал не гадал, что та самая святыня Общества Иисуса, о которой впервые услышал во Франции от генерала ордена Патрика Буаселье, станет моим роком. По глупости считал, что ждут здесь несметные сокровища, а получил под свою опеку книжку древнего сумасшедшего, которую денно и нощно требовалось охранять, да ещё и донесения в орден слать ежемесячно.

— Донесения? — переспросил Шаганов.

— Да, донесения. В последний выходной каждого месяца я выезжал то в Кличев, то в Березино, то в Борисов и слал оттуда на вильнюсский главпочтамт короткую телеграмму «до востребования»: «Тётя Рая здорова».

— Опять тётя Рая? — на этот раз скрыть удивление Шаганову не удалось.

— Она здесь ни при чём. Если только не брать в расчёт её вильнюсского племянника Мишу Гольдберга — неизменного получателя моих телеграмм. Миша — реальное лицо, обеспечивающее мне стопроцентное алиби, если вдруг кто-то из твоих коллег, Алексей Васильевич, вдруг поинтересуется завидным постоянством телеграмм, извещающих о здоровье тёти Раи. Ответ всегда был на поверхности: заботливый племянник просит общего знакомого присматривать за его любимой тётушкой, а тот исправно, исключительно из соображений совести, это делает.

— А если тётя Рая внезапно заболеет или, не дай Бог, умрёт, что иногда случается с престарелыми людьми? — Алексей Васильевич задал, как ему показалось, резонный вопрос, которым вызвал искреннее недоумение.

— Тётя Рая? Умрёт?

Дальнейшее обсуждение состояния здоровья могущественной и, судя по всему, бессмертной продавщицы из «Тысячи мелочей» теряло всякий смысл, и Шаганов задал следующий вопрос:

— А что делал с твоим посланием вильнюсский иезуит Миша Гольдберг?

— Миша не иезуит, он из сочувствующих. Не бескорыстно, конечно же, — поправил подполковника дядя Паша. — Так вот, если «тётя Рая здорова», он просто принимает эту информацию к сведению. А если в телеграмме написано: «Тётя Рая болеет» или «Тётя Рая серьёзно больна» (это в случае серьёзной опасности), он незамедлительно докладывает куда следует о том, что над святыней нависла угроза, и тот, кому следует, принимает меры по устранению этой самой угрозы. При этом может быть устранён сам хранитель, если будет доказано его нерадивое отношение к делу.

— Так вот что означает твоя вчерашняя «молния» в Вильнюс, дядя Паша? — Шаганов увидел, как изменилось лицо Жука. Тот оторвался, наконец, от пейзажа за окном и повернул лицо к собеседнику — в глазах его читался ничем не прикрытый испуг.

А Алексей Васильевич, не давая ему опомниться, усилил натиск:

— Видать, до Кличева ты вчера не успел добраться и в нарушение инструкции послал телеграмму о «серьёзной болезни» тёти Раи с местной почты.

Было видно, что Жук всеми силами старается взять себя в руки, но это у него плохо получается. Глаза прапорщика горели бессильным огнём, а руки вцепились мёртвой хваткой в простыню.

— Кстати, тётя Рая чувствует себя превосходно, мне бы так в её годы… — Шаганов не сводил глаз с прапорщика. — Как я понимаю, дядя Паша, Бобруйск должен оказать радушный приём высоким гостям, командируемым оттуда. Может, поведаешь, кто они, эти люди?

— То мне не дано знать, — дядя Паша снова уставился в окно. Взгляд его погас, большие сильные ладони уютно сложились на животе — прапорщик демонстрировал нежелание продолжать разговор.

— Говоришь, завтра они прибудут?

— Может, и завтра, а может, уже никогда, — дядя Паша закрыл глаза, давая понять, что их душевная беседа подошла к концу.