Я очами воображения вижу необозримые пылающие огни и души, словно заключённые в горящие тела.

Из «Духовных упражнений» Игнатия Лойолы

Бобруйск, 28 июня 1983 года

На следующее утро, перед тем как выдвинуться в военный госпиталь, Алексей Васильевич выслушал прямо на пороге штаба подчёркнуто радостный доклад начальника секретной части о том, что потерянная карта чудесным образом обнаружилась вчера вечером на его рабочем столе в «секретке». Часть убыла на полевой выход, а молодого прапорщика оставили специально для доклада начальнику особого отдела о находке. Услышанное, конечно же, порадовало Шаганова, но он не стал торопиться с докладом в Центр и, якобы для порядка, поручил секретчику ещё раз всё проверить.

Встреча подполковника Шаганова с прапорщиком Жуком состоялась в госпитальной палате для находящихся под арестом военнослужащих. Она зорко охранялась нарядом милиции, у входа постоянно дежурил постовой, к арестованному периодически наведывался специально назначенный для этого сотрудник. Когда Алексей Васильевич открыл в неё дверь, в глаза сразу же бросилась свежевыкрашенная белым решётка на большом светлом окне. Она делила свет на ровные квадратики, и казалось, что это какой-то незамысловатый узор, украшающий оконный проём.

В воздухе витал специфический запах медикаментов, присущий таким местам. Единственная кровать, расположенная по центру, была оборудована креплением, по виду напоминающим маленькую виселицу, а в качестве казнённого на ней болталась облачённая в белоснежный гипс нога прапорщика.

Дядю Пашу было трудно узнать. За одну ночь из пышущего здоровьем жизнерадостного крепыша он превратился в безжалостно истерзанного жизнью горемыку. Осунувшееся лицо с чёрно-синей щетиной, глубоко запавшие глаза в обрамлении тёмных кругов, еле заметная полоска тонких обескровленных губ делали его похожим на утомлённого годами старца.

Шаганов, не ожидая приглашения, присел на прикрученный к полу табурет и поправил слегка сползший с плеча белый больничный халат. Со стороны могло показаться, что он просто навещает заболевшего товарища, сейчас достанет из саквояжа нехитрые гостинцы и, с улыбкой преодолевая слабые возражения, водрузит всё принесённое на прикроватную тумбочку. Но вместо яблок и бутербродов из портфеля был извлечён толстый рабочий блокнот и простая шариковая ручка.

Алексей Васильевич был настроен решительно. Только что он навестил своего помощника, пережившего ночью операцию по извлечению пули из левого плеча. Баллистическая экспертиза, оперативно проведённая с помощью Шерстнёва в военной прокуратуре, показала, что выстрел был произведён с расстояния десяти-пятнадцати метров. Но самое главное — пуля выпущена из пистолета, пропавшего два года назад во время учений округа. Оружие долгое время принадлежало офицеру управления и имело характерный дефект в глубине ствола, неизменно оставляющий след на выпущенных из него пулях.

Участие огнестрельного оружия значительно осложняло дело, так как направляло его в официальное русло. Теперь руководству придётся докладывать всё как на духу, при этом подробно объяснять причину участия военной контрразведки во всех этих полумистических событиях. Эх, готовься, Алексей Васильевич, к служебному расследованию, которое, конечно же, поручат Дятлову. И не трудно догадаться, что всё это закончится уходом подполковника Шаганова в запас.

Они впервые за всё долгое время знакомства не поздоровались друг с другом, хотя дядя Паша открыл было рот, но, как только столкнулся с холодным взглядом подполковника, плотно сомкнул губы.

Он понял, что уже никогда не будет прощён, и сразу же свыкся с этой реальностью. Его тусклый, безразличный взгляд устремился куда-то ввысь, сквозь прутья оконной решётки.

— Скажите, прапорщик, — приступил к допросу Шаганов, — каким образом и от кого вам стало известно о похищении карты военнослужащим воинской части, в которой вы проходите военную службу?

— От прапорщика Урбонаса, — после недолгой паузы безразличным тоном ответил Жук. — А ему об этом рассказал солдат, помещённый в пятнадцатую камеру гауптвахты… как же его… ах да, Синяков.

— Что именно вам рассказал прапорщик Урбонас? — твёрдо прозвучал второй вопрос. Шаганов говорил до предела жёстко, внимательно глядя в глаза дяде Паше.

— А то, что весь этот спектакль срежиссировал подполковник Маланчук. Когда он нашёл среди наших военнослужащих профессионального водолаза, то пообещал тому солидную долю от найденного клада. Лейтенант Майский — фанатичный кладоискатель — сразу клюнул на приманку и без промедления в буквальном смысле ушёл под воду. Но перед этим, чтобы без толку не пахать носом речное дно, запросил карту глубин. Тогда ушлый Маланчук и придумал сценарий похищения. Имея служебный доступ к секретному отделению, он изъял с хранения комплект листов для рабочей карты. Маланчук часто так делал перед учениями, штабными тренировками и полевыми выходами. А затем поручил чертёжнику Синякову к утру нанести на склеенную из полученных в «секретке» листов карту учебную обстановку, согласно замыслу предстоящих манёвров.

Чертёжник, конечно же, не был посвящён в эту схему, его использовали вслепую. Всё было грациозно разыграно, когда Майский заступил помощником дежурного по воинской части. Синяков, как обычно, после отбоя притащил склеенную из отдельных листов топографическую карту в ленинскую комнату. Но как только нанёс обстановку, среди ночи его вызвал к себе якобы для уточнения задачи специально задержавшийся на службе Маланчук. Когда же солдат вернулся, чтобы завершить работу, карты в комнате не обнаружил. На столе пёстрой россыпью валялись цветные карандаши и ножик для их заточки. В его отсутствие в подразделение якобы для проверки соблюдения распорядка дня заходил помдеж[46] лейтенант Майский и, пока Маланчук отвлекал солдата, похитил карту, сложив её в несколько раз и засунув под бушлат за пазуху. Когда на следующее утро Синяков доложил Маланчуку о пропаже, тот изобразил ярость и спрятал солдата, пока суд да дело, на гауптвахту, якобы за нарушение распорядка дня. Вроде и не придерёшься — Синяков действительно совершил нарушение, работая после отбоя, вот только не по своей воле…

Дядя Паша сделал паузу и окинул тоскливым взглядом загипсованную ногу.

— Кто стрелял в Михайлова? — голос Шаганова звучал холодным металлом.

— Этого я знать не могу, — невозмутимо ответил прапорщик, — ей-богу, не ведаю. Всё, что знаю о краже карты, я рассказал, а остальное вам известно и без меня.

— Далеко не всё мне известно, хоть о том, что вы рассказали, я и сам додумался, тем более это было несложно сделать.

— Не сомневаюсь, — еле слышно промолвил дядя Паша и вдруг взорвался, как разбуженный вулкан: — Не могу я так, Алексеевич! Не могу! Если хочешь по душам поговорить, чтобы нутро своё я наизнанку перед тобой вывернул, как раньше бывало, давай хоть изобразим, что не враги мы друг другу. А когда я тебе всё как на духу расскажу, то поймёшь ты, что не враги!

Шаганов достал из кармана брюк смятую пачку «Орбиты», неспешно закурил. Жуку, вопреки давней привычке, сигарету не предложил. Прошло несколько долгих, томительных минут, прежде чем он заговорил снова:

— Не умею я, Павел Павлович, притворяться, ты уж прости. Здорово ты мне насолил, да и не только мне. Ты волен вести себя, как желаешь, но от меня потворства не жди.

Дядя Паша с пониманием кивнул и уже не таким официальным тоном произнёс:

— Дурак твой лейтенант, — он снова покосился на загипсованную ногу. — Полный дурак, молодой и глупый. Алчность его сгубила, не жалко его. Другим в назидание, чтоб каждый такой остолоп знал — алчность губит. Сразу скажу, всё равно ведь спросишь: нет там давно никаких сокровищ. Был фонд, да весь сплыл. Помнишь ту историю о забайкальских ревизорах, грабивших продсклады? Так вот, здесь точно так, как под копирку. Вывозили сто последних лет из-под реки золото порциями под разные, порой высосанные из пальца нужды. С виду всё было законно: письменное повеление генерала о необходимости финансирования чего-то, заверенное его личной подписью и скреплённое сургучной печатью, — не придерёшься. Фонд больше по известным причинам не пополнялся и постепенно исчез. Последний ящик с пятью килограммами золота в слитках, согласно записи в журнале, вывез в 1943 году некий немецкий предприниматель по имени Карл Курт.

Если что, я к этому разграблению никакого отношения не имею. Журнал этот у меня хранится и пухлая папка с расписками на разных языках, даже на фарси. Мне в 1982 году уже досталась совершенно пустая комната под рекой с известным тебе тайником. Стерёг я лишь святыню! А лейтенант с подачи Маланчука, будь он неладен, рьяно принялся искать клад, да ещё солдата желторотого вопреки воле его к этому привлёк. Не ровен час, подобрались бы они к книге, как она там называется.

— Vita aeterna, — напомнил Шаганов. — Ты хоть знаешь, что это за книга?

— Конечно же, знаю, Алексей Васильевич, — ответил прапорщик. — Да не для нашего с тобой она ума. Не лезь туда, Лёша, Христом Богом тебя прошу. Не лезь!

— Поздно, Паша, уже залез, — он поймал на себе лютый взгляд дяди Паши, но спокойно, как умел это делать, продолжил беседу: — Что с лейтенантом и солдатом?

— Живы они, живы, не моргай так! Я ведь это образно говорю о лейтенанте, хотя, думаю, погоны с него снимут. Вместе с солдатиком он живёт на деревенских харчах в деревне Заполье Кличевского района, в доме моей покойной тётки. Присматривает за ними мой человек из дальней родни. Отпустит он их восвояси, как только надобность в том отпадёт. И карту эту скандальную, что дурак этот похитил, уже нашли. В «секретке» она, можешь своему руководству доложить и убывать с чистой совестью в отпуск.

— А ну-ка, разъясни, дядя Паша! А то не успеваю я за твоими мыслями, — уже не попросил, а потребовал Шаганов.

Дядя Паша тяжело вздохнул и продолжил:

— С виду клоунада какая-то, но привык я опасность в каждом таком действии видеть. А согласно уставу, писанному для хранителя, любую опасность для охраняемой тайны надлежит устранять незамедлительно. Я сообщил, куда надо, и мне напомнили про устав. Но не буду же я молодых хлопцев жизни лишать, даже за Vita aeterna. Припугнул каждого, как следует, сказал, что убью всенепременно, солдату из 15-й камеры на гауптвахте даже шептуна в лице этого недоумка Урбонаса подослал. Он его тайным ходом через свою каморку и вывел. А ход тот аккурат из святилища под рекой в лесок и выводит. А там уж я на «запорожце» его подхватил и в деревеньку целёхонького доставил.

Лейтенанта же я подкараулил ночью на берегу, как только он из воды выбрался. Припугнул я этого «ихтиандра». Так он, не снимая гидрокостюма, ко мне в машину, как сурок, забился. Для пущей убедительности по зубам ему пару раз съездил. Стонал потом он всю дорогу, как девка. Слабак! Завтра к вечеру я их планировал подобру-поздорову к мамкам да бабам отпустить. Вот ведь загвоздка вышла — не отпустят их без меня.

— А почему именно завтра? Ни вчера, ни через неделю? Почему?! — поинтересовался Алексей Васильевич.

— Пытай меня, Васильевич, — не скажу, — твёрдо ответил дядя Паша, — иначе меня из-под земли достанут. А потом и родню мою в четвёртом колене. Ты же знаешь, у меня жена, дети и тёща на руках… тяжелобольная.

Почуяв металл в голосе прапорщика, Шаганов понял, что давить на него в этом вопросе бесполезно, — дядю Пашу он за время их знакомства изучил хорошо. И в своей спокойной манере произнёс:

— Ладно, дядя Паша, сам дознаюсь, ты же меня знаешь.

Он видел, как забегали желваки на небритом лице прапорщика. Тот здорово волновался, и Алексей Васильевич догадался, что секрет, который скрывает Жук, очень дорог не только ему, но и кому-то более важному и более опасному в этой игре.

С этой минуты мозг Шаганова подключился к разгадыванию ещё одного ребуса. Слушая вполуха дядю Пашу, он мысленно всматривался в прошедшие события вокруг тайны иезуитов и один за другим задавал себе вопросы: «Что должно произойти завтра?», «Что так тщательно скрывает от меня дядя Паша?», «И почему скрывает?». Начальство в Минске ждёт его с подробным докладом по этому делу. Но это его уже не волновало. Карта обнаружена и возвращена на место, пусть даже не его руками, но благодаря организованным оперативным мероприятиям. Пропавшие люди — он был уверен — в ближайшее время окажутся дома. Теперь с ними пусть разбираются отцы-командиры.

Но на душе тяжёлым камнем лежало чувство незавершённости этого странного дела. Генералу он непременно доложит всё, что нужно доложить. И комар носа не подточит, но это всё не то, не то… Что же произойдёт завтра? «Думай, Шаганов, думай! Думай так, как тебя учили, Лёша, и как ты умеешь!» — приказывал он себе мысленно, одновременно внимая словам дяди Паши.

А тот снова глянул на загипсованную ногу, как будто на что-то чужеродное и незнакомое.

— Ты забери меня отсюда, Алексей Васильевич. Лучше уж в СИЗО. С детства не люблю больницы. Помню, когда был маленький, лечил желтуху в Морзоновке и ни за что ни про что получил по морде от вечно пьяной санитарки. Я и сейчас жду, что вот-вот мне опять кто-то врежет. Хотя теперь вроде и есть за что…

Шаганов молчал — чувствовал, что дяде Паше надо выговориться и что он будет предельно откровенен с ним. И именно в эти минуты Алексей Васильевич, наконец, притронется к той большой, окрашенной людской кровью тайне, что всё это время ускользала от него, пряталась за многими, вроде бы не связанными друг с другом событиями. И сейчас перед ним на госпитальной койке находится тот, кто долгое время был в центре всех этих событий, рьяно оберегая эту самую тайну от вероломства непосвящённых в неё.

— Я уважаю тебя, Шаганов. С той самой минуты, как в ЗабВО спас ты мою семью от позора. Да… Ты тогда один не в пример своим коллегам не побоялся высокого руководства, разобрался и всю правду на тарелочке перед начальством выложил. Хоть и неудобной эта правда для него была. Я уже тогда решил, что по гроб жизни буду тебе благодарен за честность твою. Ты настоящий, Шаганов, без фальши и чванства, присущих многим начальствующим. Тебе, Лёша, надо бы детей в школе учить, как быть честными и не замарать совесть свою трусостью, подлостью и малодушием.

— Что же ты, дядя Паша, сам этому детей не учишь, а в злодеи записался? — не сдержался Алексей Васильевич: вырвалась наружу боль, накопившаяся за прошедшую ночь. Он до последнего отказывался верить в то, что человек, который был долгое время рядом и которому вопреки своим профессиональным принципам безраздельно доверял, вступил с ним в непримиримую схватку. А ещё в глубине души ему было обидно за то, что профессиональное чутьё, которым он всегда гордился и за которое его ценило начальство, неожиданно задремало и, проснувшись слишком поздно, чуть было его не подвело. И в эту чистенькую госпитальную палату с белыми решётками на окнах и высоким потолком он пришёл с твёрдым убеждением, что сейчас в поисках правды расставит всё по своим местам.

Дядя Паша, услышав вопрос, в болезненной судороге сморщил лицо и сразу же просветлел взглядом, заметив желтогрудую синичку, клюющую хлебную корку на подоконнике.

— Зря ты так, Алексей Васильевич. Я себя злодеем не считаю, так же как не считает себя убийцей часовой, устранивший злоумышленников, покусившихся на охраняемый им объект.

— Так ты, дядя Паша, часовой? — спросил Шаганов. Он не отрывал от прапорщика взгляда, боясь упустить любую мельчайшую подробность из сказанного, понимая, что каждое произнесённое сейчас слово имеет значение.

— Так точно, товарищ подполковник, я и есть часовой!

— Кто же тебя таковым назначил?

— Генерал Общества Иисуса Станислав Черневич, царствие ему небесное.

— Не темни, дядя Паша! Мы же с тобой договаривались! — вспылил Шаганов.

— Помилуй Бог, Алексей Васильевич! Всё излагаю тебе как на духу! — дядя Паша тоже повысил голос, но сразу же почти шёпотом произнёс: — Ты же знаешь, Шаганов, мне уже терять нечего. Я даже к смерти готов и на вечную жизнь не претендую. Пост свой со дня на день сдам навсегда. То, что я тебе сейчас скажу, уже ничего не изменит. Так что не серчай, подполковник. Я тебе только добра желаю, а потому всё как на духу поведаю. Ты только забери меня отсюда. Не могу я воздухом больничным дышать.

— Уточню свой вопрос, — продолжил допрос Шаганов. — В Михайлова в музее стрелял Урбонас? — Шаганов был уверен в ответе, тем более Михайлов перед тем, как потерять сознание, успел запечатлеть взглядом облик начальника гауптвахты, исчезающий через открытый настежь вход в дождливой ночи. Но Жук не подтвердил его предположение.

— Не думаю… — ответил дядя Паша. — На него это не похоже. Урбонас в этом деле никто — раб послушный, грезящий о высоком.

— Значит, и стрелял он! — уверенно произнёс Шаганов, взглянул на часы и, не попрощавшись, вышел.

Через полчаса в горисполкоме должно было состояться очередное совещание, посвящённое предстоящему городскому празднику.